Кирпичи и скрепки

Тишина на кухне была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь тихим потрескиванием остывающего чайника и редким звонком ложки о керамику. Полумрак, спасаемый одинокой лампочкой, сглаживал острые углы и прятал суровость в чертах Стёпы. По своему обыкновению он заварил пакетик зеленого чая, бросил в кружку один кубик сахара и половинку лимона, себе же налил просто воды Он сидел за столом, а взгляд был прикован к другу, который сейчас курил на балконе, дабы успокоиться после кошмара. Закончив ритуал, Лёша устало вздохнул и уселся рядом на табуретку. Он сидел, сгорбившись над своей кружкой, словно пытаясь спрятаться в складках своей серой толстовки. Пар от чая окутывал его бледное лицо. Стёпа наблюдал за другом. За тем, как его длинные, тёмные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки, как пальцы с обкусанными ногтями нервно теребят рукав толстовки. Он видел не того лощёного филолога-сердцееда, а того самого Лёшку, с которым когда-то делил одну парту и кучу тайн об их детских проделках. — Давно ты куришь? — разрезал тишину Стёпа. Алексей вздрогнул, оторвавшись от созерцания своих коленей. Он медленно почесал подбородок, выуживая ответ из глубины памяти. — Да где-то год назад начал, — начал он, его голос был едва уловим, — Одногруппники позвали к ним на хату съездить, там предложили одноразку попробовать. Ну, пара таких встреч и-и-и-и… я втянулся. — А че тогда сигареты куришь? — не отступал Стёпа. Лёха махнул рукой с той же усталой небрежностью. — Та ну, сигареты… Ты когда хочешь покурить — не можешь, надо на балкон идти или в курилку. А дудку из рук не выпускаешь. Я так, балуюсь, — он повторил это слово, словно пытаясь убедить в чём-то в первую очередь себя, — У меня нет зависимости. Брошу когда захочу. Стёпа молча смотрел на него. Его собственное лицо, закалённое армейской дисциплиной и ясными принципами, оставалось неподвижным, но в глазах плескалась буря — тревога, разочарование, жалость и гнев, смешанные воедино. Он видел эту ложь. Ложь самому себе. Он видел тонкую дрожь в пальцах, прижимающих кружку, тень на лице, которую не скрыть даже в полумраке. Он видел друга, который тонет на его глазах, и самое страшное было то, что тот сам не верил, что идёт ко дну. Но он сглотнул слова. Не стал читать нотаций. Не стал тыкать в лицо своим ЗОЖем и праведным гневом. Потому что сквозь запах табака и циничные шутки он всё ещё чувствовал слабый, едва уловимый запах детства. Того мальчишки, с которым они когда-то делили один велосипед на двоих. И этот мальчишка сейчас был так сильно напуган, что единственным щитом от мира выбрал яд и показное безразличие. — Пошли, я тебя уложу, — выдохнул Стёпа и поднялся с места, когда увидел, что чай был полностью выпит. Лёша, неожиданно смиренный, не стал язвить, не бросил колкости. Он лишь робко кивнул, поставил пустую кружку в раковину с тихим звоном и поплёлся за ним в полумрак коридора. Он улёгся в постель, уткнувшись лицом в подушку, ещё хранящую следы его недавнего бегства, и натянул одеяло до самого подбородка, пытаясь спрятаться от мира и от собственных кошмаров. Стёпа присел на край кровати, пружины под ним тихо застонали. Он сидел неподвижно, его мощная спина была устало сгорблена, а взгляд устремлённым в одну точку в полумраке. Единственным источником света был тусклый, размытый квадрат уличного фонаря, робко пробивавшийся сквозь щель в шторах. Ждать пришлось недолго. Дыхание Лёши быстро стало ровным и глубоким, тело обмякло, отпустив дневные зажимы. Но и сам Стёпа начал клевать носом, убаюканный тишиной и этой хрупкой атмосферой покоя. Собрав волю в кулак, он наклонился, чтобы убедиться — друг спит. Убедившись, он замер на секунду, а затем его рука, большая и грубая, с зажившими ссадинами на костяшках, медленно поднялась и легла на голову Лёши. Он нежно потрепал его по волосам. И тут его