Документы/ The Papers

      С того момента, как её партнерша и бывшая жена её партнёрши вернулись на кухню, выглядя немного более мрачными, чем когда уходили, Оливия поняла, что что-то не так. Настроение после этого слегка сместилось в сторону чего-то менее едкого между этими двумя. Оливия не имела ни малейшего понятия, что произошло, но когда Миранда объявила, что они останутся на выходные, удивление было лишь одной из эмоций, которые охватили Оливию.       Тем не менее, был момент, краткий взгляд, который говорил о понимании этого выбранного пути. Взгляд, который говорил: «мы обсудим это, но не сейчас». И поэтому Оливия ничего не сказала, ничего не сделала, позволила сделать выбор, понимая суть обсуждения и причин, почему её собственные мысли, чувства или мнения мало что значили в этом процессе принятия решений.       Вечер, проведенный в основном за обеденным столом, подошел к концу. Слишком много людей подавляли зевоту и отмахивались от второго дыхания, так что все они разошлись по своим комнатам, после того, как Андреа любезно провела для них экскурсию. Любезно.       Вот какой она была, по-видимому. Любезной. И весьма умной, по оценке Оливии, писательницей до мозга костей. Рассказчицей. Из рассказов Оливия узнала, что Надин, Надин Вудли, скончалась.       Чего, как она полагала, никто не ожидал, так это того, что она была знакома с партнершей Андреа. Трудно было не знать, кем она была. Для таких женщин, как она? Которая в молодости сама стремилась стать писательницей, плодовитой поэтессой, и никогда не представляла, что её жизнь пойдет в том направлении, в котором пошла, чтобы стать кем-то таким влиятельным, чтобы захватить империю таким образом, и у такой женщины, как Миранда Пристли, несомненно.       Но нет, Оливия держала Нью-Йорк в ежовых рукавицах. У Оливии был Runway. Сейчас. Но эта жизнь? Этот маленький кусочек чего-то, скрытая жемчужина, существование которой эта молодая женщина сумела создать здесь, было нечто совершенно иное.       Андреа не была такой, какой Оливия ожидала её увидеть. Большую часть своих отношений с Мирандой она провела в понимании того, что женщина, которая ушла, была... Или должна была быть кем-то по-настоящему ужасным для Миранды, раз она вела себя так, как она реагировала на малейшее упоминание Андреа на протяжении многих лет. А теперь?       Выйдя из ванной комнаты большой гостевой спальни, которую предложила им Андреа, красивой, просторной комнаты в красивом, просторном доме, Оливия наблюдала, как её партнерша втирает увлажняющий крем в стопы своих ног, как она делала обычно перед сном. «Я не могу не чувствовать, что ты солгала мне». — упомянула Оливия по пути к их чемоданам, открытым на диване в углу, где она остановилась, чтобы положить свою сложенную одежду. «Объясни». — предложила Миранда, её голос тихий, почти бесцветный. Почти.       Недоверчивая улыбка на губах Оливии лишь немного растянулась. Всё это было очень смущающе. «Я провела последние несколько лет в предположении, что женщина, которая бросила тебя, была какой-то... Ужасной, ужасной женщиной. Ты это знаешь. Ты не пыталась переубедить меня в этом. Скорее... В некоторой степени укрепила эту веру», — сказала Оливия ей, совершенно не приукрашивая. Прямо. Откровенно. Она наблюдала, как руки Миранды замедлили свои движения, но не остановились полностью. — «Женщина, которая любезно и заботливо приняла нас в своем доме, приготовила нам хороший ужин... Очень далека от того образа женщины, который ты создала». «Я ни разу не сказала, что она "ужасная"». «Мы сейчас не играем в игры разума, дорогая. Давай не будем оскорблять умственные способности друг друга, ладно?» — Часто непринужденная, идеальная и подобающая манера поведения Оливии дала сбой, и под ней проступила невозмутимость затаившейся акулы.       Нефритовые глаза потемнели, она стояла, держа в руках сложенную блузку, неподвижная, как камень, но вглядываясь в неё с тем пугающе холодным спокойствием, на совершенствование которого Миранда потратила много лет. Оливия была мастером своего дела.       