Документы/ The Papers

      Теперь комната выглядела по-другому. Все по-прежнему было на своих местах, атмосфера была тщательно продумана и украшена её собственными руками; это было именно то, что, как она надеялась, приносило ей утешение в конце каждого дня.       Теперь всё было по-другому. Неправильно.       И вот это... Безжизненный выпавший волос, зажатый между большим и указательным пальцами, безвольно болтающийся после того, как его вытащили из блузки в её другой руке — он был не её. Не Кэролайн, не Кэссиди, не рыжий, как их, или как её собственные, как когда-то были, пока возраст не решил смыть весь её цвет дочиста.       Тёмный каштановый. Длинный. И нежеланный.       Миранда разглядывала его как нечто, что нужно изучать, чего нужно опасаться. Так же, как ночами она изучала шезлонг в углу, где когда-то была брошена толстовка Северо-Западного университета, швы которой едва держались вместе. Или вторую раковину в ванной, где косметика наносилась бы после того, как этот волос и другие были вымыты шампунем с жасмином.       Никакой косметики больше не стояло у второй раковины.       Миранда была уверена, что если она поднесёт этот волос поближе, то запах жасмина и ванили не задержался бы надолго. Не после года, а то и больше. Желание сделать это, поднести его к носу, как атласный шарф, вдохнуть то, что опьяняет... Она почувствовала, как уголок её сжатых губ задрожал.       Брось.       И так она и сделала. Она уронила волос, словно это не было частью того, кто поверг её вселенную в небытие, и она, чёрт возьми, даже представить себе не могла, что он упадет на ковёр как атомная бомба. Она не услышала взрыва у себя за спиной, когда направилась в гардеробную, чтобы повесить блузку, которую намеревалась надеть тем утром.       Она повесила её обратно на место откуда достала, подвинула другие вешалки и одежду, сгруппировав их, делая её маленькой и незаметной. И тут она остановилась... Ошеломлённая и моргающая, Миранда не могла отделаться от мучительного чувства, что эта одежда, красивая одежда на дорогих деревянных вешалках, была заражена этим, этой разницей – этой неправильностью.       Что, если было что-то ещё? Больше от неё? Ещё больше в тех местах, которые Миранда даже не могла понять. Её пальцы судорожно вцепились в ткань... Нет.              С некоторой окончательностью Миранда проигнорировала себя, проигнорировала навязчивые мысли и сняла другую блузку.       Эту она совсем не рассматривала, когда натягивала её на голые руки и застёгивала пуговицы. Она добралась до своей спальни и дальше, до коридора, заправляя её в юбку.       Кара оставила на кухне кофе — кофе, который Миранда затем налила в кружку, - и всё это время ощущала призрачные мурашки по коже. До неё донесся этот тихий, ноющий шепот, который твердил ей, что есть больше, больше её и это сразу же поразило её.       Андреа бросила её.        Она ушла. И не оставила записки, не просила прощения и не унижалась, она не возвращалась.       Казалось, будто кто-то распылил лак для волос близко к её глазам, они затуманились, словно их покрыла плёнка, пока она смотрела вниз на кружку с кофе. Её рука дрожала, дыхание становилось всё более тяжёлым, пока кофейная чашка не ударилась о столешницу, и на холодный мрамор не брызнули капли декаданса без кофеина. Прошли часы. Кофе так и остался пролитым, нетронутым.       А это чувство не ослабевало, оно задержалось и принесло с собой волну воспоминаний, прикосновений, запахов и вкусов... Растраченная впустую жизнь. Нет. Растраченная впустую любовь.       Это было нечто такое, чего Миранда никогда раньше не испытывала, паника настолько сильная, что её колени подкосились, а кожа стала бледной и липкой, капельки пота усеяли её лоб. Единственное, что она могла контролировать, это то, как сильно её ногти впивались в ладони, пока она сидела у шкафов на кухонном полу и неудержимо плакала.       Она достаточно наплакалась, не так ли? Она справилась с этим той ночью, когда вещи были собраны и вынесены в неизвестное будущее, к которому она больше не имела отношения.       Она наняла людей в стерильной униформе, чтобы очистить дом от любых следов того, что та женщина жила здесь, не так ли? Она выделила обязательные выходные, чтобы оплакать своё сердце, она съела ведерко мороженого, она занималась самобичеванием, она сделала всё это! Что, чёрт возьми, с ней не так, чтобы чувствовать эту давящую агонию, с которой она уже справилась?       От кухонной плитки до льняных простыней, Миранда не вспомнит через два месяца, что провела почти одиннадцать дней не в силах покинуть свою постель. Не в силах осознать или вынести реальность пережитого сердечного разрыва.       За всё это время близнецы ни разу не спросили, чем она была занята. Они никогда не допытывались. Они так и не узнали.       Миранда не рассказала об этом ни единой живой душе, даже психотерапевту. Никто не мог знать, что на самом деле существует человек, способный содрать с неё лак и отшлифовать до голого дерева. Без обработки дерево может деформироваться.       Мозг — загадочная штука. Настолько способная защитить тебя от боли, если считает, что меры предосторожности достаточно необходимы. Он брал те моменты боли и непостижимой неопределённости и покрывал их алмазной коркой. Миранда сделала себя несокрушимой. Она не расколется. Не снова. Даже если это произойдет. В конце концов, она просто забудет.