глаза, привыкшие ко всему, удивлённо округлились. Мягкие. Неожиданно мягкие. Шелковистые, как лепестки розы. Ощущение будто трогаешь сахарную вату, которая вот-вот растает от тепла пальцев. Осторожно, затаив дыхание, чтобы не нарушить хрупкий сон, он приподнял короткую прядь русых волос у самого виска. Не удержался. Наклонился ниже и глубоко, почти беззвучно, вдохнул. Пахло… вкусно. Чистотой, шампунем с какой-то шоколадной отдушкой и чем-то неуловимо своим, родным, лёшиным. Тем самым запахом, который он помнил с детства, но который теперь приобрёл взрослые ноты. Стёпа облегчённо выдохнул. По его телу, скованному дневным напряжением, разлилось тёплое, тягучее спокойствие. Внутри что-то щёлкнуло. Он медленно убрал руку, боясь спугнуть этот миг. Поднялся с кровати и на цыпочках вышел из комнаты, закрыв дверь без единого звука. Его собственная рука, только что касавшаяся волос Лёши, словно обожгла его. Он сжал ладонь в кулак, вдавливая ногти в кожу, пытаясь стереть это ощущение — эту шелковистую, сахарную мягкость. Стёпа вырос в мире, где всё было чётко, как строевая подготовка. Мужчина — защитник, добытчик, сила. Женщина — хранительница очага, нежность, слабость. И никаких полутонов. Никаких прикосновений к волосам другого мужчины, кроме как в драке. Никаких глубоких вдохов, ловящих чужой запах. Это было табу. Это было… не по понятиям. А внутри всё ещё щемило от этого щелчка. От этой щемящей нежности. В голове чётко, будто по уставу, щёлкнула команда: «Отставить!». Он физически ощутил, как его разум, выдрессированный годами, сам собой возвёл прочную стену между этим щемящим чувством и собой. «Давно не виделись, вот и отвык», — проговорил он вслух, и голос прозвучал глухо, но уверенно. Это было простое, ясное, железобетонное объяснение. Удобное. Безопасное. Оно не вызывало вопросов. Оно не требовало копания в себе. Просто — отвык. Ничего больше. Он плюхнулся на кровать, пружины громко заскрипели под его весом, нарушая тишину. Он уставился в потолок, сознательно гоняя прочь образ спящего Лёши, это ощущение шёлковых волос под пальцами, этот дурацкий, тёплый щелчок внутри. Всё было проще. Он устал. Армия, переезд, учёба. Нервы. Бабы давно не было. Вернее, не было вообще. Просто немного повёлся от усталости. Завтра всё встанет на свои места. Он снова будет тем самым Стёпой — крепким, надёжным, немного грубоватым, который знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Который не лезет в дебри непонятных чувств. Он перевернулся на бок, к стене, спиной к двери, за которой спал тот, кто это «щелчок» вызвал. Сжался калачиком, как бы защищаясь, и с силой закрыл глаза, приказывая себе заснуть. Приказывая забыть. И самое страшное было то, что приказ почти сработал. Разум подчинился. Утро ворвалось в комнату Стёпы резким, безжалостным лучом солнца, пробившимся сквозь щель в шторах. Парень вскочил с кровати одним движением, отряхивая остатки сна. Ночные мысли, те самые липкие и неуместные, были грубо отодвинуты и упакованы в дальний ящик сознания. Заперты на ключ. Стёпа принял контрастный душ, чтобы прочистить голову, выпил стакан холодной воды прямо из-под крана, почувствовав, как она обжигающе-ледяным потоком скатывается в пустой желудок. Бодрит. Резкий трезвон будильника за стеной врезался в утреннюю тишину, как нож. Стёпа, уже почти готовый, замер с застёгнутой наполовину рубашкой. Кулак его сжался сам по себе — армейский рефлекс на любой резкий звук. Но тут же послышался сонный, залитый свинцом мат, и напряжение спало. Всё в порядке. Обычный Лёха. Но что-то заставило его сделать пару шагов к двери и приоткрыть её. Комната была залита мягким утренним светом. Лёша спал, зарывшись лицом в подушку, пытаясь спрятаться от трезвона будильника. Одеяло давно слетело на пол, и солнечный луч упал на его почти обнаженное тело. Стёпа застыл на пороге, его дыхание перехватило. Лёша, всегда такой