Голубые глаза Миранды бегло просканировали её черты, но этого было достаточно, чтобы определить, что она не играет здесь ни в какие игры. Она была серьезна. И, если быть честной, обижена и сбита с толку…       Тишина в комнате сгустилась и стала гнетущей. Оливия стояла как вкопанная, не желая сгибаться, в то время как Миранда сидела на краю кровати, освещенная мягким теплым светом прикроватной лампы, каждая из них не сводила взгляда, как будто ожидая, кто сломается первым.       К внутреннему удивлению Оливии, после длительных нескольких секунд, Миранда сдалась первой, взглянув вниз на свои руки, который продолжали втирать крем в верхнюю часть её стопы и лодыжку. «Андреа никогда не была ужасной. На самом деле, во многих случаях, "слишком хороша" могло бы быть более уместным. Слишком хороша для Нью-Йорка, слишком хороша для бессмысленной легкомысленности, такой как мода, и вещей, менее значимых для жизни и опыта людей, таких как война, коррупция и политика, которые сплетаются, чтобы формировать саму суть этой страны. Она... Визионер. Блестящая... Но, она была достаточна», — объяснила Миранда, не глядя вверх, вместо этого наблюдая, как её большие пальцы кружат и разминают тонкую кожу и жилистые мышцы, сухожилия, кости под ней. — «После одного долгого и изнурительного задания в глуши пустыни Кандагара, из-за которого она чуть не погибла, как слабоумная…»       Приглядевшись к своей партнерше, Оливия почувствовала, как кожа вокруг глаз напряглась. Она слушала. Она читала между строк и обнаружила, что там было больше, чем она ожидала найти, когда отправилась на поиски. То, как Миранда отказывалась встречаться с ней взглядом, то, как медленно и методично она говорила, как будто она пыталась сказать достаточно, не сказав слишком много. И всё же Оливия не могла понять, почему. «Мои дочери... Никто из нас не был готов к такому образу жизни, в который это вовлекло нас всех, её задания, опасный характер её работы, мы не могли вынести это. Я... Я не могла вынести это», — вздохнула Миранда, с горечью, скривившей угол её губ. — «Она пришла домой однажды, внезапно, с ещё одним из тех заданий. Она обещала девочкам и мне, что больше не будет. Никаких заданий. Ради нашей семьи. Ради сохранения здоровья наших детей, и всё же... Она ушла. Она выбрала. Я не могла... Я не прощу за это. И это последнее, что я скажу об этом, наши жизни изменились, мы изменились, и после этих выходных у нас не будет причин вмешиваться в жизни друг друга. И мы с тобой сможем просто жить своей жизнью».       Было ещё так много вопросов, так много вещей, которые Оливия ещё хотела сказать и спросить, но Миранда уже закрутила крышку крема, выключила прикроватный свет и откинула одеяло.       Несмотря на заявление «последнее, что я скажу об этом», было много тем, которые поднимались на протяжении многих лет под этим флагом. Редко это было правдой. Но сегодняшнего вечера было достаточно. Не достаточно для Оливии, но более чем достаточно для Миранды, и ответы часто приходят со временем.       Оливия положила сложенную блузку в свой чемодан и прошла по мягкому ковру в ванную, выключив там свет, прежде чем присоединиться к своей партнерше в предоставленной большой кровати.       Миранда повернулась спиной и легла на бок, язык тела Миранды был понятен. Она была закрыта на ночь. Замкнулась. Закончила со всем этим. И Оливия отложила в сторону свой гнев, свое замешательство и своё чувство легкого предательства. Она должна была. Иначе это не сработает.       Она наклонилась и выключила прикроватную лампу на своей стороне кровати. Откинув одеяло, она скользнула в него и позволила своему телу скользнуть ещё ниже. Она, не колеблясь, провела рукой по нежному изгибу бедра Миранды, её рука скользила вверх, ощущая тяжесть груди в своей ладони. Она сжала её и почувствовала, как Миранда выгнулась в её объятиях, задыхаясь, что было доказательством того, что это произвело некоторое впечатление. Прижимаясь к затылку Миранды, Оливия вздохнула и поцеловала её.       Было бы неправильно в этой кровати. Было бы... Но в этом была уверенность.       Прежде чем её мысли могли унести её в места неуверенности, она прошептала тихое «спокойной ночи», и рука Миранды накрыла её руку, прижимая её к выпуклости груди.

