Кирпичи и скрепки

Утро. Мир ещё не проснулся, застыв в голубовато— молочной дымке. Воздух густой, острый, звенит тишиной, которую нарушает только хруст под ногами. Мороз. Он щиплет кожу, заставляет дышать мелкими, осторожными глотками. С неба сыплется ледяная стружка. Она звенит по куртке, шуршит по сугробам, сверкает в косых лучах уличного фонаря, который ещё не погас, борясь с наступающим рассветом. Мелкие снежинки оседают на пылающих щеках и тут же превращаются в воду. Мальчик лет одиннадцати стоит под фонарным столбом. Свет фонаря льётся на него жёлтым. Он ёжится, втянув голову в поднятый воротник куртки, и обстукивает замерзшие ноги о землю — нетерпеливо, отрывисто. Тук-тук. — Да где ж его черти носят? — возмущается про себя. Мысли клубами пара вырываются из губ. Он пыхтит, стараясь согреть лицо собственным дыханием. В тонких шерстяных перчатках пальцы коченеют, и он разминает их в карманах, судорожно сжимая и разжимая кулачки, пытаясь вернуть ощущение тепла и подвижности. И вдруг за поворотом показалась фигурка. Маленькая и сгорбленная, едва различимая на фоне сумерек, где ночь уже отступала, но день ещё не вступил в свои права. Фигурка, спешащая, спотыкающаяся о неровности тротуара. — Стёп, ну че так долго- то?! Я тут уже з-замерз весь! — прокричал Лёшка другу через всю улицу. Голос сорвался, в нём смешались обида и облегчение. Стёпа торопливо перебирал ножками, почти бежал, поскальзываясь через шаг. Воздух неприятно обжигал лёгкие холодом. Подбежав, он тяжело дышал, и изо рта у него валил густой пар. — Прости! Мама пирожки утром пекла! — выпалил он, срываясь на хрип. И сразу, без лишних слов Стёпа снял с плеч огромный, неповоротливый рюкзак, попутно расстёгивая молнию замёрзшими, непослушными пальцами. Он порылся внутри, и из недр достал завёрнутый в пакет горячий пирожок. Пакетик сразу запотел. — На, согреся! — Ооо, спасибо! Уже другой разговор! — Лицо Лёшки преобразилось. Вмиг забыты и холод, и долгое ожидание. Он радостно достал руки из карманов и обхватил ими горячий пирожок. Тепло медленно просачивалось сквозь перчатки. Не раздумывая, он с жадностью откусил огромный кусок. Хрустящая, золотистая корочка поддалась с чудесным звуком, и внутри ахнуло паром, пахнущим жареной картошкой, луком и яйцами. Приятное тепло тут же расплылось по замерзшему тельцу. Оно пошло от языка к горлу, разлилось по животу, побежало к кончикам пальцев ног, отогревая их изнутри. И морозное утро вдруг перестало быть враждебным. Оно стало просто красивым, просто зимним. А два мальчика уже спешили в школу, оставляя на белом снегу две цепочки следов, которые теперь вели их вместе. Они пошли. На ходу, заворачивая в пакетики оставшиеся крошки, Лёшка швырнул в сугроб пустой пакет, попав точно в цель — в торчащую ветку, покрытую инеем. — Бросок Майкла Джордана! — провозгласил он, и его голос снова прозвенел в морозном воздухе, уже без дрожи. — Да, только Джордан не мусорил, — фыркнул Стёпа, но беззлобно. Он на ходу натянул рюкзак на плечи, и тот застучал по лопаткам. Они свернули в дворовый проход — короткий путь. Здесь было тише, и снег лежал нетронутым, пушистым одеялом, искрящимся в первых робких лучах солнца, которое только-только показалось из-за крыш. Снег скрипел под ногами с тем особенным, звонким, вкусным звуком, который бывает только в сильный мороз. — Вот блин! — стонал Лёшка. — Сегодня же последний день! Идем только чтобы оценки за четверть узнать! Нахер в такую рань переться? Вот ко второму бы пришли или к третьему… — Не ной. Зато уже завтра каникулы! Вы же придете к нам в гости на новый год? — Придем конечно! А сегодня давай у тебя в майнкрафт порубимся? Я в той шахте еще покопаться хочу. — Давай! Как раз у Ивангая видео вышло новое, включим на фон. Мальчишки вышли из дворовой теснины на более широкую улицу. Мир постепенно просыпался. Где-то хлопнула дверь подъезда, проскрипели полозья санок, везущих в садик малыша. В окне первого этажа мелькнула фигура женщины с чашкой в руке. Дым из труб уже не стелился лениво, а упрямо и деловито рвался вверх, растворяясь в светлеющей лазури неба. Мысль о приближающемся первом уроке заставила их ускорить шаг. Школа уже показалась в конце улицы — большое здание с колоннами у входа, которое сейчас, в зимнем убранстве, напоминало им то ли ледяной дворец, то ли огромный, уснувший корабль. К его подножию уже стекались со всех сторон маленькие, тепло одетые фигурки, такие же, как они.