***

Вопрос застал Андреа врасплох. Стоило ли это того... «Да.» Она не пропустила и доли секунды, и губы Миранды сжались в тонкую полоску. «О, понимаю…» «Я не сказала, что не сожалею об этом. Это не то же самое, что 'стоило того'.» Андреа убрала руку с локтя Миранды. Она отступила назад, чтобы дать другой женщине пространство, но теперь Миранда шагнула к ней, выглядя готовой нанести удар. « Сожалеешь, Андреа? Неужели,» — прошипела Миранда, входя в пространство женщины, пока та не была вынуждена отступить, задняя часть её ног упёрлась в край стола, и Миранде было всё равно. — «Ты не представляешь, что ты со мной сделала, не имеешь ни малейшего понятия, каково это было...»       Глаза Андреа смотрели в те, что пылали таким необычным огнём. Там, где обычно она чувствовала бы проникающий холод, Андреа ощутила, как её кожа нагревается. Она дышала поверхностно, ожидая. «Ты ушла, ты выбрала идиотскую прихоть быть солдатом Джейн, когда наши дети едва могли это вынести» «Я знаю это, я действительно знаю это, — сумела отрезать Андреа, отвечая огнём на огонь, пока поднималась вина. — Ты думаешь, это было легко? А?»       Загнанная в угол, Андреа почувствовала прилив стольких безымянных чувств. «У меня тоже было видение жизни, Миранда. У меня были желания, я любила нашу жизнь, я люблю тебя и девочек, я никогда не хотела, чтобы кто-то пострадал! Ты не представляешь, как многое я бы изменила, если бы могла вернуться назад и начать всё сначала...»       Упоминание двойняшек что-то запустило. Их разговор за столом, всё остальное, что она пропустила за это время, правда скреблась в горле, пытаясь вырваться наружу.       Непроизвольно или нет, но Миранда, казалось, была застигнута врасплох на мгновение, достаточное, чтобы подтолкнуть Андреа к тому, чтобы сделать шаг вперед в тишине её замкнутого рта. Миранда отступила назад, когда Андреа шагнула вперед, в её темных глазах застыла прежняя решимость. «В ту же секунду, как я переступила порог, ты уже решила, что я ушла! Я хотела поговорить с тобой! Я заслуживала обсуждения, как минимум... Но ты сделала предположение, прежде чем я успела даже сказать тебе, что получила это письм…» «Я предположила реальность! В ту же секунду, когда тебя поставили перед фактом, ты убежала как дура!» Услышав, что её голос стал таким же громким, как у Андреа, Миранда оборвала её. Пламя гнева и боли охватило Миранду.       Женщина вглядывалась во влажные карие глаза, и на краю её губ застыла усмешка, самозащита, маскирующая боль.       Ветер, казалось, выбил воздух из парусов Андреа. Её плечи слегка поникли. Её губы приоткрылись, словно она собиралась заговорить, но голос не произнес ни слова. «Ни о чём не сожалей. Ты сделала свой выбор. Твоя карьера, чем бы она ни была, явно тебя достаточно устраивает…» «Ты счастлива?» Вопрос остановил её тираду на полуслове.       Напряжение, такое густое, что Миранда чувствовала его свинцовой тяжестью на своих плечах, заставило их напрячься. Андреа стояла там, её щёки покрылись пятнами того слишком знакомого румянца, когда она пыталась сдержаться и терпела неудачу.       Миранда посмотрела на неё тогда. По-настоящему оценила. Они обе были на взводе так, как ей хотелось бы, чтобы они были, когда Андреа уходила. То чувство, та мысль, ощущение «почему ты не боролась за меня, за нас», которое переворачивало её нутро, было приглушено наглостью этого вопроса.       И теперь она спрашивала так, словно в глубине души ей было важно знать... «Конечно, да. Думаешь, я бы стала здесь проходить через это испытание, если бы не была счастлива? Удовлетворена? Оливия респектабельна, она последовательна, и она относится к девочкам с добротой. Относится ко мне с добротой…» Она отчаянно хотела чувствовать такую же уверенность, как звучали её слова. Со стороны Миранда выглядела уверенной, это был правильный выбор. Внутри... Видя, как глаза Андреа изучают её в поисках признаков обмана, — и Миранда чувствовала, что это внимание сильно запоздало, она промолчала. «Ты доверяешь ей себя... Девочек... Всё это? Ты когда-нибудь думала, что Оливия может уйти?» Поражённая серьёзностью, низким отзвуком голоса Андреа, когда та задала ей этот вопрос, Миранда сузила глаза. «Не все способны уйти так же легко, как ты.» Последний укол, язык Миранды скрутил слоги почти сладко, хотя и с подтекстом ярости.       