***

      Мягкость дыхания рядом с ней, тяжелый вдох и выдох, пока она лежала на спине, вглядываясь в незнакомый потолок — о чем она думала?       Это было нелепо. И она всегда просто шла на это, каждый из планов Миранды, или планов близнецов, она просто... Соглашалась.       У Оливии был характер. Правда. Она была грёбаным главным редактором Runway флагманского издания Elias-Clark Publishing, у нее был чёртов характер и в зале заседаний, и когда она останавливала безжалостных нью-йоркских таксистов, которые были такими же бешенными, как нью-йоркские крысы, и она делала это с изяществом. Чёрт возьми!       Она зажала переносицу между большим и указательным пальцами, и чем больше она пыталась успокоить свои нервы для разговора, который надеялась провести утром перед тем, как покинуть эту комнату, тем больше осознавала, что, как и каждый другой раз, она сдастся. Она знала, что сдастся. Она всегда так делала.       Потому что как бы сильно она ни старалась, а она честно старалась изо всех сил каждый раз, она не могла сказать "нет" женщине, которую любила. Это было чертовски трудно. Потому что чаще всего каждое принятое Мирандой решение, проходило через несколько фильтров, прежде чем увидеть свет, поэтому каждое решение было тщательно продумано, практически любой аргумент, который Оливия могла выдвинуть, встречал ответ, вдумчивый и четко сформулированный, как, черт возьми, можно спорить с этим и не казаться неразумной?! Как сумасшедшая?! Но Андреа делала это.       Оливия наблюдала, как она делает это. Не один раз. И хуже... Миранда позволяла ей! Но потом... Оливия убрала руку от своего лица, она соскользнула и упала рядом с её головой на подушку.       Андреа потеряла свою партнершу. Это стало ясно, и Оливия чувствовала себя ужасно из-за расспросов, за всё это. Ужасно. Боже, оглядываясь назад, это имело смысл, и Андреа была умна, конечно. Она намеренно вела себя глупо, но зачем? Изначально её казалось, что над ней немного подшучивают, но чем больше Оливия разговаривала с этой женщиной, она могла определить для себя, что в её теле нет ни одной капли злости. На самом дела, совсем нет. После того как неловкость и мрачность рассеялись, вечерняя атмосфера улучшилась после неустойчивого полудня.       И всё же эта ревность. Она была неразумна. Совершенно неразумна. Ревновать к женщине, которая спит в нескольких шагах от тебя, одна, в постели, когда рядом с тобой женщина, которая выбрала тебя. Андреа ушла. Оливия осталась. Вот что важно.       Её переполняла уверенность, и Оливия решила не чувствовать себя не в своей тарелке. Она зарезервировала своё место, у неё было место за столом, даже если не такое, как у Андреа. Она по-видимому, всё ещё чувствовала себя как мать для девочек, у неё было свое место. Это был вызов для Миранды, это было место. Она заняла место.       Выскользнув из-под одеяла, Оливия почувствовала, как у неё пересохло во рту под весом этих слов, но они определенно не будут произнесены вслух. Если вообще когда-нибудь будут.       Миранда не пошевелилась, она часто этого не делала, и поэтому Оливия тихо прокралась по ковру к двери, которая открылась с едва слышным шорохом, и закрылась так же легко.       Она прошла по коридору и начала спускаться вниз, когда услышала голоса и обнаружила, что замерла прямо там, неспособная двигаться, так как из коридора она услышала их.       Все трое. Все разговаривают.       