Документы/ The Papers

      Утром, сидя за кухонным столом, над остатками фруктов и прочими закусками с прошлого вечера — легкая трапеза перед дневным путешествием — Оливия заметила тихое поведение Андреа.       В отличие от прошлого вечера, когда любезная хозяйка внимательно слушала с искрой любопытства и привязанности в глазах, женщина, которая съела немногим больше куска тоста с джемом и несколько клубник, казалась почти... Настороженной. В ней было что-то апатичное, даже если это гудeло на низкой частоте.       Близняшки, казалось, уловили это в какой-то момент, и когда Оливия тонко поинтересовалась, всё ли в порядке наверху, пока они собирали вещи, Кэролайн лишь слегка пожала плечами, забрасывая свернутые носки в свою спортивную сумку. «Она, наверное, просто немного грустит, что мы все уезжаем», — сказала девушка — или, скорее, молодая женщина — пока скатывала пару своих джинсов. Оливия лишь улыбнулась и кивнула. Но она чувствовала иначе.       Она чувствовала это и замечала это, потому что Миранда тоже вела себя странно приглушенно. Что заставляло её задуматься, о чем они говорили прошлой ночью.       От напряжения у нее в животе что-то сжалось. Оливия изо всех сил старалась не обращать на это внимания.       Тем не менее, было почти мучительно закрывать глаза на то, как Миранда избегала общения с Андреа, предпочитая не обращать внимания на всё, что Андреа мягко предлагала ей, близнецам или даже Оливии, давая понять, что в их атмосфере что–то изменилось.       Она уже почти дремала, когда услышала, как открывается и закрывается дверь спальни, она отметила последующие возню в темной комнате, прежде чем вес не опустился на матрас. Дверь тихо закрылась спустя эти несколько секунд.       У Оливии были подозрения — подозрения, которые оправдались, когда на следующее утро она заметила, что бумаги лежат, сложенные на сумочке Миранды. Незаметно её палец отогнул сгиб, чтобы обнаружить имя Андреа, написанное наклонным, сжатым почерком. Горько-сладко. Зная то, что она знала... О, боже — она знала так много. Слишком много.       У Роя и Эми был ранний выезд, и они уехали незадолго до того, как Миранда поручила девочкам отнести их багаж к машине. Их настроение, казалось, отражало настроение в доме. «Вы все взяли?» — тихо спросила Андреа, облокотившись на дверной косяк гостевой спальни. «Полагаю, да», — ответила Оливия, в последний раз окинув комнату взглядом, а затем повернувшись к женщине, легко входящей внутрь. На мгновение Оливия замолкла.       Андреа оценивающе осмотрела комнату, прежде чем изобразить небольшую, искреннюю полуулыбку. Они посмотрели друг на друга, и несколько секунд тишины были наполнены какой-то тяжестью. Если Оливия считала себя проницательной, а она так и считала, то на губах Андреа что-то появилось, и это вызывало у неё любопытство. «Возможно, я не знаю Миранду так хорошо, как когда-то, но я знаю, какой она может быть», — голос Андреа стал мягче, её глаза менее тусклыми. Оливия ничего не сказала, только слушала и наблюдала, как другая женщина засунула руки в карманы старых брюк. — «Не позволяй ей думать, что она самая умная женщина в комнате. Она знает, что это не так, но выступит против тебя, если ты не будешь оспаривать её точку зрения время от времени».       Странное ощущение поползло вверх по задней части шеи Оливии. Жар покалывал её щеки, где расцвел легкий румянец. Её инстинктом было сказать Андреа, что она знает Миранду достаточно хорошо, чтобы знать, как обращаться с женщиной, которую она любит, но Андреа продолжила, прежде чем у неё появился шанс. «Я знаю, что не имею права что-либо говорить, и я знаю, что переступаю границы, но было приятно познакомиться с тобой, и я надеюсь, ты знаешь, что твое мнение и твой голос так же ценны, как и её. Она будет уважать тебя больше, если ты покажешь ей это. И если она хоть немного похожа на ту, что я помню... Ответ на всё... Ставь это под вопрос. Она начнет спрашивать твоё мнение».       