Документы/ The Papers

      Когда девушка-курьер передала ей букет через парадную дверь, сердце Андреа ухитрилось выпрыгнуть из груди.       Она ещё долго стояла там после того, как женщина уехала, чтобы вернуться к своей работе, глядя на цветы, высыпающиеся из маленькой круглой черной вазы с безделушками, и на белый конверт, торчащий между гипсофилой и несколькими другими обычными цветами. Намек был понятен.       Наконец, Андреа отнесла его на кухню, поставила на стойку, вынула записку из лепестков и извлекла ее из маленького конверта, в котором она лежала. «Спасибо». Явно штамп. Ничего личного. Ни больше. Ни меньше.       Андреа знала, что на самом деле означала эта, казалось бы, безобидная записка. Она могла прочитать между строк того, что было отштамповано, и найти огромную неоновую вывеску с надписью: «Иди к чёрту, Андреа».       Убрав её обратно в конверт, Андреа должна была рассмеяться, низко и без веселья. Она взяла её с собой, отправившись на поиски той, кому было бы интереснее всего услышать об этом. Возможно, чтобы показать доказательство того, что ничего не может и не должно измениться.       Выйдя через заднюю сетчатую дверь на территорию участка, Андреа прошла под легкой дымкой моросящего дождя к маленькому летнему домику на краю сада, а затем направилась к озеру. Немного больше, чем сарай, но меньше, чем скромная хижина, в ней хватало места только для маленькой кухоньки, дивана, небольшого стола, стульев и ещё кое-какой мелкой мебели. Это было место, где можно было посидеть и отдохнуть, перекусить и бездельничать… Для Андреа это, чаще всего, место, где можно писать.       Подойдя к двери, она не обратила внимания на выражение удивления на лице Надин, когда Андреа резко вошла внутрь, позволив сетчатой двери захлопнуться. «Ты не поверишь...» — Андреа замолчала, стоя прямо внутри двери, оценивая выражение лица своей возлюбленной, а затем прозрачную бутылку на столе рядом с маленьким стаканом в её руке. Озадаченные карие глаза перебегали между предметами, затем взметнулись вверх. Бровь взлетела. «Ты выпиваешь? И прячешься?» По загорелым чертам Надин промелькнула доля смущения. «Я знаю, что не должна этого делать». Потемневшие глаза опустились, чтобы посмотреть на стакан в её руке, и Андреа почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она прошла к маленькому квадратному столику и села, черты ее лица смягчились       Надин старалась не встречаться с ней взглядом, когда садилась, придвинув свой стул ещё ближе к своей стороне стола. Так продолжалось до тех пор, пока Андреа не наклонилась и не положила ладонь ей на руку, нежно касаясь большим пальцем загорелой кожи Надин.       Они смотрели друг на друга несколько мгновений, всё это время Андреа надеялась, что Надин чувствует обожание, заботу, которые она надеялась передать. «Если ты хочешь выпить в десять утра, я сделаю нам маргариту. Я буду сидеть здесь, петь с тобой во весь голос плохие песни из мюзиклов, танцевать с тобой, словно на дворе 1989-й... Пожалуйста, не скрывай этого от меня». — Прошептала Андреа.       Тёмно-карие глаза Надин затуманились. Какой бы слезливой она ни была, она не дала волю слезам. Вместо этого она, казалось, выдохнула. «Я должна была попытаться продлить...» Андреа прервала её медленным покачиванием головы. «Ради кого. Ради меня? Ради кого», — голова Андреа склонилась, ее глаза метались между глазами возлюбленной, и Андреа видела, как Надин борется. Она боролась так долго... с нее было достаточно. — «Мы знаем, каков твой прогноз. Детка... Мы знаем, что произойдет. Я хочу, чтобы ты наслаждалась всем, чем мы можем, пока...»       Голос оборвался, рука на руке Надин сжалась, в то время как Андреа боролась с волной сильных эмоций, угрожавшей вырваться вверх по позвоночнику и захватить контроль над её глазами и ртом.       Это было тяжело со всех сторон. Для нее... Для них. Для женщины, которая смотрела на неё, в некотором роде как в зеркало, изо всех сил стараясь держать всё это на расстоянии. Хотя бы сейчас. Надин накрыла её руку своей, держа и сжимая.       