***

Тишину предпраздничного ожидания, наполненную лишь тиканьем часов, разорвал пронзительный визг. — Па-а-апа-а-а! — донеслось из детской. — А Стёпа слова нехорошие говорит! И, прежде чем эхо этих слов растаяло в воздухе, в дверном проёме зала, уже украшенного к празднику, появилась она сама. Маленькая девочка Полина в платьице с кружевным воротничком, похожая на разгневанного котёнка. Она шустро пронеслась по коридору, вбежала в зал и постаралась залезть на отцовские колени. Владимир Фёдорович, солидный мужчина в свежей отглаженной рубашке, в этот миг как раз поправлял положение салатницы на праздничном столе. Он ловко подхватил дочь на лету, удобно пристроил её на своих коленях, создав из своих крепких рук надёжную крепость. Прижал к себе это трепещущее от обиды создание и погладил русые волосы, а Полина, найдя свою гавань, тут же уткнулась носом в папину грудь. Но буря не утихала. Из той же двери вышел Стёпа. Лицо было искажено гримасой досады и несправедливого гонения. — Да врет она все! — выпалил он, голос сорвался от накала эмоций. — Ниче я не говорил ей! — оправдывался он, но в его глазах читалась вина, что заставляет подростка горячо отрицать очевидное. Отец медленно поднял на него взгляд. Не гневный, но тяжёлый, пронизывающий. Пространство между ними наполнилось напряжённой тишиной. — А— ну, поди сюда, — сказал Владимир Фёдорович. Стёпа, опустив голову, нехотя поплёлся к отцу. Он шаркал носками по полу, изучая узор на ковре, всем видом показывая, как несправедливо его сейчас отрывают от важных дел (игры в майнкрафт, разумеется). — Что ты ей сказал? — строго спросил отец. Стёпа сделал последнюю, отчаянную попытку спастись. — Да ну, пап, ничего я ей такого не сказал! — буркнул он, упорно глядя в сторону серванта. Из отцовской крепости вынырнула Полина. Её лицо, ещё влажное от слёз, сияло торжествующей улыбкой. — Да врешь! — завопила она, указывая на брата тонким пальчиком. — Ты сказал «жопа»! Мужчина взял сына за ухо — не за мочку, а за завиток ушной раковины. Не очень больно, но достаточно неприятно потрепал его. Ухо тут же покраснело, как и сам Стёпа, на чьё лицо хлынула горячая волна стыда. — Что б я такого больше не слышал! Я с твоей матерью разве так говорю? — Он пристально смотрел, как сын робко мотает головой. — Вот. А ты почему так с сестрой разговариваешь? Она же девочка. При женщинах нельзя выражаться, понял? Ещё раз услышу — рот с мылом помою И в этот момент, словно ангел-хранитель, в разговор вмешалась Ольга. Она стояла в дверях, вытирая руки о клетчатый фартук. На её лице читалась усталость женщины, которой некогда разбирать детские склоки, когда на кухне ждёт десяток дел. — Да оставь ты ребенка! — сказала она, подходя к сыну, — сказал он, чего уж? Мальчишка же, все через это проходят. — и, мастерски переключив фокус с воспитания, дала отцу новое задание, куда более насущное, — Ты вон пойди лучше из гаража принеси закрутки, а то скоро гости придут, а у меня стол не накрыт. Володя стянул дочь с колен, его большие ладони мягко обхватили её под мышками, приподняли и поставили на пол, словно куклу на полку. Он тяжело выполз из-за стола, отодвинув массивный стул с противным скрипом. В коридоре зашуршала меховая шапка и дубленка, тяжёлая, пропахшая зимней дорогой и гаражами. Потом послышался сдавленный шорох от надевания ботинок. Что-то упало — железная ложка звякнула об обувную тумбу, и её, не глядя, сунули обратно в ящик. Закрылась старая железная дверь, на мгновение в прихожую впустив в квартиру холод лестничной клетки, пахнущий бетоном, пылью и