Ошеломлённая, шокированная, Оливия стояла прикованная к месту. Голос Андреа, мягкий и твердый, искренний, произносил слова, которые были одновременно чужими и знакомыми. Выражение ее лица было не из тех, что вызывают чувство защищенности, хотя это было чертовски смело с ее стороны, скорее, Андреа почувствовала необходимость сказать ей об этом, что поразило ее. «Почему ты мне это говоришь?» — она спросила её, и её голос прозвучал немного отдаленно.       В глазах Андреа промелькнуло сочувствие. Когда голоса близнецов внизу стали громче, что означало окончание разговора, Андреа взглянула на открытую дверь.       Затем глаза Андреа вернулись к ней, и Оливия выслушала её ответ и поняла, что это было самое малое, что, по мнению Андреа, она могла сделать в этой безумной ситуации. «Потому что я не знаю, когда заткнуться, и теперь, когда я встретила тебя, трудно выключить ген "слишком много" и... Мне не всё равно. Что бы там Миранда ни говорила, мне на самом деле не всё равно. И я желаю вам обеим много доверия и счастья». Это всего лишь маленький акт искренней доброты, за которым скрывается еще большая правда. Доверие.       Она не верила, что я останусь... Как ужасно, должно быть, было так жить... Слова Андреа, обращённые к близнецам, звенели в её голове.       Его тяжесть упала на сердце Оливии, когда она проглотила комок в горле от благодарности и лишь слегка кивнула. Рука Андреа мимоходом опустилась на её предплечье и сжала его, когда она выходила за дверь с улыбкой Мона Лизы и понимающим принятием своей судьбы.       Она услышала, как Андреа перехватила девочек на лестнице и повела их вниз, чтобы запастись закусками на время полета. Взрослые женщины превращались в маленьких девочек вокруг этой загадки.       Потирая грудь через блузку, чувствуя лёгкое напряжение из-за беспокойства, которое, по ее мнению, не должно было быть обоснованным, Оливия прочистила горло, повернулась к кровати, чтобы взять журнал, который она принесла, свою сумочку, и проследила за тем, как Андреа спускается по лестнице.       Документы были подписаны. Их жизнь продолжалась. Таков был план, Миранды и её. И почему, несмотря на идеальные планы, время от времени что-то менялось?       Это не её проблема. Это не её секрет — говорила она себе.

***

      Близнецы попрощались так, чтобы их не было слышно, но Оливия заметила, как Миранда посмотрела в зеркало заднего вида с выражением, близким к презрению. За рулем Escalade, через заднее ветровое стекло, Андреа обхватила ладонями лица близнецов, когда они говорили: «Я люблю тебя» и прощались. Они обнялись, все трое, не спеша, и Оливия взглянула на женщину за рулем, когда та пробормотала что-то себе под нос, неразборчивое, но явно предназначавшееся для использования в качестве оружия.       С пассажирского сиденья Оливия ещё раз оглянулась, делая вид, что ищет свою сумочку за консолью, и последнее, что увидела, - это как Андреа машет ей на прощание со двора, а ее большой милый зверь ходит взад-вперед, виляя хвостом.       Рыхлый гравий сменился шоссе, и они уезжали всё дальше, обратно через прибрежный городок, который был бы очаровательным местом для прогулок, если бы позволяло время. Или если бы обстоятельства не склоняли её к осторожности.       Риск и награда. Таким был её образ жизни до сих пор.       Возможности не давались, они были использованы, и она построила свою жизнь на том, чтобы броситься в неизвестность. Теперь все было по-другому. Она не была двадцатипятилетней девушкой-клерком, которая гонялась за руководителями, желая стать одной из них. Она не бродила по коридорам в оцепенении от желаний и забот.       Оливия не становилась моложе.       Она достигла, закрепила свой статус, и всё было... Да, иначе.       Радиоведущие, транслирующие отрывки новостей и поп-культуры среди потока хитов Top 40, играли второстепенную роль в спорах, которые велись из двух очень противоречивых мест в её сознании.       