Всё в ней говорило ей развернуться и вернуться в комнату, быть уважительной, но разговор, который она могла слышать, был достаточно серьезным, что её сердце начало биться чаще. Она не смогла сдвинуться. «Они не проснутся, мы могли бы просто выйти на улицу или что-то в этом роде». — голос Кэролайн стих, и она услышала, как Андреа издает звук, который она не могла понять, возможно, насмешку. «Последнее, чего я хочу, — это еще больше отдалиться от твоей матери или её подруги. Черт, ребята... Вы должны были сказать мне, чтобы я могла поговорить с вами и вразумить вас! О чем вы думали? Эта бедная женщина не заслуживает этого. Вам должно быть стыдно за себя, что вы привезли сюда свою мать вот так, и с грёбаной женщиной, на которой она собирается жениться? Вы не подумали о том, насколько некомфортно может быть кому-то в этой ситуации? Оливия кажется очень вежливой и милой леди, она, должно быть, чувствует себя так... Серьезно, я думала, вы переросли эти шалости — о чем вы думали?»       Каждая мышца в теле Оливии горела огнем, когда она стояла в таком положении на лестнице, одна ступня впереди другой, глаза устремлены вниз на ступени. Она сдалась. Она села. Недоверие. Это была первое чувство, которое ударило её. Недоверие. Слушая, как Андреа воспитывает двух взрослых женщин, о которых она никогда за миллион лет бы не подумала... Это было не её дело.       Она сложила руки, её большой палец проводил по круглому бриллианту на её безымянном пальце. «Предполагалось, что это будем не все мы... Это должны были быть только мы и мама, но мы немного увлеклись, и тогда нам пришлось импровизировать». — Кэролайн пыталась объяснить, но это было в лучшем случае слабо. Оливия могла видеть их в своем воображении, материнскую заботу и разочарование Андреа, робкое раскаяние Кэролайн и Кэссиди, семью вокруг стола. Она провела последние несколько лет с этими девочками, она вложила своё время, свои эмоции, свою энергию, но это... Они не разделяли этого. Это было совершенно ясно сразу. «Этого недостаточно. Вы, ребята, вы лучше этого». «Тебе нужно сказать маме правду, Энди. Тебе нужно сказать ей. Эта ложь не может продолжаться, это глупо и неправильно, и прошло достаточно времени, тебе нужно сказать ей правду». «Нет». — Не было ни малейшего колебания, чтобы прервать свою «дочь».       А потом наступила тишина. Было очень тихо. Каждое небольшое движение в фундаменте, любой гул или вибрация, тиканье, звуковой сигнал, были достаточно громкими, чтобы их услышала даже она. Оливия обнаружила, что задерживает дыхание, почти веря, что если она выпустит его сейчас, её могут услышать. «Она не счастлива».       Она почувствовала, как её веки широко раскрылись, услышав тихое признание, произнесенное полным голосом, от Кэссиди. Эта девочка никогда не любила смягчать. «Она выглядит вполне счастливой на мой взгляд, Кэсс». — ответила Андреа с достоинством. «Нет, не выглядит. И ты это знаешь. Ты можешь видеть это, я знаю, что можешь. И знаешь, что самое отвратительное в этом? Неужели это единственное, чем, по-твоему, ты жертвуешь, мам?», — голос Кэссиди был сильным, таким же сильным, но также почти умоляющим, просящим быть услышанной. — «Я ненавижу, что твоя грёбаная честность — одна из таких черт». Образное падение микрофона ребенка, уже не ребенка, а женщины с интеллектом, с выбором слов, бросающей перчатку у ног наставника. В конце концов это то, кем и должен быть родитель. Не просто родитель. Друг. Наставник. Проводник... Доказательства влияния Андреа всплыли на поверхность в сознании Оливии. То, как Андреа формулировала свои аргументы, свои шутки, силу своих убеждений, когда говорила... Кэссиди в полном смысле этого слова. Горло Оливии сжалось, она сглотнула. Она не двигалась. Она не могла двигаться сейчас. Пока всё не закончится.       