Кирпичи и скрепки

На пары Лёша, конечно, встал. С 10-го будильника. Когда Стёпа, проходя мимо дивана, спихнул его на пол вместе с одеялом. Утро начиналось классически. Разукрашенное лицо требовало срочной маскировки, и тут пригодился Лёшин арсенал «бабских штучек». Он копошился у зеркала в прихожей, с ожесточением втирая тональный крем в фиолетовый разлив под глазом. — Лёх, ну ты заебешь, — раздался из кухни голос Стёпы, сопровождаемый звоном ложки о кружку. — Давай живее, принцесска. Стоко времени у зеркала тратишь, уже б пожрать успел. — Ты че, хочешь, чтоб я с разукрашенной рожей в уник пошёл? — обиженно гаркнул Лёша, старательно растушёвывая тональный крем по скуле. — Да кому не похуй? — Стёпа появился в дверном проёме, облокачиваясь на косяк, и принялся жевать бутерброд. — Тем более, шрамы… ну, или синяки… украшают мужчин. Мужественность добавляют. — Если и украшают, то только таких мужланов, как ты, — фыркнул Лёша, критически оценивая в зеркале результат. Глаз уже выглядел более-менее, и его можно было спрятать за фальшивыми очками в толстой оправе. Разбитую губу он решил выдать за последствия падения. — Девушкам нравятся ухоженные. Стёпа усмехнулся, крошки хлеба застревали в складках его тёмной футболки. Он смотрел в окно, за которым медленно просыпался город, а его взгляд на мгновение стал отсутствующим. — Ксюша бы с тобой не согласилась, — тихо, почти про себя, пробормотал он, глядя на голубей на подоконнике. — Че говоришь? — отозвался Лёша из прихожей, уже натягивая рубашку с длинным рукавом, которая успешно скрывала тело, украшенное пёстрыми гематомами. — Ниче! Шевели поршнями, говорю! — рявкнул он, уже собрав свой рюкзак. — Через пять минут выхожу. Опоздаешь на маршрутку — будешь пешком топать, Золушка. Лёша, торопливо застёгивая пуговицы, всё же поймал его взгляд. Что-то в этой короткой, скомканной фразе про Ксюшу засело у него в голове занозой. Но времени расспрашивать не было. Алексей и сам не заметил, как в их совместную жизнь незаметно начала проникать Ксюша. Сначала Стёпа начал мельком упоминать её в разговоре. Просто заикнулся, что сегодня болтал с ней на переменке. И не такая она уж и сволочь, вообще-то. И цветы, кстати, любит. Лилии. И кошек любит. И классическую музыку слушает когда делает домашку, прикинь. И цвет её любимый узнал, зачем-то. И домой приходить стал позже. Октябрь растворился во времени. Он не оставил после себя ни ярких красок, ни щемящей грусти — только серое утро, наступающее за таким же серым вечером. Деревья стояли почти голые, лишь кое-где держались за ветви одинокие листья — бурые, скрученные, похожие на обгоревшие письма. Может, их сорвёт следующий порыв ветра, а может, они повисят так до весны, став немыми свидетелями зимы. Кто знает. Город окончательно утонул в слякоти и вялом унынии, асфальт блестел мокрыми, тусклыми зеркалами, в которых никто не хотел смотреть на своё отражение. Лёша больше не ходил на тусовки. Тень от той ночи, когда чужие кулаки оставили на его лице не узоры, а боль, висела над ним незримым запретом. Он боялся случайно встретить те же глаза, те же ухмылки. Боялся стыдливо прятать глаза и пунцовые щеки.Стёпа несколько дней ходил сам не свой — молчаливый, собранный, с твёрдым, как камень, взглядом. А однажды вернулся поздно ночью, с красными костяшками сбитых кулаков и тишиной на губах. Лёша спросил — не ответил. Ну и ладно. Меньше знаешь крепче спишь. Не очень-то и хотелось. Степан проснулся от второго будильника. Он буркнул что-то невнятное, похожее на ругательство, и лениво перевернулся на другой бок, спиной к черноте за окном. Мышцы, будто налившиеся за ночь свинцом, намертво приклеились к потрёпанному покрывалу. Но нужно было вставать. Скоро пары.