Молодая женщина, жившая много лет назад, кричала, что во всем этом есть серьезные проблемы, в то время как пожилая женщина, чья рука легко покоилась на ноге её партнерши – невесты, безуспешно доказывала, что это не имеет значения. Это не ее дело. Но это было ее делом.       По мере того, как между бампером их внедорожника и женщиной, показавшей себя полной противоположностью тому, что представлял о ней невежественный разум, тянулись мили, Оливия смотрела на извилистую дорогу впереди или на владения и зелень за окном, стараясь не встречаться взглядом с пассажирами на заднем сиденье.       Кэролайн, как и её мать, плохо скрывала своё мнение.       В уединенные моменты, когда не было посторонних глаз, которые могли бы позже посплетничать или продать это, неуверенность сковывала кожу вокруг глаз молодой женщины. Это придавало ей ещё более суровый вид, когда она тоже смотрела в окно. Кэссиди просто ссутулилась и принялась теребить в руках телефон. Кэролайн сидела прямо, сложив руки на коленях и слегка наклонив голову, чтобы никого не видеть. Особенно Миранду.       Это было смехотворно. Совершенно смехотворно. Каждая секунда происходящего.       Было бы приятнее рвать на себе волосы, но затем последовало внезапное отвлечение… «Ты тихая», — заметила Миранда тихим вопросительным тоном. Если бы Оливия не была настроена, это могло бы прозвучать обвинительно. «Я просто думаю, дорогая». Осознав свой ответ лишь мгновение спустя, Оливия была благодарна, что смогла сказать что-то иное, кроме «останови машину немедленно». Голос Кэссиди раздался с заднего сиденья. «Тебе понравилось поездка, Оливия? Знакомство с частью семьи...»       Костяшки пальцев Миранды побелели на черной коже руля.       Она видела это. Она чувствовала напряжение мышц под своей рукой на бедре женщины.       «Я думаю, что это было чудесное время», подумала Оливия, вспоминая Андреа, как та вела машину по бетонному полотну, находясь на расстоянии удара; порой это было сложно, и её слова были противоречивы – она знала, что её голос не менее ценен, но не использовала его, когда была возможность, для действительно важных дел. «Твоя вторая мама была очень любезной хозяйкой».       Когда Оливия оглянулась на заднее сиденье, она встретила взгляды Кэролайн и Кэссиди, полные радостного удивления.       Это было отмечено именно тогда, когда она впервые сказала что-то, что омолодило их двадцатилетние лица на несколько лет. И это не имело к ней никакого отношения, ни малейшего, совсем никакого – дело было в том, что она признала это. Правду. «Она просто кто-то на орбите, я бы не заходила так далеко». Голос Миранды нес в себе тихое кипение, такое, что грозило стать лесным пожаром, если капнуть бензина. Прежде чем любая из близняшек могла возразить, Оливия мягко вмешалась. «Я бы так сделала. Я бы зашла так далеко».       Миранда бросила на нее взгляд, максимально близкий к предупреждению, каким он когда-либо был между ними, и необычный для них. Оливия решила бросить вызов её восприятию. Слегка похлопав Миранду по бедру и бросив на нее необычный взгляд, который говорил: «Давай успокоимся, ладно?» — по крайней мере, таково было ее намерение, — Оливия плавно заговорила. «Давайте констатируем факты, дорогая — с первой минуты нашего прибытия до минуты отъезда, и поверь мне, я была достаточно в сознании в течение всего этого времени, чтобы понять, что она была восхитительно добра, вежлива и гостеприимна. Очаровательна, временами — умна. Мне очень трудно поверить, что она намеревалась причинить кому-то вред, не похоже, что это в её характере». Слегка повернув голову, она не собиралась смотреть слишком далеко назад, но заметила, что Кэссиди смотрит на неё краем глаза.       Глаза цвета нефрита смотрели в прохладные голубые глаза Кэссиди.       