худощавый в мешковатых толстовках, оказался… рельефным. Свет лепил каждую мышцу на его теле — чёткие контуры плеч, упругие ягодицы. Стёпа нервно сглотнул. В горле пересохло. Он почувствовал, как по его собственному телу, затянутому в грубые джинсы, пробежала волна жара. Кровь ударила в виски, а ниже, в области паха, что-то напряглось, подалось вперёд, упруго натягивая ткань. Предательски, неумолимо, вопреки всем его установкам. Залипнув на несколько секунд? Слабо сказано. Он стоял, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от этой неожиданной картины. Его совесть, его воспитание, весь его консервативный мир кричали внутри него, задыхаясь под грузом внезапного… интереса. С диким усилием воли он оторвался, резко развернулся и, не подходя ближе, рявкнул с порога, голос его прозвучал хрипло и неестественно громко: — Лёх, подъём! Он не стал ждать ответа, почти выбежал обратно в коридор, прислонился спиной к прохладной стене и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Сердце колотилось как бешеное. «Утренний», — яростно затвердил он про себя, глядя в потолок. «Утренний чуть припоздал, со всеми ж бывает». Он судорожно поправил джинсы, стараясь скрыть выдавший его «объем», и быстрыми шагами направился на кухню, чтобы немного остыть. Стёпа стоял у раковины, судорожно глотая ледяную воду прямо из-под крана. Вода текла по подбородку, капала на рубашку, но он почти не чувствовал холода — лишь внутренний пожар, который нужно было срочно потушить. Он с силой провёл мокрой ладонью по лицу, стирая не только воду, но и сам образ, врезавшийся в память. Из комнаты Лёши донёсся шум — он наконец-то поднялся, что-то уронил, снова выругался. Обычные утренние звуки. Он появился на пороге кухни, всё такой же помятый, с торчащими в разные стороны волосами. Лёшка зевнул во весь рот, потянулся, и краешек его майки задрался, обнажив плоский живот. — Доброе… — прохрипел Лёша, потягиваясь, — Чай будет? — Уже готовлю, — буркнул Стёпа в ответ. — Ты сегодня какой-то слишком веселый. Че, тож кошмары снились? — Лёша, зевнув, полез за чашкой. — Типо того, — пробубнел Стёпа, закидывая очередной бутерброд в рот. — Да мне тож хуйня всякая снилась потом. Сюр такой, ей Богу! Уже не помню что, правда. Завтрак тек лениво, как густой мёд, под непрекращающийся поток Лёшиной болтовни. Он жестикулировал, разбрызгивая чай, смеялся своим звонким смехом и крошил хлеб, размазывая масло по краю тарелки. Его слова витали в воздухе, как блестящие пузыри, лопающиеся о каменную стену молчания Стёпы. Сам Стёпа сидел, сгорбившись над своей тарелкой с овсянкой, словно в её гуще были зашифрованы все вселенские тайны. Его ложка механически описывала круги, но до рта так и не доносила ни капли. Он чувствовал на себе взгляд Лёши — любопытный, цепкий. Потому он уставился в тарелку ещё упорнее, вжимая голову в плечи. Лёша, почувствовав неладное, прищурился. Его болтовня поутихла, сменившись настороженным изучением друга. Он видел напряжение в его мощных плечах, неестественную скованность движений. Что-то было не так. Картина не сходилась. И он начал осторожно прощупывать почву. — Я тебе говорю, Стёпк, — начал он снова, но уже без прежней беззаботности, а с лёгкой, испытующей ноткой, — заведи себе девчонку. Хоть на пару раз. Для настроения. Гарантирую — станет легче. Голова прочистится. Он ожидал отмашки, привычного ворчливого «отстань» или угрюмого молчания. Но вместо этого… Тишина. А потом… — А знаешь… — голос Стёпы прорвался сквозь сжатые зубы, — Ты прав. Слова повисли в воздухе, как свинцовые шары. Лёша замер. Кусок хлеба с маслом застыл на полпути ко рту. Его глаза, обычно такие насмешливые, округлились до нелепых размеров, выражая чистейшее, немое изумление. Он смотрел на Стёпу, будто тот внезапно заговорил на древнебасурманском. Даже сам Стёпа был ошеломлен. Он сидел, уставившись в свою овсянку с таким