остывшим металлом перил. Едва отец скрылся из виду, Стёпа поморщился, скривив лицо в самой презрительной и обидной гримасе, какую только мог изобразить, и беззвучно показал язык Полинке. Та, в ответ, только презрительно фыркнула, вздёрнув носик. Стёпа, ощущая внезапную, сладкую свободу, побежал к маме на кухню, в надежде на кусочек вкусного. Кухня встретила его стеной тепла и густого, праздничного марева. Воздух был насыщен ароматами: сладковатым — от только что вынутого из духовки пирога, острым — от маринованных грибов, маслянистым — от жареной курицы. Ольга, с высоко закатанными рукавами, ловко управлялась у плиты. — А вы, молодой человек, клювом тоже не щёлкайте, — она сухо вытерла руки о фартук и кивнула на два больших салатника, накрытых тарелками. — Степаш, отнеси, будь добр, салаты на стол. Повысив голос, она окликнула дочь: — Поля! Девочка тут же прибежала на зов матери, ловко проскочив мимо брата. Они пересеклись язвительными взглядами . — Вытащи из серванта фужеры и протри вот, — продолжила мать, махнув она головой в сторону полотенца, лежащего на краю стола, — чистой тряпочкой. — А сколько, мам? — Полина захлопала глазами-бусинками. Ольга на секунду отвлеклась от плиты, переведя дух. Она мысленно пробежалась по списку гостей. — Ну не знаю, Поля, посчитай сама. Кто у нас будет? Смотри, вот мы с папой, вы со Стёпой, щас ещё дядя Лёша с тёть Нюрой придет и Лёшка с ними. Вот, сколько нас получается? Полина, прижав полотенце к груди, задумчиво смотрела в потолок, шевеля губами. Её указательный палец выписывал в воздухе невидимые цифры. — Папа… и дядь Лёша… и Стёпа… — она медленно перебирала имена, загибая пальчики на свободной руке. — Ну шесть вроде. — Ну по шесть и расставь, дочь, — одобрительно кивнула Ольга, возвращаясь к плите. — И тарелки тоже с серванта возьми. Только, Поль, красивые возьми! Со снежинками, помнишь, тёть Нюра дарила на прошлый Новый год? — Со снежинками, — Полина сразу вспомнила те удивительные тарелки, тонкие, почти невесомые, с ажурными краями и серебристым узором, который переливался при свете лампы. Она деловито поправила косу и направилась к серванту, на ходу обдумывая, как расставить фужеры. А Стёпа, осторожно неся перед собой огромную миску оливье, благоухающую варёной колбасой, маринованными огурчиками и майонезом, снова проскользнул в зал. Он установил салатницу в самый центр на яркую подставку — салфетку с Дедом Морозом. — Ой! Ну мужчина настоящий! — нахваливала мать, когда Стёпа вернулся на кухню за очередным салатом. — Сыночек, что б я без тебя делала! Эти слова заставили Стёпу высоко задрав голову, с ещё большим усердием взять вторую миску салата — на этот раз — сельдь под шубой, где сквозь стекло прозрачной салатницы виднелись ровные слои. Услышав, как нахваливают брата, Полинка почувствовала лёгкий укол ревнивого азарта. Она наспех закончила расставлять фужеры и тарелки — те самые, со снежинками, которые теперь сверкали, отражая огоньки гирлянды, висящей на окне. Работа была сделана неидеально, тарелки стояли чуть криво, но девочка уже пошла отчитываться матери. — Ох, доча, ну хозяйка! Умница моя! — Продолжала нахваливать мать. — Мама, тебе ещё че-то надо помочь? — спросила Полина, обнимая маму за ноги и уткнувшись лицом в колени. — Нет, тут немножко осталось, иди, поиграй со Степашей, — ответила мать, ласково потрепав её по голове. И тут, будто по сигналу, послышался глухой хлопок входной двери. Владимир вошел, краснолицый от холода, с двумя трехлитровыми банками компота, которые он нёс, держась за крышечки. На шапке и дубленке