Кирпичи и скрепки

1 сентября. Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь щель в шторах, заливая комнату Стёпы тёплым светом. Он открыл глаза ровно в шесть и несколько секунд лежал без движения, окидывая взглядом незнакомый потолок. Тишина. Давно его утро не было таким… безмятежным. Не было слышно звона кастрюль с кухни, сопения сестрёнки на соседней кровати, привычного бытового гула. Линейка в девять. Мысль об этом окончательно прогнала остатки сна. Стоило только поворочаться, пытаясь поймать ускользающую дремоту, как стало ясно — больше не уснуть. Собравшись с силами, он поднялся с дивана, его босые ноги утонули в прохладном ворсе ковра. Проходя по коридору мимо комнаты Лёши, он услышал оглушительный, назойливый трезвон. Будильник за стеной разрывался с завидным упорством. Степан приостановился, потом тихонько приоткрыл дверь. В комнате царил полумрак. На кровати, уткнувшись лицом в подушку и задрав ногами одеяло, лежал Алексей. Его рука беспомощно шарила по прикроватной тумбе, пытаясь нащупать источник шума. Пальцы нашли телефон, шлёпнули по экрану. Трезвон прекратился. Наступила блаженная тишина. Ровно на минуту. Потом всё началось снова. И снова было проигнорировано. Степан вздохнул, подошёл к кровати и осторожно потряс друга за плечо. — Лёх, подъём. В ответ послышалось лишь неразборчивое, сонное бурчание, больше похожее на рычание: «Отъебись… дай поспать…». Терпение Степана лопнуло. Он сгрёб с кровати большую подушку и со всей своей богатырской дури швырнул ею в неподвижное тело. — Ты, дебила кусок, нахера будильник ставишь, если не встаёшь, а?! Из-под подушки раздался приглушённый, но отборный мат. Довольный произведённым эффектом, Степан развернулся и величественной походкой победителя удалился в ванную, оставив Лёшу разбираться с последствиями своего непробуждения. Из-под одеяла, придавленного подушкой, донесся новый виток сонной, но уже куда более осмысленной брани. Степан, не оборачиваясь, лишь усмехнулся уголком губ и захлопнул за собой дверь ванной. Звук льющейся воды должен был стать последним и неоспоримым аргументом. Когда он вернулся, освежённый и бодрый, в комнате Лёши уже горел свет. Сам виновник торжества сидел на краю кровати, сгорбившись, с взъерошенными волосами и взглядом, полным вселенской скорби и ненависти к миру, который начинается так рано. Он бессмысленно тыкался пальцем в экран телефона, пытаясь выключить будильник, который уже и не звонил. — Жив ещё? — проворчал Степан, проходя в коридор. Из комнаты донёсся нечленораздельный стон. На кухне Степан уже хозяйничал вовсю. Достал из холодильника мамины котлеты, разогревал на сковородке, заваривал крепкий чай в большом заварочном чайнике -тот самый, «чтобы глаза продёрлись», как говорила тётя Оля. Запах еды медленно, но верно, начал выманивать Лёшу из берлоги. Тот появился на пороге кухни минут через десять, бледный, почти прозрачный, но уже одетый в относительно чистые джинсы и футболку. Волосы были мокрыми. — На, -Степан без лишних слов сунул ему в руки кружку с тёмной крепкой заваркой, — Пей. Лёха молча сделал большой глоток, поморщился от горечи, но через секунду его лицо начало понемногу приобретать человеческое выражение. — Ты… ты всегда такой бодрый с утра? — хрипло спросил он, смотря на Степана, который уже накладывал на тарелки гречку с котлетами. — Армия, — коротко бросил Степан. — Привычка. Да и спать тут… тихо. Они позавтракали почти молча, под мерное тиканье часов на стене и тупые звуки из тиктока. Предрассветная злоба Лёши постепенно растворялась в крепком чае и сытном завтраке. Он даже украдкой улыбнулся, когда Степан протянул ему свой полуразбитый телефон с открытым расписанием. — Я сегодня в первую смену учусь, завтра во вторую. Смотри, не проспи пары потом. Я тебя будить не буду, — пошутил Степан. — Буди, — неожиданно попросил Лёша, глядя в стол, — А то… сам не всегда слышу. Степан кивнул, его взгляд скользнул по другу, наконец-то обретавшему черты разумного существа, а затем устремился к окну. За стеклом город медленно просыпался: первые лучи солнца золотили крыши многоэтажек, а уличный шум начинал свой неспешный утренний разговор. До линейки оставалось еще достаточно времени, и Стёпа, уже почти готовый, в последний раз плюхнулся в потрёпанное кресло, стоявшее в коридоре. Потрескавшийся экран его телефона озарился короткими, бессмысленными роликами, которые он листал с отсутствующим видом, уставившись в него с лицом, выражавшим