Молчание затянулось ещё больше на этот раз. «Я ненавижу лгать твоей маме. Ненавижу. Ты права, я не буду спорить с тобой об этом, потому что ты права, и я всегда учила тебя высказывать свое мнение и быть честной, даже если это иногда было неудобно. Ложь — это то, что противоречит тому, что я считаю правильным, конечно. Так же как воровство, убийство, фэтшейминг, список можно продолжать... Но ты должна понимать всё, а не только детали и кусочки мозаики, которые ты выбираешь». «Тогда чего, черт возьми, нам не хватает, потому что кажется, что ты просто сбежала, чтобы играть в белого рыцаря, и никогда не возвращалась домой», — голос Кэролайн был полон эмоций, и сердце Оливии разрывалось, когда она слышала в нём голос маленького, испуганного ребенка. Она молилась, что ответ Андреа будет достаточным, чтобы утешить этого ребенка.       Даже Оливии показалось, что ответ Андреа зависит от этого.       Прошло время. Ответ сформирован. Затем он был дан с такой нежностью, что у неё на ресницах выступили слезы. Материнское объяснение. «Когда я раскрыла то, что раскрыла в мэрии, и тот уровень коррупции, я была не так осторожна, прикрывая себя, как должна была бы. Плохие люди делают очень плохие вещи. Когда я начала получать угрозы, конечно, я волновалась, но не настолько, чтобы волновать твою маму. Ты знаешь всё это, но чего ты не знаешь, так это того, что в день, когда я ушла, я получила конверт, адресованный мне в Times», — рассказала им Андреа, и Оливия могла слышать напряжение в её голосе. — «Я открыла его, потому что мы должны были, и внутри были все эти фотографии. Фотографии вас, обеих. Выходящих из машины в Далтоне. Фотографии вас на футбольной тренировке. Фотографии вас, выходящих из дома Сары после изучения книги. Подробные фотографии. Это было вторжение в нашу семью и нашу приватность. Меня тошнило. Я никогда не чувствовала такого страха в своей жизни, и я молюсь, вы, девочки, как матери, никогда не испытаете такого страха в вашей жизни. Потому что это невыносимо».       Все кусочки мозаики начали складываться, и Оливия не могла не смахнуть слёзы с глаз и своих щек. Голос Андреа снова разрушил тишину в коридоре на первом этаже. «Я знала, что должна сказать твоей маме. Это было слишком серьезным. Слишком страшным. Слишком опасным. Но когда я пришла домой, чтобы обсудить это с ней, она предположила, что я пришла домой, чтобы сказать ей, что я приняла ещё одно задание за границей и что я снова уезжаю», — объяснение было подробным, и Оливия представила, что Кэссиди и Кэролайн цеплялись за каждое слово, как и она, вникая во что-то, что Миранда отказывалась даже признавать, до сих пор. — «И я поняла в тот момент, что твоя мама... Никогда не верила мне. Я дала обещание после того последнего задания, после того, что случилось, когда мы оказались в затруднительном положении и были взяты в тот лагерь для военнопленных. Нам так повезло, потому что могло быть гораздо хуже, но то, что я увидела, я увидела, и этого не изменить. Мы пытались скрыть это от вас, но это только разрушило тот небольшой оптимизм, который у меня остался. Это в корне изменило меня как личность, и я с трудом вернулась назад, это заняло много времени. Поэтому, когда я дала это обещание, я имела это в виду. Потому что ты, и твоя мама, значили для меня больше, чем погоня за драконами в пустыне. Но она не поверила моему обещанию. Она предположила, что я собираюсь бросить её. Как ужасно, должно быть, было жить так? Бояться, что человек, которого ты любишь, бросит тебя? Ждать, когда это случится? Казалось, что это была такая неизбежность для твоей мамы, и это ранило больше, чем чувство, что мне не доверяют. Знать, что она жила вот так, балансируя на грани, ожидая, когда же всё закончится. Быть убитой горем — из-за меня».       