успел осесть снежок. — Володь! Неси сюда быстрей, Орловы подойдут вот-вот! — голос Ольги прозвучал из кухни уже с лёгкой ноткой предпраздничной паники. Скинув всю лишнюю одежду прямо на вешалку в прихожей, мужчина поспешил к жене. И вправду, Орловы пришли уже через 10 минут. Тишину нарушил пронзительный долгий звонок в дверь. Дядь Лёша звонит, смекнул Стёпа, тёть Нюра обычно делает 3 быстрых звонка. Дети побежали открывать дверь гостям, опережая родителей. — С новым годом! — крикнули гости хором. Первым, как торнадо, в квартиру забежал Лёшка. Не снимая кроссовок, он принялся на ходу рассказывать Стёпе, какой крутой челлендж он видел сегодня на канале Мамикса. Ольга с мужем вышли из кухни, встречая гостей. — Тише, тише, я холодная, — хихикая, сказала Анна, когда Полинка полезла обниматься, и девочка почувствовала колючий холод её мехового воротника и запах приторно сладких духов. — Алексей Алексеич! — с напускной, игривой серьёзностью сказал Владимир, протягивая свою огромную руку маленькому Лёшке для рукопожатия. — Здрасьте, дядь Вова! — бойко ответил мальчик, стараясь пожать руку по— взрослому.Мужчины обнялись крепко, похлопывая друг друга по спинам. — Брат! Здравствуй, как здоровье? — Ай, Володька! Ай, Жук! Как у коня здоровье! — гоготали меж собой мужчины. — Нюрка, разувайтесь скорей и к столу, не стой на пороге! — улыбнулась Ольга, обнимая подругу. Взрослые отправились в зал. Тётя Нюра, мама Лёшки, ахнула, увидев праздничный стол. Оливье и крабовый, рубиновая селедка под шубой, янтарный холодец с хреном, золотистая запеченная курица с овощами, душистые маринованные грибы в хрустальной пиалке. А в центре — яркий салат в виде подсолнуха, где лепестки были выложены чипсами Лейс. — Олька, ну ты выдумщица! Какой салатик замечательный! — восторженно протянула гостья, указывая на подсолнух. — А это что? Чипсы? — Да, Нюсь, — гордо ответила Ольга. — У меня Стёпка ел когда эту гадость, я смотрю, а на лепесточки похоже! Дай, думаю, сделаю. — Ну ты как придумаешь, Оль! — покачала головой тётя Нюра и перевела взгляд на маленькую девочку, — Полиночка! Какое у тебя платьюшко хорошенькое! Ты прямо как Снегурочка. Девочка засмущалась от комплиментов и спрятала раскрасневшееся личико за маминой рукой. Вскоре все уселись за стол, сдвинув стулья вокруг раскладного советского стола. Полинка выбрала местечко между мамой и вкуснопахнущей тёть Аней. Стёпа с Лёшей же уселись поближе к мужчинам, заняв позицию младших слушателей у костра, которое вот-вот развернётся. — Приезжаю я на вызов, — гудел Володя, уминая очередной бутерброд со шпротиной, — а там мужик петарду съел! Представь! Кишки со стен отшкребали, что б Лёхе на вскрытие привезти, а там и вскрывать-то нечего! — Мужчины гоготали, а мальчишки слушали, открыв рты, забыв про салаты. Владимир служил в полиции следователем, а его лучший друг Алексей, ещё со времён учёбы, трудился судмедэкспертом. Как-то сдружились они в молодости, на первом общем деле, и вот уже больше десяти лет шли по жизни семьями. — Вова! — вскрикнула Ольга. — Ну не за столом! Тем более тут дети.Владимир только отмахнулся, подмигивая детям.— Да ну тебя, Олька! Мальчишкам интересно. Настоящие мужики такого не испугаются. Пусть знают, как бывает. Дядя Лёша был сухим, жилистым мужичком, на голову ниже Владимира. От него всегда проступали тонкие шлейфы шоколадных сигарет и дорогого, терпкого одеколона. Тётя Нюра же была полной ему противоположностью — очень красивая, всегда на высоких каблучках, с тщательно уложенными локонами, голубыми блестящими тенями на глазах и перламутровым блеском на пухлых губах. Она сияла, точно мишура, обмотанная вокруг её тонкой шейки. — Ты вот знаешь, Оль, — лепетала она, изящно потягивая малиновый компотик с каплей коньяка из фужера, — у нас в бухгалтерии под новый год такой завал! Приходят все, премии просят ещё. Говорю же русским языком — в стане кризис! Какие премии? Нам бы зарплату вовремя дали.