Взгляд Кэссиди, казалось, намеревался задать ей несколько вопросов. Оливия не ответила на них. Она не знала, как. Поэтому она отвела взгляд. «В Андреа Сакс нет ни одного достойного качества. И я предлагаю немедленно сменить тему». «Она подписала бумаги, верно? Если бы она была сукой, она могла бы послать нас к черту». Голос Кэролайн, грубый, без фильтров, рассек воздух в автомобиле чем-то неопределенным. В зеркале заднего вида она и её мать нашли друг друга. «Тема закрыта». Низкий, опасный тон Миранды, максимально близкий к рыку, насколько это возможно, но не настолько явный, чтобы вызвать ссору, вызвал тихую усмешку с заднего сиденья, и на этом все закончилось.       Оливия не могла сдержаться.       Спираль становилась более извилистой.       Видя то, что она видела, слыша то, что она слышала, зная то, что она знала... Вспышка гнева в глазах Миранды от того, что её мнение не разделяют, ни Оливия, ни кто-либо в машине, и непонимание почему...       Правда заключалась в том, что — к лучшему это или к худшему, в зависимости от того, как на это посмотреть, — Оливия считала, что Миранда ошибалась. Она также думала, что Андреа, какой доброй она ни была, тоже была неправа.       Моральный перфекционизм. Слова, которые звучат так, как будто разбрызганы в какой-нибудь студии йоги рядом с постером IKEA «живи, смейся, люби», но слова настолько сложные, что Оливия с трудом сдерживалась. Чувство правильного и неправильного, делать или не делать, лгать или говорить правду, притворяться, а не быть честной; эти ситуации так легко решаются простым решением «поступать правильно» ...       Оливия была моральной перфекционисткой с пониманием, что Миранда Пристли никоим образом не зеркало. Ее любовница рисовала самыми дикими оттенками серого, могла воспринять своего рода двусмысленность, она могла выбирать для себя чувство правильного и неправильного, в то время как Оливия... Черно-белое изображение всего этого было слишком убедительным.       Она любила Миранду за это — за способность видеть дальше всего этого. Но сколько в этом было признательности, а сколько зависти?       В течение следующих двух часов езды разговор был натянутым и прерывался короткими фразами.       Ничто по-настоящему не отвлекало от блуждающих размышлений.       Но Оливия изо всех сил старалась не вспоминать о женщине, которая нависала над её плечом и шептала ей на ухо что-то вроде «если бы Миранде было все равно, она бы не расстраивалась до сих пор».       За все время их отношений, в течение последних нескольких лет, Миранда ни разу не дала ей почувствовать, что она не такая уж и эффектная. Она относилась к Оливии как к редкой драгоценности.       И всё же этот голос продолжал терзать её, говоря с ней так, словно знал лучше, говоря ей, что, несмотря на все это… Миранда никогда ещё не смотрела на неё с таким волнением, как при встрече с этой женщиной.       Это несколько раз чуть не сорвалось с её языка несколько раз во время тех коротких разговоров. «Она не полностью виновата». «Она не такая, как ты думаешь». «Она должна была сказать тебе...»       Но каждый раз, когда это возникало, Оливия складывала это, убирала обратно, спорила сама с собой, говоря то, что становилось ещё труднее сказать: это не моя проблема.

***

      К тому времени, как они прибыли в аэропорт, Оливия была почти зелёная. Она была бледной, её руки рефлекторно сжимались, и она пыталась скрыть это как могла.       Женщины Пристли, которые не славились своей наблюдательностью, когда были захвачены собственными бурями, либо не замечали, либо, казалось, их это не волновало, если на горизонте появлялись малейшие признаки экзистенциального кризиса.       Пальцы согнуты по бокам. Или опускаются на золотую цепочку у неё на шее, осторожно дергая, словно душит слишком тугой ошейник. Короткий зрительный контакт, затем кивок, легкое резкое покачивание головой или ничего.       Прошли годы с тех пор, как неуверенность в её венах не бурлила так сильно, что её сердце тревожно билось в груди. Больной сжатую мышцу в желудке сводило судорогой. Норадреналин пропитал её мозг, и у неё зачесались ноги от желания промчаться мимо терминалов и досмотровых площадок к такси, ожидающему у тротуара снаружи, сбежать и избежать этого; всего – абсолютно всего.       