Андреа собралась с силами и продолжила: «Каждую секунду, хорошую или плохую, мы будем делать это так, как ты захочешь. Но мы будем делать это вместе. Я в этом участвую. Я бы предпочла, чтобы мы просто были здесь, чем где-либо еще. Даже если это отстой и больно, как ад... Я бы предпочла чтобы это продолжалось с тобой так долго, как только возможно. Я не могу представить себя где-либо еще».       Она знала, что тараторит, но ей было все равно. Надин никогда не говорила ей быть лаконичной. И теперь та смотрела на Андреа больше с нежностью, чем с болью.       Этот взгляд был для Андреа в тот момент всем. «Ты сумасшедшая девчонка». — Более низкий, грудной голос Надин огрубел от напряжения мышц в горле, борющихся не сжаться вокруг тихо произнесенного замечания. Андреа, несмотря на слезливость, рассмеялась. «Сумасшедшая из-за тебя, детка. Я люблю тебя так чертовски сильно». — Убежденность Андреа, маленькая, дергающаяся полуулыбка, её искреннее желание, проступали сквозь смятение.       Изучая её, но не угнетающе или скептически, а просто наблюдая и понимая, насколько могла судить Андреа, Надин слегка кивнула бокалу в своей руке, её глаза встретились с глазами Андреа.       Она убрала свою руку из-под руки Надин и взяла предложенный стакан, отхлебнув немного джина, запах которого уловила раньше, чем вкус. Это был любимый напиток Надин. И Андреа полюбила любимые вещи Надин. Даже если она когда-то ненавидела «Fig Newton», она бы съела целый прицеп пачек ради ещё нескольких хороших лет.       Спокойствие медленно надвигалось, как туман, накатывающий с воды, вновь окутывая их тишиной и миром. «Так зачем ты ворвалась сюда, словно у тебя задница горела, дорогая?»       Передавая стакан обратно, Андреа почувствовала, что это уже вряд ли имеет значение. Все же она достала из кармана маленький белый конверт и подтолкнула его через угол стола к ней.       Поднимая его, сделав глоток, Надин приподняла бровь, поставила стакан, затем открыла его и вынула благодарственную записку.       Увидев, что на ней нет ни капли персонализации, Андреа не была удивлена, когда Надин бросила на неё вопросительный взгляд. «Миранда прислала букет и это». — Легко сообщила Андреа, скрестив руки на столе и облокотившись. Брови Надин взлетели ещё выше, и она сунула карточку обратно в конверт. «Что ж, это же что-то, да? Это хорошие новости...» «Не совсем», — если бы Надин знала Миранду, она бы поняла значение; так как она не знала, Андреа объяснила, пока её возлюбленная продолжала потягивать джин, выглядя слегка озадаченной. — «Когда Миранде что-то небезразлично, она даёт это понять. Она не слишком деликатна». «Я бы сказала, что это не особенно тонко... Я бы подумала, что такая женщина, как Миранда Пристли, не отвечает взаимностью на добрые жесты...» «Детка, поверь мне», — вздохнула Андреа, забирая записку и убирая её в карман. — «Я не могу сказать тебе, сколько таких букетов я отправила людям в качестве её ассистентки. Это обычные букеты. Ничего особенного. Миранда не обычная женщина, в ней нет ничего типичного — что она говорит этим, так это то, что ей всё равно, она не считает меня достойной того, чтобы приложить к бумаге ручку. Я знаю её. Она говорит мне, чтобы я шла к черту».       Наблюдая, как Надин впитывает это, Андреа просто пожала плечами. Она отчаянно хотела не чувствовать, как это ранит. Но это было так. Даже если она ушла... Она ушла по правильным причинам.       Надин провела языком по зубам, затем её стул слегка скрипнул по полу, когда она отодвинулась, чтобы встать.       Любопытство Андреа было удовлетворено, когда Надин взяла еще один стакан со стойки, принесла его обратно, села, налила ей порцию и пододвинула его через стол. «Говори». — Команда была тихой, и глаза, устремленные на неё, были нежными — так часто делала Надин, когда знала, что Андреа есть что сказать, но, возможно, не совсем хотелось.       Что ещё можно было сказать, чего она не говорила раньше? Теперь она знала без сомнения. Она была просто рада, что в конверте не было приличной дозы сибирской язвы.       Медленно выдыхая, поднимая руку, чтобы потереть затылок, Андреа позволила другой руке держать маленький стакан джина.       