Она вздохнула и перевела взгляд на подругу. — А ты, Оль? Не думаешь на работу выйти? Скучно тебе одной — то, наверное. Ольга пожала плечами, поправляя бантик на косичке Полины.— Ну тебя! У меня ж образования нет, куда я пойду? Я ж как Стёпу родила, школу кое -как закончила и всё. Мой фронт работы — вот он. — Она обвела рукой накрытый стол и детей. Спустя какое-то время, когда тарелки заметно опустели, а разговоры взрослых окончательно ушли в дебри работы, политики и воспоминаний, детям надоело такое общество. Доев размокшие чипсы из салата, мальчишки, переглянувшись, тихо соскользнули со стульев и пошли в детскую комнату, где их ждал свой, отдельный мир. — Давай я тебе новый майн по шариту перекину, — сразу же деловито предложил Лёша, доставая смартфон. — Я виноградик. Ближе телефон поднеси, что б нашлось быстрее.Мальчишки устроились на ковре, склонившись над экранами, погрузившись в о вселенную Майнкрафта. Их пальцы быстро бегали по стеклу. Полинка, оставшись в стороне от этой цифровой алхимии, вертелась рядом с Лёшей и смотрела, как он ловко строит дом, её большие глаза следили за каждым движением виртуального персонажа. Да и за Лёшей тоже. За Лёшей, наверное, в первую очередь. Из зала доносился приглушённый гул телевизора — шла предновогодняя речь президента, ровные, размеренные фразы сливались в общий фон вечера. Но дети уже ждали другого. Еле дождавшись, когда большие стрелки на часах почти сойдутся вместе, они, как сигналу, побежали в зал. — Пап, можно уже? Скоро же! — нетерпеливо дёргал отца за рукав Стёпа.Вскоре все, накинув наспех куртки и пальто поверх праздничной одежды, вышли на промёрзший, хрустящий под ногами двор. Ночь была чёрной и звёздной, морозной до колкости. И когда где -то вдалеке, за домами, грянул первый, оглушительный залп, и небо над их головой разорвалось на ослепительные, дрожащие каскады золота и багрянца, все вместе — и взрослые, и дети — замерли, задрав головы, глотая холодный воздух, полный запаха пороха и чуда. На их запрокинутых лицах плясали отблески далёкого, грохочущего праздника. Когда последняя, самая пышная и долгая россыпь золотых огоньков медленно угасла в чёрном небе, оставив после себя лишь дымные облака, окрашенные в багровые отблески городских огней, наступила тишина. Глухая, звенящая, нарушаемая только далёким воем сирен и сдержанным перешёптыванием таких же зрителей на соседних балконах. — Ну что, красавцы, заморозились? — обернулся к детям Владимир, и его дыхание стелилось белым облаком. Все единогласно закивали. Восторг улёгся, и его сменила пронизывающая до костей дрожь. Они потянулись обратно к подъезду. Возвращение в квартиру было похоже на возвращение в рай. Тепло обволокло их, как одеяло. Запах еды, слегка притухший, теперь казался ещё уютнее. — Ну вот, год и начался, — сказала Ольга, собирая на кухне пустые тарелки от салатов. Её голос звучал спокойно и устало-счастливо. — Начался, — кивнула тётя Нюра, помогая ей. — Дай Бог, чтобы он был полегче. Дети, сбросив верхнюю одежду в общую кучу в прихожей, потянулись обратно в детскую. Энергия салюта ещё бушевала в них, но тела требовали покоя. Полинка же предпочла общество взрослых. Она уселась на диван перед