Аэропорты были переполнены пассажирами, и в них святость времени была искажена до неузнаваемости. Усталость, возбуждение, истощение – все это попахивало дурью. Это было неизбежно, поскольку она превратила себя в эффективный автомат, способный справиться с неприятной ситуацией, когда к ней относятся как к виновной, пока не будет доказана невиновность, чтобы пройти через службу безопасности аэропорта и на другую сторону, чтобы найти терминалы посадки для внутренних рейсов.       Туфли сняты и в контейнере вместе с телефоном, украшениями, маленькой ручной кладью, а затем на сканирование.       Вопреки всему надеясь, что у неё не такой безумный вид, как она опасалась, её пропустили вместе с другими местными путешественниками. Каждый взмах волшебной палочки охранницы, каждый взгляд её ястребиных глаз, скользнувший по фигуре Оливии, заставляли её в конце концов осознать, что у неё такое чувство, будто она перевозит контрабанду. Может быть, не в карманах, а где-то глубже, в месте похуже.       К тому времени, как они собрали свои вещи, у неё звенело в ушах, и она едва осознавала, что сказала или о чем спросила Миранда. Пробормотав, что ей нужно в туалет, Оливия убежала в ближайшее место, где она могла уединиться, - в уборную аэропорта.       За её спиной три пары голубых глаз, наблюдавших за ней, замерли в смутном замешательстве.       В туалетах аэропорта царил такой же хаос, как и во всех остальных местах. Протиснувшись мимо небольшой семьи, матери с маленькими сыном и дочерью, нескольких пожилых людей, которые, моя руки, слишком громко болтали о чём-то настолько бессмысленном, что звон в ушах становился всё громче, Оливия не могла дышать, пока не закрылась в кабинке.       Там она повернулась спиной и привалилась к запертой двери, стараясь не обращать внимания на звуки сушилок для рук, громкое шипение воды, плач возбужденных детей, на всё остальное… Всего было слишком много.       Она моргнула, сопротивляясь натиску, слезы переполнявшего её чувства едва сдерживались, почти смирившись с тем, что они вот-вот скатятся по щекам, приземлятся и запачкают ее блузку. Этого не могло произойти.       Ни одни отношения не идеальны – рассуждала она сама с собой, и её взгляд то фокусировался, то снова фокусировался, пока не поднялся к приглушённому свету люминесцентных ламп. В ней зародилась более умная, менее уставшая от жизни женщина; женщина, которая всё ещё верила в пылкую страсть, даже за восемьдесят, хотя ей было далеко до этого. Страсть, которая была создана, чтобы испортить человека и одновременно стать ударом реальности, та, что имела смысл лишь потому, что смысла в ней не было вовсе.       Было тревожно, когда мир перестал вращаться с прежней скоростью. Когда её легкие сделали ровный вдох, как будто они не были заперты в криогенном анабиозе на несколько минут, Оливия впервые в полной мере ощутила этот вопрос. Достаточно ли меня?       Андреа перешла всякие границы, когда давала Оливии советы о том, как ей следует сосредоточиться на отношениях, в которых она не участвовала. Однако, когда красная нить начала связываться с фактом, наблюдением, импульсом и связывать их воедино, образуя единую сеть для расследования, Оливия в глубине души почувствовала, что Андреа имела благие намерения.       Не только из-за того, что Оливия открыла для себя и унесла с собой, как это сделали близнецы, но и из-за того, что Андреа держалась особняком. Даже в то утро, несмотря на то, что Миранда напрасно саботировала все шансы на достойный заключительный завтрак, решив дать понять, что она более чем готова отправиться в путь, Андреа не клюнула на приманку, как того ожидала Оливия. Отстраниться, даже если это причиняет боль... Дышать стало легче.       Телефон в ее сумочке продолжал вибрировать и оповещать её, она чувствовала это через кожаную панель, и она не спешила. Она не будет спешить.