Как всегда, Надин позволяла ей сидеть с её мыслями. Поэтесса была терпелива. Всегда бесконечно терпелива с ней. Она, возможно, даже не представляла, как Андреа ценила, что ей давали это пространство для дыхания, когда она чувствовала себя разбитой так долго. «Она никогда меня не простит. И я знаю... Я знаю, я позволила ей верить в ложь, потому что это было легче, чем признать правду о том, что она не верила, что я останусь,», — медленно сказала Андреа, словно складывая все воедино, вплетая факты в узор сложных эмоций и воспоминаний. «Но, черт возьми, я надеялся, что, может быть, тот факт, что она всё ещё позволяет девочкам разговаривать со мной, может быть, просто может быть...» «Ты думала, она могла бы написать, возможно даже оставить место для какого-то общения?» — предложила Надин, когда Андреа замолчала. Последовал небольшой кивок. «Да», — выдохнула Андреа, с частичкой той старой, более темной печали в глубине глаз. — «Или может пришлёт мне повестку, теперь, когда у неё есть мой адрес». «Ты хочешь, чтобы она прислала тебе повестку?» «Я просто не понимаю, почему она этого не сделала. Я не понимаю, почему она не пошла обычным законным путем, потому что она из тех женщин, кто бы... она бы вычеркнула меня. Она не сделала этого. Опять же, возможно это сила. Может она хочет, чтобы это сделала я...» Надин уставилась на неё пристальным, спокойным взглядом, затем спросила: «Что тебя останавливает?»       Это был Вопрос на Миллион Долларов... Почему она не сделала этого? Что мешало связаться с её адвокатом для решения этого вопроса. У неё была возлюбленная... Она могла бы жениться на этой женщине, сидящей рядом, которая смотрела на неё сейчас как на что-то драгоценное, которая любила её со страстью, сравнимой с её последней потерянной любовью, которая поддерживала её, которая знала всё и всё равно выбирала ее...       Что её останавливало?       Андреа пристально посмотрела в глаза Надин, изучая их так, словно искала саму себя. Затем она отвела взгляд, отхлебнула джина, и звук, с которым дно стакана ударилось о столешницу, вызвал у нее недовольный возглас. «Потому что, если она хочет развестись со мной, она может это сделать. Если бы у меня был выбор, она бы верила в меня достаточно сильно, чтобы знать, что я никогда не уйду. Вместо этого она вытолкнула меня за дверь. Это её выбор». — Мелко. Андреа знала, что это мелко, ей было всё равно. Она не хотела. Она не могла. «Потому что ты влюблена в нее». — Надин слегка пожала плечами, констатируя это как факт. «Ага. Немного. Мне также очень больно, и я понимаю, что любви не всегда достаточно. Но здесь, с тобой, я счастливее, чем была когда-либо за долгое время. И я также очень влюблена в тебя. И здесь, с тобой... Любви, по-моему, достаточно. Так что... Я выброшу это письмо, надеюсь, ей понравился халат, я почти уверена, что её старый примерно в двух шагах от мусорного бака... Но это уже не моя проблема». — В тоне её голоса звучала окончательность, и Андреа почувствовала искру вызова. Она должна была подпитывать себя, иначе бы потерялась. Смешок Надин вырвал её из того, что могло бы стать спиралью мыслей.       Глубокий, грудной, звук заставил Андреа слегка заныть. Голос Надин был как тёплый темный шоколадный ганаш, гладкий, как бархат, с легкой горчинкой какао. «Я эгоистичная старая перечница», — её возлюбленная заметила без стыда, допивая последний глоток джина. Поставив стакан на стол, она поднялась со стула и жестом велела Андреа сесть, и Андреа сделала это. Она слегка отодвинула свой стул, удивляясь, что это за красивая загадка с темной кожей и волосами цвета воронова крыла, которая дала ей шанс.…       Озорство и нечто более тёмное сверкало в глазах такого темно-карего цвета, что они были почти черными.       Она подняла ногу и грациозно опустила ступню, с другой стороны. Андреа издала сдавленный звук, когда её руки скользнули по стройным, но в то же время соблазнительным бедрам под джинсовой тканью, а тело опустилось ей на колени. Оседлав её.       