глубокомыслие депутата на скучном заседании. Залипнув на очередную драму с реддита, он лишь краем глаза заметил мельтешение перед большим зеркалом в прихожей. Лёша кружился перед своим отражением, и его движения были полны сосредоточенной грации. Степан медленно оторвался от экрана, подняв глаза, и картина предстала перед ним во всей своей красе. Лёша, склонив голову набок, с забавной серьезностью наносил на свои русые волосы невидимые слои какого-то уходового спрея. Облако мельчайших благоухающих капель окутало его, переливаясь в утреннем свете. Затем в его ловких пальцах ожила небольшая плойка-щипцы. Он бережно захватывал тонкие пряди, и с легким шипением завивал самые кончики, создавая мягкие, небрежные локоны. — Ты че делаешь? — пробормотал Степан, приподняв густую, темную бровь. В его низком, хрипловатом голосе звучала смесь любопытства и легкого презрения. — Волосы укладываю, — простодушно, даже не оборачиваясь, ответил Лёша, полностью поглощенный сотворением идеальной прически. Его янтарные глаза были прищурены от сосредоточенности. — Тьфу ты! — фыркнул Степан, с откровенным неодобрением наблюдая за этим представлением, — Патлы отрастил. Тебе нужен этот геморрой? Утром встать на полтора часа раньше, ради… этого? Лёша на секунду оторвался от зеркала, встретившись с ним взглядом в отражении. На его миловидном лице играла уверенная, чуть самовлюбленная улыбка. — Девочкам нравятся патлатые, — заявил он с непоколебимой уверенностью, — А не ежи. Степан медленно, с театральным достоинством, поднялся с кресла. Его мощная фигура заслонила свет. — Это щас в мой огород камень? — спросил он, делая шаг вперед, взглядом намекая на свою собственную стриженную под ноль голову, где уже пробивалась темная, колючая щетина. Лёха, наконец закончив с очередной прядью, повернулся к нему лицом. — Нет, — покачал он головой, и уложенные волосы мягко колыхнулись. — Это не камень. Это тренд. И горькая правда жизни, брат. Тишина в прихожей повисла на мгновение, густая и наэлектризованная, как воздух перед грозой. Степан стоял, подпирая косяк дверного проема, и его мощная фигура казалась еще больше в тесном пространстве. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. — Горькая правда, — медленно, с наслаждением растягивая слова, повторил он. Его низкий голос пророкотал, напоминая отдаленный гром, — Ну, раз уж ты такой знаток женских сердец и трендов…- он сделал шаг вперед, и Лёша инстинктивно отступил на полшага, наткнувшись спиной на край тумбочки. Но в глазах Степана не было угрозы — лишь озорной огонек, — …То объясни мне, о великий стилист, — Степан жестом, широким и неторопливым, обвел пространство вокруг головы друга, — этот… этот «паутинный кокон». Это чтобы девчонок ловить? Лёха попытался сохранить невозмутимость, но щеки его предательски порозовели от стыда. — Это чтобы нравиться, дерево неотесанное, — парировал он, стараясь придать голосу прежнюю легкость, но сдавленный смешок выдавал его, — Эстетика. Тебе тоже советую попробовать. Степан громко хмыкнул, и звук этот был похож на треск ломающегося сучка. — Мне бы твои заботы, — проворчал он, но уже смягчаясь. Его взгляд скользнул по аккуратно уложенным волосам друга, и в нем мелькнуло что-то похожее на смутное понимание, — Ладно, красавчик. Только смотри, на линейке чтоб ветром не снесло. Лёша, наконец выпущенный из ловушки, с облегчением выдохнул и, бросил последний оценивающий взгляд в зеркало. — Завидуй молча, ежовое отродье, — бросил он уже с привычной дерзостью, пряча улыбку в воротник, — Завидуй молча. Стёпа замер перед зеркалом в прихожей. Его пальцы, грубые и привыкшие к работе, с неожиданной робостью скользнули по ткани белой рубашки. Она была не просто почти новой — она была реликвией. Это была рубашка его отца. Та самая, в которой он стоял под венцом с матерью Стёпы, молодой, улыбающийся, с глазами, полными надежды, которую потом растопчет жизнь. Отец купил её на свою свадьбу — самый важный день в его жизни. А после надевал всего несколько раз на самые особые случаи. Степан вдохнул, и ему почудился в ткани слабый, угасший запах отцовского одеколона, смешанный с запахом нафталина из шкафа. Рубашка сидела на его могучей фигуре иначе, чем на отце — плечи были шире, грудь колесом, и ткань натягивалась, храня в памяти о другого человека, более хрупкого и не такого угловатого. «Видел бы ты меня сегодня…» — пронеслось в голове. Но мысли не суждено было закончиться. Что бы