***

Оливия обнаружила их сидящими за столиком в зале ожидания первого класса.       Точно так же, как она их оставила, все занятых своими гаджетами, а теперь ещё и кофе с вином. Девушки подняли головы, почувствовав, что кто-то идёт к ним, и Миранда медленно оторвала взгляд от экрана телефона, когда Оливия села рядом с ними. «Ты в порядке, Лив?» — протянула Кэролайн, потянувшись за своим кофе.       Миранда вопросительно и пристально смотрела на неё, изучая черты её лица, которые приобрели более естественный оттенок. Она чувствовала себя твердой как доска. «Откровенно говоря, нет — я не в порядке», — заявила Оливия, ее голос был сильнее, чем она он себя чувствовала. — «Мне было нелегко, если честно». Женщины, сидящие за столом, больше не были слишком поглощены своими телефонами. «В чем дело, ты что-то забыла назад в...» «Нет... Нет, ничего подобного». Оливия мягко прервала Кэссиди. «Тогда, пожалуйста — объясни, в чем же дело». Как и ожидалось, невозмутимый голос Миранды привлек взгляд Оливии.       Её сердце бежало со скоростью мили в минуту, но она держала сумочку на коленях, как спасательный круг, и с опаской прочистила горло. Она не согнется. Стиснув зубы, она старательно смотрела Миранде прямо в глаза, когда говорила. «Я подслушала разговор как-то вечером, когда мы уже легли спать, и думаю, ты должна знать…» «Оливия…» Кэссиди вскочила и чуть не вскочила со своего места, не зная, о каком разговоре идёт речь, но Оливия пристально посмотрела на неё. Кэролайн молча сжимала кружку в руках, наблюдая за происходящим. «Сядь и слушай», — мягко приказала Оливия.       Внимание Миранды было приковано к ней. Оливия заметила, что зал заполняется всё больше и больше, хотя пристальный взгляд Миранды лишь отвлекал её. «О чём ты говоришь?» Внезапно потеряв дар речи, Миранда опустила экран телефона и сплела пальцы на столе в ожидании.       Оливия взглянула на девушек и тут же успокоилась. «Андреа была не до конца честна, когда уходила. Никакого задания не было. В мэрии был заговор».       Кэссиди и Кэролайн ёрзали на стульях; Кэссиди уже закрыла голову руками и жалобно стонала, а Кэролайн выпрямилась, побелела, сжав кружку, её глаза расширились, как блюдца, и сверлили дыры в лице Оливии.       Взгляд Миранды стал тверже алмазных граней. Она, не моргая, смотрела в глаза Оливии. Она устояла под потоком внимания Миранды. «Это невозможн…» «Вполне возможно, и совершенно верно. В каком мире, по-твоему, я бы тебе солгала?» Она заговорила, приняла позу и посмотрела на двух женщин, сидевших по обе стороны круглого стола. «Объясните матери, что я излагаю факты».       Выражение лица Миранды с каждой секундой становилось всё холоднее. Её прищуренные глаза метнулись к двум дочерям, губы мрачно сжались в тонкую линию.       В ужасе глядя сквозь пальцы, Кэссиди так сильно откинулась на спинку стула, что в любой другой ситуации это выглядело бы комично, а Кэролайн не произнесла ни слова в подтверждение того, что Оливия бросила на стол.       Оливия даже не была уверена, дышат ли они ещё. Она видела близнецов такими лишь однажды: несколько лет назад они случайно пролили несколько капель вина на образцы одежды на кухонном столе; образцы одежды, стоимости которых хватило бы на оплату аренды за несколько месяцев для обеих. «Девочки…» Миранда, часто сдержанная в своей речи, не смогла сдержать дрожь в голосе.       Кэссиди качала головой и смотрела через стол на Кэролайн сквозь пальцы. Кэролайн, однако, сумела откашляться. «Мама…» – хрипло проговорила Кэролайн, опуская кружку на стол, которую всё ещё держала в руках. Она сосредоточилась на этом на несколько секунд, и Оливия заметила, что её мысли лихорадочно бродят.       Плечи Кэролайн слегка напряглись, взгляд на секунду заметался, словно она делала выбор, а затем она подняла голову и встретилась взглядом с матерью. «Какие-то подозрительные люди сфотографировали нас. Меня и Кэсс. В школе и других местах. А потом они прислали Андреа на работу письмо с угрозами. Она пришла домой, чтобы рассказать тебе, а ты… Ты догадалась, что это очередное задание, поэтому она ушла». Голос Кэролайн был совсем слабым, он дрожал, как и её пальцы, сжимавшие керамику в ладонях.       Облегчение, пусть и небольшое, нахлынуло на Оливию.       Это длилось всего несколько секунд.       Облегчение было последним, о чём она думала, поскольку она никогда не видела, как быстро Миранда может бегать на трехдюймовых каблуках.