Тёплые ладони коснулись её лица, и аромат можжевельника и специй поглотил её в долгом, но страстном поцелуе. Её губы невольно дрогнули, когда Надин отстранилась ровно настолько, чтобы затуманенные глаза Андреа могли перефокусироваться на ее. Зрелище, заставившее ее замереть, а пульс замедлился. «В моем возрасте я должна быть ответственной. Я должна посоветовать тебе уйти, выбраться отсюда, потому что удерживать тебя — невыносимая жестокость по отношению к такой молодой женщине, которой ещё так много предстоит испытать в жизни. Этот опыт изменит твою жизнь», — от искренности, которую почти шепотом произнесла Надин, у Андреа сжалось сердце, и в ней шевельнулся страх. Все же Надин держала её лицо и изучала её. — «Но делать этот выбор за тебя... Неправильно. Сделать за тебя выбор, который я знаю лучше всего, проигнорировать твои чувства, было бы судьбой, которой я не могу, не буду, подвергать тебя. Я не буду использовать свою любовь к тебе как средство, чтобы лишить тебя самостоятельности».       Тёмные глаза были одновременно серьёзными и нежными. Андреа почувствовала ком в горле. Внезапно стало совершенно ясно, что они говорят не только о них. Надин что-то говорила. Её нежные руки и тихие слова были наполнены смыслом, который Андреа даже не могла осознать в тот момент. Она просто чувствовала вес своей возлюбленной... Во многих смыслах. Затем губы Надин изогнулись в подобии усмешки. «У Алана и Лизы собака наконец-то ощенилась». Смена темы была достаточной, чтобы у Андреа закружилась голова, она моргнула. «Да?»       Надин наклонилась и запечатлела несколько случайных поцелуев на лбу Андреа, словно пытаясь разгладить её морщинки. «Может, нам стоит завести собаку...» — Прошептала она о лоб Андреа, пока она позволяла своим глазам закрыться. Собака. «Может быть». — Тихо ответила она. «Я не хочу оставлять тебя одну». «Я тоже этого не хочу...» Руки обвились вокруг её плеч, вес подбородка на её голове и запах духов Надин проникли во все чувства. Она не хотела оставаться одна. Она также не хотела быть оставленной позади. Или забытой.

***

Мне нужно выпить. Хочешь выпить?       Изнутри сетчатой двери, в почти кромешной тьме — если бы не множество окон — Миранда услышала, как Андреа ругается, врезавшись в какой-то предмет мебели.       Слегка щурясь, наблюдая, как её силуэт движется, Миранда почувствовала желание бежать. Бежать, как Андреа; не оглядываясь. Верхний свет щелкнул, и она поморщилась. «Присаживайся». — Андреа неопределенно указала по направлению к столу в центре комнаты, достаточно большому, чтобы занимать большую часть пространства в этих маленьких четырех стенах.       Бернард, невежественный к напряжению и тому, как женщины избегали встречи взглядов друг друга, устроился поудобнее на полу, пока Миранда с опаской садилась на деревянный стул.       Никогда не склонная подчиняться приказам, она обнаружила, что готова подчиняться только из-за потрясения, пережитого в выходные в целом. Совершенно не в своей тарелке, не имея никакой защиты, кроме того, кем она была, — что здесь ничего не значило, — Миранда почувствовала себя так, как только её нога сошла с трапа самолета.       Когда ей все-таки удалось заставить себя рассмотреть брюнетку, ее взгляд невольно скользнул по ней. На ней не было одежды, которая говорила бы о журналистике или о моде в целом, скорее, выцветшие джинсы с подворотом. Поношенная клетчатая рубашка, которая была немного велика, и белая футболка под ней, как будто она предпочитала комфорт. Рукава были закатаны до локтей. Её предплечья были более подтянутыми, чем Миранда могла себе представить.… Вены на её запястьях, её руках, были более заметны, когда они были опущены.       Но теперь её руки сжимали края двух стаканов вместе, и бутылку какого-то таинственного вещества.       Андреа села и открутила крышку с немаркированной бутылки. Все это время Миранда вглядывалась в нее, словно в ней было что-то секретное, что-то ядовитое. Одним взглядом брюнетка, казалось, прочитала ее мысли. «Я могу быть злодейкой в твоей истории, дорогая — но я никогда не была твоим врагом», — голос Андреа был тихим, не сдержанным, но она почти звучала... Разочарованной. Миранда ничего не сказала, пока Андреа пододвинула стакан к ней, говоря: «Персиковый джин. Извини, у меня нет ничего более экстравагантного».       Глаза Миранды вспыхнули в тот момент, когда ласковое обращение сорвалось с губ Андреа. «Ты лишаешься права называть меня как-либо, кроме как по имени, эта привилегия была аннулирована в ту минуту, когда ты выбрала выйти за дверь. Не обманывай себя, думая, что раз моим дочерям каким-то образом удается видеть в тебе хорошее, что я…» «Принято к сведению, Миранда».       