он сказал? Что бы сделал? Потрепал бы по голове, как в детстве? Обнял бы? Пожал бы руку? Ответа не было. Только тихая, щемящая грусть в глубине собственного отражения. Он резко отвернулся, стряхивая с себя наваждение. Выйдя из квартиры, он захлопнул дверь с тихим щелчком, не застав того, как Лёша вставляет сверкающую сережку в правое ухо. Утренний воздух встретил его прохладной ладонью, пахнущей прелой листвой и далёким дымком. До автобусной остановки — пять минут неспешным шагом. Он шёл, чувствуя на себе любопытные взгляды. Остановка была пустынна. Он прислонился к холодной стеклянной стенке, достал из кармана свёрнутые в тугой узелок проводные наушники. Распутал их, вставил в уши. Мир вокруг мгновенно отступил, растворившись в чётком, настойчивом бите и бархатном басе. Подъехал автобус, устало хрипя и выпуская клуб выхлопного дыма. Стёпа вошёл, нашёл свободное место у окна и уставился в убегающий пейзаж. Спальные районы сменялись промзонами, серые гаражи уступали место жёлтым полям с одинокими берёзами. Целая вечность в пути. Он не видел ни уродливых панелек, ни грязных обочин. Он видел отражение своего лица в стекле. Музыка лилась в ушах, отгораживая его от ворчания кондуктора, от ссоры подростков на заднем сиденье, от всего мира. Он был полностью один, но в этом одиночестве не было тоски. Автобус с шипением опустился на остановке прямо напротив массивных кованых ворот университета. Стёпа вышел, и его на мгновение ослепило не только сентябрьское солнце, но и само зрелище. Перед ним кипел живой, шумный муравейник. Море молодых, взволнованных лиц. Девчонки при параде, и парни в строгих костюмах, смущённо поправляющие галстуки. Родители с сияющими, немного влажными глазами, нацелившие камеры смартфонов. Воздух звенел от смеха, возбуждённых голосов, музыки, льющейся из установленных колонок. Стёпа на секунду затерялся в этой толпе. Его простая белая рубашка и чёрные брюки показались ему убогими на фоне нарядных платьев и пиджаков. Он двинулся в потоке людей к главному входу, где уже была сооружена сцена с микрофонами и растяжкой «День знаний». Его грубоватая, высокая фигура выделялась среди толпы, и на него оборачивались. Он старался не смотреть ни на кого, уставившись в спину впереди идущего парня. Дальше как в тумане. Кое-как нашел свою группу, куратора, оказался в последнем ряду, прослушал начало и обращение к другим специальностям. Очнулся он только когда на трибуну поднялось начальство — люди в форме с генеральскими погонами, с лицами, высеченными из гранита опыта и власти. Речь была не о «светлом будущем» вообще. Она была о долге. О чести. Об ответственности, которая ляжет на их плечи. О том, что право носить погоны нужно ежедневно доказывать. Стёпа слушал, впитывая каждое слово. Его взгляд упал на собственные руки. Большие, с широкими ладонями, со следами заживших ссадин и мозолями. Руки, в которых когда-нибудь будет чья-то жизнь. Служить. Его отец… он бы был горд за выбор сына. Линейка закончилась. Стёпа шёл в потоке людей, стараясь не отстать от своих, но толпа была плотной и неуправляемой. Внезапно кто-то сильно толкнул его в спину, он по инерции сделал неловкий шаг вперёд и чуть не снес с ног хрупкую фигурку, мелькнувшую перед ним. Сработал рефлекс — его мощная рука молнией метнулась вперёд и схватила девушку за плечо, жёстко стабилизируя её, чтобы она не шлёпнулась на асфальт. Как только её чёрные шпильки обрели устойчивость, последовал резкий, оглушительный хлопок — она с силой шлёпнула его по руке, заставляя отпустить захват. — Ты че, фраер ссаный, попутал? — её голос, пронзительный и резкий, прорезал гул толпы. Стёпа окинул её беглым, оценивающим взглядом. На вид — лет 18-19. Русые волосы, густые и длинные, явно нарощенные, идеальными волнами спадали на плечи. Карие глаза, подчеркнутые густым слоем туши и стрелками, смотрели на него с вызывающей яростью. Но больше всего бросались в глаза губы — неестественно большие, будто распухшие от укуса пчелы, алые от матовой помады. — Ещё раз тронешь я те яйца с корнем вырву и кошелек с них сделаю, понял? -выпалила она, тыча в него острым маникюром. Стёпа холодно, почти безразлично посмотрел на неё. Вся эта бутафорская, накладная красота, этот дешёвый пафос и гоповская угроза вызвали в нём лишь лёгкую брезгливость. Он молча, едва заметно кивнул, будто отмахнувшись от назойливой мухи, и бросил себе под нос, тихо, но так, чтобы она услышала: — Во дура. И пошёл дальше, не