видом, будто только что услышал эти слова от кого-то другого. Его собственные губы были слегка приоткрыты от неверия. В комнате воцарилась оглушительная тишина, в которой был слышен лишь тикающий ходик на стене. — Чего? — выдавил Лёша наконец, и голос его прозвучал непривычно тихо, почти шёпотом. — Я… — он сглотнул, заставив себя встретиться с Лёшиным взглядом, и повторил уже с большей, вымученной уверенностью, — …имею в виду, что пора бы уже. Он отвёл глаза, снова уставившись в тарелку, но теперь уже не как в книгу ответов, а как в бездну, в которую только что прыгнул. Это была капитуляция. Лёха медленно, очень медленно прожевал свой хлеб, не отрывая от Стёпы пристального, изучающего взгляда. В его голове явно крутились шестерёнки, пытаясь сложить эту новую информацию с образом его всегда молчаливого, принципиального друга. — Ну… — наконец протянул он, и в его голосе снова появились знакомые нотки лёгкой насмешки, но теперь приглушённые, осторожные, — Вот это да, Стёпкан. Революция. А кого присмотрел? Может, ту самую, с яйцами? Латипову? Стёпа резко дернул головой, отрезая. — Нет. Не её, — его ответ прозвучал слишком быстро и слишком резко, — Я… просто к тому, что пора. В общем. Лёшка, все еще обескураженный, усмехнулся уголком губ. — Е-е-е-ебать, малый повзрослел. Мне чур самому первому рассказывай всё! Стёпка неловко усмехнулся и почесал затылок. — Да кому ж я еще расскажу… * * * Стёпа сидел за последней партой, ощущая на себе пристальный, неотрывный взгляд. Он старался не смотреть в ту сторону, уставившись в конспект с таким видом, будто разгадывал шифр особой важности. Но периферией зрения он видел, как Ксеня встаёт с места и, покачивая пышными бёдрами в обтягивающих джинсах, начинает своё движение через всю аудиторию к нему. Его спина непроизвольно выпрямилась, пальцы сжали ручку чуть крепче. Он чувствовал приближение как надвигающуюся грозу. Она оперлась ладонью о его стол, наклонившись чуть вперёд. Её губы, яркие от матовой помады, растянулись в наигранно-беспомощной улыбке. — Представляешь, я, кажется, себе вирус поймала и у меня винда слетела, — замурлыкала она, играя с кончиком своей толстой косы, — Хотела фильм скачать, представляешь? Ну только я так могу, — она сделала жалобное лицо, старательно изображая даму в беде, — Может, сегодня переустановишь? Я в долгу не останусь… Стёпа посмотрел на неё. Видел неестественный блеск в глазах, уловку, кричащую на каждом сантиметре её напускного кокетства. Внутри всё сжалось и от досады, и от лёгкой жалости. Он не хотел быть грубым, но и играть в эти игры не желал. — Винда? — переспросил он и почесал затылок, — Ох, Ксюх, я с компами не дружу. У меня там и своя-то тормозит. Попроси, может… Вадика? Он там шпехает будь здоров. На лице Ксении застыла маска. Её улыбка не исчезла, но стала напряжённой. — Вадика… Ахах, да, обязательно! — выдавила она, и в её голосе прозвучала горькая ирония, которую она попыталась скрыть, — Ну, и на этом спасибо. Она резко отняла руку от стола, развернулась и пошла назад. Но теперь её походка потеряла всю свою уверенность и соблазнительную пластику. Она шла, почти шаркая ногами, сгорая от стыда и злости. Разочарованно плюхнувшись на своё место, она с силой швырнула в сумку свой макбук. Подруга потянулась к ней, чтобы что-то спросить, но Ксения резко отвернулась, всем видом показывая, что разговор окончен. Её щёки горели ярким румянцем обиды. Стёпа, наблюдая за этим, тяжело вздохнул и решил пойти проветриться, пока позволяло время. Чувство вины кольнуло его, но было слабее чувства огромного облегчения. Он только что избежал одной ловушки, но ощущение, что мир вокруг него стал сложнее и непонятнее, не покидало его. Мысль жгла его изнутри, как раскалённая игла. «Пора бы уже…» Она стучала в висках в такт его шагам, когда он почти бежал прочь от аудитории. Это было не желание, нет. Это был приказ, который