Рука, держащая стакан, сжала его до такой степени, что она поклялась, что почувствовала, как стекло трещит под напряжением. От пристального взгляда Андреа у нее защемило в груди.       Она всегда была силой сама по себе; она всегда была грозовым фронтом, надвигающимся на берег. Миранда видела, на что способен тайфун. Андреа разнесла её мир в клочья. «Откуда ты знаешь о халате?» — Это был не вопрос — не совсем так. Это было обвинение. Она хотела знать, что это значило, что вообще что-то значило, и почему эта женщина до сих пор сохраняет контроль над своим телом таким образом       Она не могла знать или догадаться, как тяжело Андреа было сидеть там, как чужой. Как кому-то, кого нужно допрашивать о мотивах. Спокойно.       Несмотря на свое желание казаться менее хрупкой, Андреа знала, что если не будет осторожна, то сломается. Где-то в ней был какой-то изъян. И то, как алмазно-голубые глаза Миранды разрушали её оборону, ясно давало это понять.       Сделав глоток, чувствуя жжение фруктового джина на небе, Андреа прочистила горло и объяснила свои мысли — а также свою теорию. «Когда девочки позвонили мне и рассказали, что случилось, я ужасно беспокоилась — можешь фыркать сколько хочешь, это правда». — Голос Андреа оставался спокойным, несмотря на явный скептицизм Миранды. Она не сводила глаз с женщины, сидящей напротив, не отводя взгляда.       Должно быть, выражение их лиц что-то взволновало, потому что Миранда снова замерла, и Андреа, сидевшая напротив, наконец-то увидела, как Миранда впервые поднесла бокал к губам.       Используя этот момент, Андреа сказала ей: «Я спросила девочек, не нужно ли тебе чего-нибудь, но я конечно знала, что хочу послать. И я послала. Я думаю, девочки перехватили это…» «Они это сделали». — прорезался низкий и опасный голос Миранды. Под её наблюдением Миранда смотрела, как подозрения Андреа подтверждались. «Отлично. Просто... Отлично». — Улыбка Андреа была далека от искреннего веселья. Она уставилась в сторону, в никуда, оставляя Миранду предполагать, или что-то ещё, всё, что той заблагорассудится. «Они выдали это за их собственный подарок... Я...» Я лелеяла его... И, конечно, Миранда не могла сказать этого. Она отказывалась доставлять Андреа удовольствие. Даже сейчас, когда женщина смотрела на нее с любопытством, Миранда не могла удержаться от того, чтобы со злости провернуть лезвие. «Знай я, я бы немедленно вернула его», — Было время, когда Миранда резала бы, только чтобы встретить убитый взгляд бывшей возлюбленной, теперь черты Андреа не дрогнули. Миранда, неспособная сдержать импульс, согнулась пополам. — «Халат, Андреа? Серьезно? После всего, что было сказано и сделано, халат…» «Я поняла, что люблю тебя, в тот день, когда увидела тебя в том номере отеля», — Пустота. Идеальная, едва уловимая усмешка на губах Миранды поблекла. Взгляд Андреа был где-то на столе между ними, а затем она подняла глаза, проводя кончиками пальцев по краю своего стакана. — «Ты сидела там в том старом халате, ты приняла душ, была без макияжа — и я никогда не видела ничего более прекрасного в своей жизни. Человечность тебе шла. Я полагаю, иногда всё ещё идёт». Внутренние уголки глаз Миранды горели. Она проигнорировала это.       Она слышала это и раньше, но на этот раз это казалось далёким. Миранда боролась, чтобы не сглотнуть, не показать ни капли слабости. Как она ненавидела чувствовать что-либо вообще. Андреа было все равно, как Миранда это воспримет.       Вместо этого она отодвинула свой стул и встала, обойдя его край и пропустив Миранду в комнату позади себя, и к небольшому столику с ящиками и шкафчиками.       Она не смотрела, как Миранда слегка поворачивает голову, чтобы наблюдать за ней краем глаза, пока та открывала «ящик с барахлом» и доставала слегка помятый, слегка выцветший, маленький белый конверт. Она бросила его на угол стола со стороны Миранды, возвращаясь на место. Сев, она неопределенно указала на него рукой.       Миранда смотрела на него несколько секунд, словно он мог взорваться, прежде чем осторожно взять его, словно его поверхность была в грязи.       Она открыла его под пристальным наблюдением Андреа.       