Степан приподнялся на локтя х, протёр ладонями лицо, сгоняя остатки сна. Вздохнул — глубоко, со стоном, который остался где-то внутри, не вырвавшись наружу. Поднялся. Ноги были ватными. На кухне он гремел посудой, погруженный в свои бытовые мысли. И тогда из-за спины, бесшумно, как тень, подкрался Лёша. Его руки обхватили Стёпу за бока — резко, нежно, по-детски.Степан вскрикнул от неожиданности и развернулся лицом к лицу с широко улыбающимся Лёшей. — Да блять ты нахуй! — вырвалось у возмущенного Стёпы. А Лёша залился звонким, чистым смехом — тем самым, который, казалось, мог разбить любую хандру на тысячи осколков. — Че, испугался? Ну ты, Степашка, как дитё малое, ей богу! — он гоготал, запрокинув голову, а потом его взгляд упал на голову друга, смех сменился лёгким удивлением. — Ты зарос уже… так быстро… — Лёша протянул руку, и его пальцы мягко, почти невесомо, погрузились в короткую, колючую щетину волос Стёпы. — Хах, а я ж тебя с волосами последний раз в классе восьмом видел! С этой твоей челкой-штрихкодом, помнишь? Для же Стёпы время замедлилось. Прикосновение к голове отозвалось внутри внезапным электрическим разрядом. По коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом, а в груди что-то ёкнуло, коротко и ярко, как вспышка. Он замер, не в силах пошевелиться, и его взгляд прилип к лицу Лёши. Карие глаза сейчас смотрели на его макушку с неподдельным, почти детским любопытством. Они блестели, отражая тусклый кухонный свет. Было в них что-то неуловимо красивое — хрупкое, как утренний иней, который вот-вот растает от горячего дыхания. Под глазами лежали тёмные, синеватые тени — следы отсутствия нормального режима и вечного недосыпа. Кончик носа, украшенный выразительной горбинкой, вздрагивал вместе со словами, вылетающими из его рта. Среди тёмной щетины на щеке зрел одинокий прыщ. На голой груди Лёши остались розоватые вмятины от заломов одеяла. Рядом с соском прилипла какая-то мусоринка, и Стёпа вдруг поймал себя на желании смахнуть её. Аккуратно, едва касаясь нежной кожи. А потом — улыбка. Игривая, открытая, поблёскивающая ровными, чуть влажными зубами. Губы, приоткрытые в смехе, казались мягкими, и Стёпа вдруг с абсолютной, ослепительной ясностью представил, как они должны ощущаться под его собственными. И в этот миг в сознании Стёпы, ясно и неотвратимо, как вспышка в тёмной комнате, возник образ. Не смутный, не намёком — а откровенный, подробный, абсолютно бесстыдный. Картина, которую он раньше видел только в фото и видеоматериалах порнографического содержания. Но в этой картине в главной роли была не Ксения. И даже не какая-то абстрактная, безликая девушка. Всё пространство кадра занимали только они двое. Стёпа смотрел в лицо напротив и чувствовал, как под резинкой домашних штанов задыхается вся его совесть и культура. — …Стёп? Ты че? Голос Лёши прозвучал будто из-за толстого стекла. Стёпа моргнул, и картинка резко встала на место. Лёша смотрел на него с лёгкой насмешкой и беспокойством, его рука всё ещё лежала на его, Стёпиной, голове. Стёпа резко дёрнулся назад, отшатнувшись так, что его лопатка глухо стукнулась о край холодильника. Холод металла через тонкую ткань майки вернул его в реальность. — Не трожь, — выдохнул он, — Голова болит. Ложь. Голова не болела. В ней стоял оглушительный гул, белый шум стыда и паники. Он отвернулся, делая вид, что ищет что-то на столе, уставился в пустую кружку, лишь бы не поворачиваться лицом. Не хотел, что б Лёша понял, как тот рад его видеть. Посижу минутку-другую — пройдет! — Ой, прости, болезный, — Лёша не уловил подвоха. Его тон был лёгким, привычно-язвительным. — А я говорил не учить конспекты до посинения. Он потянулся к банке с кофе, начал насыпать ложку в свою любимую кружку. Его движения были плавными, беззаботными. А Стёпа стоял и чувствовал, как по его спине, под майкой, медленно, неспешно ползёт холодная капля пота. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он сжал кулаки, вдавливая короткие ногти в ладони, пытаясь болью заземлить себя, вернуть в привычное русло «нормальности». Ну щас. Посидит — пройдет. — Да заткнись ты, — буркнул он уже с привычной, показной грубоватостью, но внутри всё трепетало. — Кофе сделай покрепче. И не горчи, как в прошлый раз. Молока больше. — Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — Лёша по-доброму хихикнул и щёлкнул включением чайника. Последующие минуты тянулись, как смола. Стёпа делал вид, что занимается завтраком — намазывал масло на хлеб слишком густо, ронял нож, шумно передвигал стул. Ловил себя на том, что украдкой, краем глаза, отслеживает каждое движение Лёши: как тот проводит рукой по своим собственным, ещё не уложенным волосам; как глотает, облизывая губы после первого глотка кофе; как его кадык мелко подрагивает. Посидит — пройдет.? Невыносимо. Жестоко. — Вари кофе, я в душ. — Кинул Стёпа, пулей вылетая из-за стола. На ходу схватив полотенце и чистые трусы, он хлопнул дверью ванной и заперся. Не дожидаясь, пока из душа польется горячий пар, он встал под едва теплые струи. Разгоряченную спину обдали капли и по коже пробежала волна мурашек. Рукой он обхватил горячую, напряженную плоть, которая тут же отчаянно откликнулась на прикосновение отчаянным вздрагиванием. «Ксюша, думай о Ксюше», — приказал он себе. В голове насильно рисовался образ Ксюши, её объемных бедер, большой груди. Всё внутри трепетало и сладко скручивалось в узел от представления о том, как он взял бы её за талию одной рукой, прижал бы к себе, попутно лаская пальцами сосок сквозь тонкую ткань блузки. Как взял бы его за затылок, накрывая его губы своими. Как облапал бы мясистый зад, потираясь о бедро своим возбуждением сквозь её дорогущую юбку. Как целовал бы его плоскую грудь и рельефный торс. Как вошел бы во влажную глубину её тела и как ловил бы на себе хитрый взгляд карих глаз, с игривой усмешкой ласкающий распухшую головку кончиком языка, выводя по гиперчувствительной коже узоры, от которых темнело в глазах и сводило челюсти. Как он целовал, задерживаясь, вдыхая солоноватый запах возбуждения, растягивая сладость предвкушения до боли. Как тело содрогается от одного лишь желания, которое разливается по венам густой, тяжёлой ртутью. Как ладони горят, им некуда деться, они впиваются в простыни, сминают ткань, ищут опору в уплывающем мире. Как тело содрагается лишь от одного желания, как горят ладони, как томны взгляды, как пошлы звуки. Ещё. Глубже. Сильнее. Да, так. Только не останавливайся, прошу. Ещё, боже, ещё. Как же его глаза закатываются, под веками мелькают белки, выражение лица теряется где-то между экстазом и самозабвением. Как губы, такие привычные в улыбке или едком комментарии, теперь смыкаются вокруг возбуждённой плоти, образуют тугой, обжигающе-влажный ободок. Как раздаётся тихое причмокивание настолько пошлое, что от него перехватывает дух. Как дергается его кадык, когда он глотает, и как из уголка рта стекает тонкая струйка густой белесой жидкости. Стёпа подался бедрами вперед, вгоняя свой член в сжатый кулак, и с хриплым, сдавленным стоном, обрушил волну горячего, липкого на шершавую желтоватую плитку. В глазах на миг потемнело, звуки и запахи ушли, осталась только пульсирующая точка экстаза и смутный образ Лёши, поднимающегося с колен. С усмешкой вытирающего