он сам себе отдал. Железная необходимость вписаться в норму, доказать — в первую очередь самому себе — что он обычный. Что с ним всё в порядке. Он шёл по коридору, и его взгляд метался по сторонам, выискивая не угрозу, а… возможность. Он смотрел на девушек, но не видел их улыбок, глаз, индивидуальности. Он видел абстрактные «галочки»: симпатичная, рядом, свободна. Как будто выбирал снаряжение на армейском складе. У него в голове был составлен чёткий, нелепый план: подойти, сказать… что? Что-то простое. «Привет, как дела?» Нет, слишком банально. «Давай познакомимся»? Звучало как нападение. Его внутренний диалог был полон паники и абсурда. Он представлял, как его мощная, неуклюжая фигура перекрывает кому-то путь, а он пытается издать что-то связное. Картина выходила комичной и жуткой одновременно. И чем отчаяннее он пытался заставить себя сделать этот шаг, тем сильнее его ноги становились свинцовыми. Сердце не колотилось от влечения — оно сжималось от страха. Страха быть неправильно понятым. Страха увидеть в чужих глазах насмешку или, что хуже, испуг. Страха, что он не справится с этой ролью, что фальшь будет видна невооружённым взглядом. Вся его натура, вся его сущность восставала против этого фарса. Его учили действовать прямо, честно. А здесь требовалась лёгкость, игра, обман — и себя, и её. Он чувствовал себя диверсантом, заброшенным на чужую, непонятную территорию без карты и легенды. И тогда его подсознание, ища хоть какого-то якоря, хоть какой-то точки опоры в этом шторме, услужливо подсовывало ему единственный знакомый образ. Не образ девушки. Образ Лёши. Его смех. Его уверенность. Та самая, залихватская лёгкость, с которой он флиртовал с девушками. «Вот как это надо делать», — пронеслось в голове у Стёпы. И это осознание было таким горьким, таким унизительным, что он чуть не застонал вслух. Он хотел найти девушку, чтобы убежать от этих мыслей, а они, как проклятие, только сильнее приковывали его к тому, от кого он бежал. Стёпа замер в проходе между книжными стеллажами в университетской библиотеке, сделав вид, что выбирает литературу. Его пальцы нервно перебирали корешки учебников, но глаза были прикованы к девушке, сидящей за одним из столов. Она что-то усердно конспектировала, время от времени откидывая со лба прядь каштановых волос. «Нормальная. Симпатичная. Одна. Иди», — загнал он себя мысленно в угол. Сделал шаг. Потом ещё один. Ноги были ватными, а во рту пересохло. Он подошёл так близко, что его тень упала на её тетрадь. Девушка вздрогнула и подняла глаза. Увидев перед собой его мощную, напряжённую фигуру и совершенно потерянное лицо, она инстинктивно отодвинулась. — Можешь… — голос Стёпы прозвучал хрипло и неестественно громко, заставив пару людей за соседними столами обернуться. Он сглотнул, попытался снова, — Можешь подсказать, где тут… книги по уголовному праву? Он произнёс это с таким смертельно серьёзным выражением лица, будто спрашивал дорогу к минному полю, а не к книжным полкам. Девушка растерянно моргнула. — Э… Там, — она показала пальцем вглубь зала, — третий ряд, справа. — Спасибо, — выдавил Стёпа и, развернувшись, зашагал в указанном направлении, чувствуя, как у него горят уши и спина. Он не подошёл к полкам. Он просто прошёл сквозь весь ряд и упёрся лбом в холодное стекло оконного проёма в конце зала. Его дыхание сбилось. Руки дрожали. Это был не провал. Это был крах. Он не смог даже нормально спросить про книгу. Какое уж тут знакомство. Он стоял у окна, глядя, как за стеклом накрапывает дождь, и чувствовал себя абсолютно пустым. Он пытался натянуть на себя чужую кожу, и она трещала по швам. Он хотел быть как все, но не понимал, как это. Единственное, что у него получалось по-настоящему — это быть собой. Молчаливым, неуклюжим, слишком прямым Стёпой со своим ЗОЖом и непоколебимыми принципами. И этот «я» сегодня потерпел сокрушительное поражение.