Это было слишком, всё это, поток информации, которую она внезапно пожалела, что узнала. Если бы она только осталась в постели, рядом с Мирандой, где её место. «Она предположила, и ты позволила ей верить в это». «Черт возьми, да, я сделала это. Две лоботомии, один удар ножом для колки льда. Она получила возможность поверить, что худшее наконец случилось, я ушла, и я получила возможность уйти и защитить своих детей и свою жену. Мы сфабриковали истории, распространили их, всю эту ложь. Плохие парни думали, что я взяла и бросила свою семью, побежала, испугавшись за свою жизнь, уволилась из газеты, ушла в подполье. И мы получили возможность выявлять их со временем, месяцами, затем настоящая история получила возможность выйти наружу и... Остальное — история». «Настоящая история, но не вся история». — уточнила Кэссиди, сдавленным голосом. «Малышка, настоящая история — это та, которая имеет значение». «Нет, это не так». Оливия обнаружила, что быстро встает и отступает назад, но, к счастью, она не поверила, что её увидели. Но то, что она увидела, после того как услышала звук резкого скрипа пола от стула, было всего лишь фрагментом того, как Андреа догнала Кэссиди, перелезая через перила с верхней площадки, зажатой в углу, и остановила её, заключив в объятия, с которыми она сначала боролась, а потом крепко прижала к себе, судорожный всхлип разорвал воздух. «Всё в порядке. Эййй, всё в порядке», — успокаивала Андреа, и Оливия отошла немного дальше, готовая поспешно ретироваться по коридору обратно в спальню, все мысли о воде давно испарились. — «Всё будет хорошо. Я в порядке. Мы будем в порядке». «Почему ты всегда такая чертовски уверенная?!» — плакала Кэссиди, приглушенно, уткнувшись, как предположила Оливия, в её плечо. Это определенно звучало так. «О, я не такая. Но... Твоя мама заслуживает того, чтобы спать по ночам, Кэсс. Она заслуживает того, чтобы не просыпаться в любое время из-за кошмара, который разбудил меня или не давал мне уснуть. Она заслуживает верить, что человек, которого она любит, будет в постели рядом с ней утром. Так же, как я заслуживаю доверия. Она не доверяет мне, я не думаю, что она когда-либо доверяла. Но мы любили друг друга как сумасшедшие, я до сих пор люблю твою маму как сумасшедшая... Но она заслуживает дышать. Так что... Дай ей дышать, Кэсс. Мы все ещё семья, просто построенная по-другому...»       Это было всё, что Оливия могла вынести. Она ушла прочь, их голоса затихли у неё за спиной.       Когда она снова вошла в спальню, Миранда была там, где её оставили. Спит на своей стороне кровати. Мирная. Дышащая глубоко.       Оливия была потрясена до глубины души. Она задержалась у двери, чувствуя себя комком нервов и тревоги, зная слишком много, прекрасно понимая, что она знает гораздо больше, чем Миранда, о ее собственных обстоятельствах, и боролась с этим.       Правда не всегда освобождала кого-либо. Иногда правда была самым маленьким и самым коварным заточением.       Особенно когда ты сам и заключенный, и надзиратель. У Оливии была информация и ключи от камеры, чтобы быть освобожденной... Но это была не её правда, чтобы рассказывать.       Она могла легко унести это в могилу и иметь все, что хотела... Если бы она действительно хотела.