Секунды шли, и Андреа ясно увидела недоумение, когда оно отразилось на лице Миранды, когда она узнала его. Она уставилась на открытку с выцветшим штампом «Спасибо», словно это было нечто иностранное. Андреа постукивала ногтями по столу, изображая легкое беспокойство. «Поверь мне... Девочки сказали мне, что ты не будешь против, и я им поверила», — Медленно, настороженные глаза Миранды поднялись и уставились на нее, оценивая, несмотря на то, что пульс на её шее, казалось болезненно бился.— «Я послала халат и получила в ответ милый букет с этой запиской». «Я никогда…» «Я знаю, что не ты. Девочки. Они... Иногда они слишком умны для своего же блага».       Тихий стон эхом отозвался в глубине груди Миранды. Это было похоже на то, что её тело хотело нарушить соглашение. Не потому что это было правдой, а по отношению к тому, с кем она соглашалась. Андреа ненавидела это. Она ненавидела то, как Миранда смотрела на неё, то, как она относилась к ней, как к чему-то неправильному или злому. Она ненавидела то, каково это — быть этим... Разочарованием.       Миранда сунула записку обратно и положила её на стол. В голове у неё было слишком много мыслей.       Халат. Который она носила почти каждый день. Мягкий и успокаивающий, он окутывал её после долгих дней, тяжелых ночей, трудных разговоров.… Она думала, что это подарок от её девочек, не подозревая, что все это время Андреа обнимала её.       Сама мысль заставила ту последнюю крупицу достоинства, ту последнюю толику решимости, за которую она цеплялась бесконечные часы, разорвать себя изнутри. Карие глаза расширились ещё больше, когда Андреа увидела, как кружевная краснота поползла вверх из-под воротника блузки Миранды. Пальцы руки Миранды, лежавшей на столе, задрожали.       Это произошло так быстро, что Андреа пришлось карабкаться догнать её, оба стула резко скрежетали по полу, когда женщина, которая за последние несколько дней не произнесла ни слова, была схвачена за локоть одновременно с рывком открывающейся дверью.       Они обе замерли, две пары глаз уставились на руку, крепко сжимающую внутреннюю часть локтя Миранды.       Что касается Андреа, то это был инстинкт. Необузданный порыв — в ту минуту, когда она поняла, что выражение лица Миранды было выражением женщины, предпочитающей бегство борьбе, и они ещё не закончили, она начала действовать.       Слова Роя, слова взрослых детей, которых она унаследовала по доброй удаче, доброй натуре, пронеслись в её мозгу.       Андреа сражалась. По-настоящему сражалась — что было правильным поступком? Было ли когда-нибудь действительно слишком поздно?       Голубые глаза медленно поднялись, пока не встретились с её. Буря, бушевавшая в них, была такой же катастрофической, как и всё, что она когда-либо видела, что-то такое, что Андреа не могла понять. Она не осознавала, что затаила дыхание.       Андреа почувствовала, словно её сбил грузовик.       Полное слез, неприкрытое разочарование отразилось в этих глазах… Ни льда, ни стали – просто женщина, у которой ничего не вышло. Воспоминание пробудило достаточно , чтобы она с трепетом выдохнула воздух, который держала до этого, через ноздри. У меня была надежда. Боже мой. Я живу ею. Во всяком случае, в итоге ты разочаровала меня больше, чем, эм... больше, чем любая из других глупых девушек… И что-то в том, как Андреа смотрела на неё, изменилось.       Несмотря на бешено бьющийся пульс и тревожные звоночки, звенящие в смятенных клетках её мозга, Миранда прекрасно понимала, что происходит.       Она не понимала, что это значит и почему сейчас между ними снова возникло это глухое недовольство, такое же душераздирающее, как и прежде.       Они стояли близко, даже слишком близко, и ручка сетчатой двери в руке Миранды была тем, за что она цеплялась, пока костяшки её пальцев не побелели и не стали выглядеть синевато-фиолетовыми. Она не произнесла ни слова. Только далекие сверчки и другие существа, бродившие по участку, имели свое слово — до тех пор, пока она не задала самый простой вопрос, тот, что сидел в её горле и гнил там.       «Оно того стоило? История... Погоня, успех… стала ли ты всем, о чем мечтала, Андреа? Ценой, которую я заплатила, я ожидала большего от тебя... Так скажи мне, оно того стоило?»