телевизором, обвила тонкими ручками мягкую игрушку и уставилась в экран. Её глаза слипались, но она из последних сил смотрела на телевизор, где теперь шёл какой-то концерт со знакомыми артистами. Мальчишки устроились на ковре в детской. Лёша тыкал пальцем в экран своего телефона, показывая Стёпе какие-то смешные картинки с ВКонтакте, но голоса их становились всё тише, движения — ленивее. Атмосфера в комнате была густой, как кисель: тёплой, сладкой и невероятно спокойной. Даже взрослые, вернувшись с кухни, разговаривали вполголоса, будто боялись спугнуть эту хрупкую, послеполуночную идиллию. Дядя Лёша, откинувшись на спинку стула, тихо напевал под гитару из телевизора. Владимир расстегнул воротник рубашки и смотрел куда-то в одну точку с лёгкой, блаженной улыбкой. Их взгляды иногда встречались, и они без слов чокались почти пустыми бокалами — за всё. За этот вечер. За дружбу. За то, что все здесь, вместе. — Лёш, может, останетесь? — тихо спросил Владимир, приобнимая друга за плечо. — Диван в зале раскладывается. — Да нет, брат, спасибо, — так же тихо ответил Алексей. — Нюрка завтра к родителям рвётся, к обеду хотят быть. Да и малому пора на боковую. Но уезжали они не сразу. Ещё час просидели за неторопливым чаем с остатками салатов, вспоминая смешные случаи прошлых лет. Дети окончательно сдались: Их головы касались висками, а на экране телевизора, перешедшего на тихий ночной эфир, мелькали бессмысленные без звука картинки, освещая их сонные лица мерцающим синим светом. Перед тем, как сознание окончательно погрузилось в тёплые объятия усталости, Стёпа вдруг заговорил шёпотом, чтобы не разбудить Полинку, глотая слова от накатывающей дремоты. — Ты вот только… не забудь, — пробормотал Стёпа, уже почти во сне, тыча пальцем в грудь другу.— Чего забыть -то? — с трудом разлепил веки Лёша. — Вот это всё. Игры. Салют. Как папы ржут. Всё.— Да не забуду, — фыркнул Лёша, но стало ясно, что мысль его зацепила. Он помолчал, глядя на потолок, где отражались огоньки гирлянды. — Они же уже лет сто дружат? — Угу, — кивнул Стёпа . — А мы… — Лёша замолчал, подбирая слова. — А мы вот тоже. Всегда. Давай? Пообещаем. Стёпа аккуратно взял Лёшу за мизинец. — Всегда быть вместе.— Да, что б не случилось. Их дыхание выровнялось, тела обмякли. Они уснули, так и не разомкнув пальчики. Когда Орловы всё же собрались, прощались шёпотом и объятиями. — С Новым годом, друзья, — сказала Ольга, целуя Нюру в щёку. — Взаимно, Оль. Спасибо за прекрасный вечер. Дверь тихо закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только посапыванием Полины и титровой музыкой с экрана. Владимир бережно взял дочь на руки, чтобы отнести в кровать. Стёпа, кряхтя и протирая глаза, побрёл в свою комнату. Ольга стояла на кухне, глядя на залитый лунным светом, заваленный посудой стол. Усталость накатывала тяжёлой, но приятной волной. Она улыбнулась. Беспорядок, запахи, тишина — это были следы хорошо прожитого праздника. Следы жизни. Она погасила свет в зале, оставив гореть только гирлянду на окне. Её разноцветные огоньки отражались в тёмном стекле, смешиваясь с огнями спящего города. Самый долгий, самый волшебный праздник года отшумел. Но его тепло, как тепло этих лампочек, будет согревать их ещё очень долго — всё то обычное, не праздничное время, что наступит завтра утром. Тогда еще никто не знал, что этот большой, добрый человек с лучиками вокруг глаз, способный и ухо надернуть, и пирожок в школу принести, и расцеловать спящую дочь в макушку, самого доброго полицейского в мире, — — всего через 2 недели зарежут при исполнении.