оборачиваясь, растворяясь в толпе однокурсников. «Баба же, че с неё взять» — промелькнуло у него в голове с снисходительным спокойствием человека, который уже видел в жизни куда более серьёзные угрозы, чем истерика разряженной куклы с нарощенными ресницами. Её визгливый голос тут же потонул в общем гуле. Визгливый голос и алые губы остались позади, как назойливая реклама, мелькнувшая за окном автобуса. Стёпа даже не напрягся. В армии учили не обращать внимания на словесный шум — главное, чтобы руки не поднимали. А тут и руки были ни к чему — пустая трескотня. Он догнал своих, влился в строй. Рядом шагал коренастый парень с умными, внимательными глазами, который кивнул Стёпе в знак поддержки. — Ничего, бывает, — тихо сказал сосед, — Здесь таких «принцесс» хватает. Думают, если папа генерал, то им всё можно. Меня Миша зовут. — Степан, — кивнул парень, отводя глаза в сторону. Ему было всё равно, чья она дочь. Его принципы были просты: не лезь — и не получишь. А эта полезла первой. Он, вообще-то, помочь хотел. Стёпа выбрал последнюю парту у окна, отгородившись от мира широким проходом и потоком сентябрьского света. Деревянный стул слегка подался под его весом, издав противный скрип. Он откинулся на спинку, сложив руки на груди, и его взгляд стал отстранённым и острым одновременно, будто сканирующим местность. Рядом, с тихим шорохом, опустился Миша — его новый приятель, с умными, спокойными глазами. Молчаливое присутствие другого человека было комфортным, не требующим слов. Мысленным ластиком он стёр утреннюю сцену с истеричной девушкой. Она растворилась, как мелкая рябь на воде, не оставив и следа. Перед ним теперь лежало главное — учёба и будущая служба. Всё остальное было лишь шумом, не заслуживающим его энергии. Его внимание скользнуло через две парты вперёд, где с изящным щелчком каблуков устроилась та самая расфуфыренная кукла. Он молча поморщился. Преподаватель, седой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, после долгой прелюдии в виде знакомства, начал перекличку. Его голос был ровным, без эмоций. — Давидюк? — Здесь! — Дорохова? — Здесь! — Ефремов? — Здесь! И вот наступила его очередь. Преподаватель запнулся, пробежавшись глазами по списку. — Ж… Жук? — он поднял взгляд, отсканировав аудиторию. — Тут! — Стёпа поднял руку Преподаватель ехидно хмыкнул, будто оценив краткость ответа, и двинулся дальше. Но Стёпа уже почувствовал на себе колкий, прожигающий взгляд. Он медленно повёл глазами по аудитории и встретился взглядом с той самой девушкой. Она, пойманная на месте, смущённо хмыкнула и резко отвернулась, делая вид, что изучает узор на парте. В течение пары он не раз ловил её взгляд — быстрый, украдкой брошенный из-за плеча соседа. Она рассматривала его лицо, широкие плечи, собранность. Её любопытство было уже без злобы, но с лёгким вызовом. — Латипова? — Здесь! — её голос прозвучал чуть громче, чем у других. «Латипова», — мысленно зафиксировал Стёпа. Теперь у неё была фамилия. Пары прошли размеренно, почти медитативно. Преподаватели задавали общие вопросы, на которые не требовалось глубоких размышлений — лишь собранности и внимания. Три пары пролетели незаметно. Уже направляясь к выходу, Стёпа услышал за спиной быстрые, уверенные шаги, отмеченные звонким цоканьем каблуков. Он не обернулся, но замедлил ход. — Эй, Жук! — её голосок, теперь без истеричных нот, прозвучал прямо за его спиной. Он остановился и медленно развернулся. Перед ним стояла она — всё так же яркая, с алыми губами и густыми ресницами, но теперь её поза была менее воинственной, а взгляд — сложным миксом смущения и любопытства. Она, задрав подбородок, смотрела на него свысока, хотя он был на голову выше. — Ты… Утром… Ты же не распускал руки, да? — она произнесла это скорее утверждением, чем вопросом, и быстро добавила: — Извини, я слишком остро отреагировала. Она сделала паузу, будто оценивая его реакцию, затем чуть смягчилась. — Меня Ксюша зовут… — и, подчеркнуто официально, с лёгкой насмешкой в голосе, добавила: — Для тебя — Ксения Александровна. Спасибо, что не дал упасть. Стёпа стоял неподвижно, его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз что-то дрогнуло — тень удивления, может, даже лёгкого уважения к её прямоте. Он кивнул, коротко и сдержанно. — Степан, — представился он просто, — Не за что. В толкучке всякое бывает. Его голос был низким, спокойным, без намёка на эмоции, но все же он вежливо улыбнулся и отправился дальше в путь.