губы тыльной стороной ладони. Ноги подкосились. Он схватился за холодный кран, тяжело дыша. Вода все лилась и лилась, смывая с его тела и со стен следы позора и страсти, но не в силах был смыть образ, который теперь навсегда впечатался в его сознание. Он бежал от Лёши на кухне, чтобы встретиться с ним лицом к лицу в самом сокровенном уголке своей души. И теперь бежать было уже некуда. Когда он вышел на кухню, воздух повис густой, липкой тишиной. Лёша сидел за столом, сёрпая кофе и листая что-то в телефоне. На столе стояла вторая кружка — полная, дымящаяся. С молоком и двумя кубиками сахара. Стёпа молча опустился на стул, взял её в руки. Ладони всё ещё чуть дрожали. — Очухался? — Лёша не поднял глаз с экрана. Голос его был спокойным, обыденным. Но в этой обыденности теперь таилась пытка. — Ага, — пробурчал Стёпа, сделав огромный глоток обжигающей жидкости. Боль на языке была резкой. Она вернула его в физический мир, отвлекла на секунду от мира внутреннего. — Я пока подожду, — Лёша наконец отложил телефон и потянулся, его суставы хрустнули. — Потом вместе выйдем. А то ты сегодня как зомби. Ещё по дороге под колёса попадёшь. «Вместе». Слово ударило с новой силой. Раньше оно означало просто компанию. Теперь оно звенело в ушах как приговор и как сладкий яд. Провести рядом ещё 20 минут? Видеть, как он поправляет шарф на шее? Слышать его дыхание в такт шагам? Быть в одном пространстве, где каждый вздох, каждый взгляд становятся пыткой и наградой одновременно? — Не надо, — выдавил Стёпа, слишком резко. — Я… у меня к первой паре. Ты позже. Он встал, чуть не опрокинув стул, и стал собирать свои вещи с нелепой поспешностью. Рюкзак, тетради, ключи — всё выскальзывало из непослушных пальцев. Лёша поднял на него глаза. Взгляд был изучающим, чуть суженным. — Стёпк, — сказал он тихо, без привычной дразнящей интонации. — Ты точно в порядке? Этот простой вопрос, полный обычной, братской заботы, стал последней каплей. Стёпа почувствовал, как по его спине снова побежал ледяной пот. Он не мог этого вынести. Не мог стоять здесь, под этим взглядом, с этой новой, чудовищной правдой внутри, и притворяться, что всё как всегда. — Я сказал, всё нормально! — рявкнул он, и голос прозвучал грубо, почти зло. Он увидел, как Лёша слегка отшатнулся, брови поползли вверх от искреннего удивления. Эта мимолётная рана на его лице принесла Стёпе странное, мгновенное удовлетворение, тут же утонувшее в море нового стыда. Он причинил боль. Тому, кого… к кому… Не дожидаясь ответа, он выбежал из квартиры, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка задребезжала. На улице его встретил колючий, холодный ветер. Он глотал воздух большими, жадными глотками, но лёгкие не наполнялись. Город вокруг кипел своей утренней, сонной жизнью: спешащие люди, гудящий транспорт, крики торговцев с лотков. Всё было серым, шумным и абсолютно чужим. Он шёл, не разбирая дороги, просто вперёд, пытаясь убежать не от места, а от самого себя. Но куда убежишь от собственной кожи? От стука сердца, который теперь казался эхом того стука в дверь душа, за которой он только что спрятался? Картинки, одна другой невыносимее, продолжали всплывать в голове уже без его воли. Не Ксюша. Никакой Ксюши уже не было. Только он. Его смех за столом. Его запах шампуня в растрепанных волосах. Его пальцы, теребящие край тетради. Его кадык… Стёпа остановился посреди тротуара, едва не сбитый с ног спешащим прохожим. Тот что-то крикнул ему вслед, но звуки слились в белый шум. Он ухватился за холодный металл фонарного столба, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его тошнило. Не от отвращения. От страха. От осознания масштаба катастрофы.