Данный Мирандой ответ сковал язык Андреа.       Она хотела что-то сказать. Объяснить всё... Она должна была это сделать. Она знала это. Оглядываясь назад, можно сказать, что всё было иначе. Но Миранда не хотела этого слышать. Она была так близка... Слова почти вырвались наружу, но вот снова… Миранда прошлась по всему бульдозером.       Отступив назад и облокотившись о стол, скрестив руки на груди, Андреа сморгнула влагу, скапливающуюся в глазах, и посмотрела на потолок. Миранда не двигалась. Она тоже. Никто не уступал. Андреа чувствовала, что её руки невыносимо связаны.       Было ясно, что Миранда чувствовала нечто близкое к отвращению, что даже мысль о возможной дружбе на расстоянии была исключена, и что время ушло. Эта женщина смотрела на не так же, как на человека, которого в какой-то момент не сочли «любовью всей жизни»... Не так, как чувствовала это Андреа.       Может быть, достаточно — это действительно достаточно. «Давай документы. Я подпишу их прямо здесь, прямо сейчас. Тогда мы закончим.» На распутье Андреа выбрала свой путь. Взгляд на лице Миранды, если честно, стал ещё более нечитаемым. «Твой адвокат…» «Мне не нужен адвокат, чтобы их просмотреть, — тихо и размеренно сказала Андреа, не глядя на неё. Миранда не смогла истолковать блеск в её глазах, прежде чем она добавила тем же тоном, тихим, почти опасным и резким. «Я доверяю тебе, Миранда».       Они постояли так несколько мгновений. Андреа позволила этим словам повиснуть между ними, это была единственная правда, которой она была готова поделиться. Она должна была отпустить Миранду. Миранда, безусловно, была готова отпустить её, возможно, она всегда была готова.       Отвернувшись, она не могла видеть выражения лица Миранды, когда та тихо произнесла: «Дай мне минутку».       Звук закрывающейся за ней двери, затем затихающий звук шагов по земле — вот последнее, что она услышала, прежде чем тишина сменилась стрекотанием сверчков, странным шелестом листьев и храпом Бернарда. Он тоже не сдвинулся с места.       Андреа взглянула на него, лежащего на полу, и всем своим существом почувствовала, какую ошибку она совершает.       Оно того стоило.       У нее была возможность сразиться с женщиной, которая с болью лежала у неё на сердце, как свидетельство усвоенного урока, и, обливаясь кровью, наблюдать, как Кэссиди и Кэролайн становятся теми женщинами, какими она всегда надеялась их видеть.       Слёзы текли быстро, мокрые и горячие.       Она была молода. Ей хотелось бы верить, что она повзрослела. И ещё она была так напугана.       Так что, да, ей казалось, что это правильно. Засадить тех парней за решетку... Это было правильно. Она просто хотела, чтобы любовь в её сердце к жизни, которую она когда-то разделяла, тоже не была лишена своих прав и брошена в клетку, чтобы у нелетающей птицы, которой она была, не было ни единого шанса. Не сейчас.       Когда Миранда вернулась, она обнаружила Андреа, державшую стакан в руке. Она не обращала внимания на явные признаки слёз: опухшие глаза, их суровую красноту.       Миранда ничего не сказала, просто чопорно положила сложенные бумаги на стол и протянула ручку, предпочитая стоять, а не сидеть.       Андреа взяла документы и ручку, которую протянула Миранда, но читать не стала, только посмотрела на закладки, обозначающие линии подписи.       Она подписывала каждый лист без предисловия. Скрип ручки резал ей уши, и с каждой строкой, которую она подписывала своими инициалами и подписью, приближала их концу ... ну, всё.       Секундное колебание на последней странице, когда ручка на мгновение задержалась над пунктирной линией, было единственным признаком неуверенности. Затем она нацарапала там своё имя и закрыла ручку колпачком.       Закончив, она сложила бумаги, прикрепила к ним ручку и вернула их на место. «Она милая леди. Будьте добры друг к другу». Сказала Андреа, отводя взгляд.       Сотни тысяч слогов вертелись у них на кончиках языков.       Невысказанных. Вместо этого Миранда обнаружила, что тупо забирает бумаги из протянутой руки Андреа и выходит из беседки.       Она получила то, что хотела. И всё же «хорошо» было не тем словом, которое она когда-либо использовала для описания своего триумфа. Как бы то ни было, к десяти утра следующего дня они уже будут в аэропорту, ожидая посадки на свой рейс. И всё остальное останется позади. Заснуть будет нелегко.