Документы/ The Papers

      Гравий. Его хруст под колёсами заставил её дёрнуть руль вправо, когда она свернула с дороги на обочину, поросшую травой и кустарником; ветки хлестали по зеркалу бокового вида и двери, пока она резко не остановилась на ухабах. Миранде было всё равно, поцарапает ли она заменённую арендованную машину, всё равно, что её волосы были в беспорядке, что глаза были красными от слёз и дикими, да она и не особо замечала это.       Руки, сжимавшие руль очередного внедорожника, дрожали.       Она бесцеремонно шмыгнула носом. Из носа текло, и она нашла в себе достаточно сознательности, чтобы потянуться к сумочке, достать из неё салфетку и вытереть влагу под глазами и носом.       Отвратительно. Она чувствовала себя совершенно омерзительно. И что же она теперь делала? Взорвала свою жизнь? Саботировала то, что могло быть прекрасной, замечательной, лёгкой и простой жизнью, потому что её разум был подобен сточной канаве с забитым ливнестоком — она была безрассудна, и она была неидеальна, и она говорила, не подумав... Миранда думала о себе всё это и многое другое.       Образы, кадры затуманивали её суждение. Она снова и снова прокручивала в голове разговор с Оливией.

***

      Тысячи крошечных трещин, залатанных злобой и невежеством, начали проступать на поверхность, но жёсткая плитка под ногами и резкий цокот её каблуков, пока она шла стремительно, словно это была её работа, отвлекали Миранду от их исследования.       Вихрь недопонимания затуманил её суждение. Она не могла думать. Она не могла доверять тому, что говорят другие. И она также не чувствовала, что может доверять себе.       Эти проходящие мимо люди, прикованные к своим телефонам, в наушниках или в группах попутчиков, они не знали. Они не могли предположить, что Миранда — это тикающая бомба замедленного действия.       Её имя, названное кем-то, не отозвалось в сознании. Не тогда, когда она видела пункт проката машин прямо там, на углу. Она опоздает на свой рейс. «Подожди!»       Её дернули за локоть, Миранда ошеломлённо остановилась, когда кто-то оттащил её с пути. Они обе пошатнулись, но затем две руки ухватились за её предплечья и держали её прямо там, неподвижно; пойманной.       Её дыхание было резким, как и у Оливии, а девочки... О, девочки...       Миранда попыталась сформулировать слово, попыталась объяснить, но сдалась, когда слов не нашлось. Что она могла сказать?       Когда она посмотрела в глаза Оливии и увидела, что та просто пристально смотрит на неё, её руки всё ещё крепко сжимают предплечья Миранды, все, работники и пассажиры, сновали вокруг них, не замечая ничего — аэропорты, место, где может случиться что угодно. «Куда ты направляешься? Что ты делаешь, Миранда?» — тихо, резко спросила её Оливия, это была отчаянная мольба.       Худшей частью всего этого было незнание. «Мне нужно знать, мне нужно услышать это, мне нужно... объяснение». Слова сорвались с её губ. Ей нужно было объяснение, правда, а Оливия не могла её предоставить. Девочки не могли её предоставить.       Она хотела, чтобы женщина, причинившая такой вред, посмотрела ей в глаза и сказала правду из своих уст, и чтобы она могла противостоять чему бы то ни было, пока это не будет повержено.       Подведя ее ближе к стене, подальше от людского потока, руки Оливии скользнули к её запястьям, затем к ладоням, и Миранда почувствовала их мягкость, тепло пальцев другой женщины, переходящее в её ладони, и тогда она почувствовала это – безопасность.       Большие пальцы Оливии обхватили ладони Миранды, её зелёные глаза пристально смотрели в её собственные, а глаза Миранды вглядывались в ответ. Последовательный характер этой женщины, предсказуемость, мягкость — всё это было прямо здесь, в пределах досягаемости — не только в воображении, но и реально —, и то, как от этого у неё замирало сердце... Что это было? «Я не знаю, что произошло прошлой ночью, но сегодня утром я увидела бумаги на твоей сумке, и я знаю, что она подписала их». «Мы поссорились», — прохрипела Миранда, уточняя. Она не была уверена, хотела ли Оливия, чтобы её слова звучали как обвинение. «Не более того, у нас была лишь небольшая размолвка... Она коснулась моей руки. Больше ничего». Она ожидала, что глаза Оливии сузятся с подозрением, но они не сузились. «Я не говорила ничего подобного, я знаю тебя. И я имела в виду то, что сказала ранее, я не думаю... Я действительно не верю, что Андреа могла бы причинить такую боль, ни мне, ни тебе».       В горле Миранды поднялся звук, не согласие, не несогласие, просто недовольный возглас, который заставил Оливию оценивающе взглянуть на неё. Выражение лица, на которое смотрела Миранда, изменилось, в нём появилась лёгкая прохлада. «Ты убежала… от меня. Кто-то должен был это сделать, кто-то должен был что-то сказать, и я сделала своё дело. Я сказала тебе правду. И ты бежишь к ней за этим объяснением, но, по правде говоря, я не знаю, что это значит для нас. Потому что, если судить по твоей реакции, — пока Миранда слушала слова Оливии, она почувствовала, что застыла, её глаза прикованы к зелёным. — Тогда где я в списке приоритетов? На каком я месте?» Миранда сглотнула с трудом. Её плечи потеряли напряжение. Беспокойный дикий блеск в её глазах померк, брови расслабились, разгладившись, и она почувствовала, как позвоночник стал неподвижным. «Это важно. И я даже не могу начать описывать, как я в ярости от того, на что ты вообще намекаешь…» Державшие её руки сжали чуть крепче, недостаточно сильно, чтобы оставить синяки, но достаточно, чтобы подчеркнуть свою точку. «Миранда, дело не только в этом». Исполненная непоколебимой решимости, Оливия не отводила взгляда. Несостоятельно. Всё это казалось ей таким недоступным. Эти слова были знакомыми, они были направлены на то, чтобы напугать, указать на ошибку, унизить или просто подтолкнуть, как болезненное напоминание о том, что список недостатков был обширным и длинным. «Ты была ужасна в эти выходные, и ты, должно быть, веришь в то, что ты «проявляла сдержанность ради девочек», ты не была агрессивна, но ты была такой», — продолжила Оливия, её руки не были протянуты в мольбе, скорее, она скрестила их на груди. — «И я могла бы понять такое поведение, если бы оказалось, что человек, который заставил тебя так действовать, заслужил это. А затем я обнаруживаю, что нет — я никогда не видела тебя такой... Живой. Даже если это было некомфортно, ты хотя бы выражала что-то для разнообразия!» Когда она произнесла последние несколько слов, расстроенные и торопливые слоги слетали с языка, согласные ударялись о язык и зубы, она обнаружила, что выражение её широко раскрытых глаз отразилось на ней самой. Возможно, эти последние несколько слов не предназначались для страстной речи. Было похоже, что Оливия сама себе удивилась. «Если то, что ты сказала мне, правда — Если безопасность моих детей когда-либо была под угрозой, факт, о котором я совершенно не знала, и она выбрала не сказать мне... Если ты думаешь, что мой инстинкт — сидеть сложа руки и строить догадки, когда я нахожусь в выгодном положении и полностью способна противостоять этому человеку — тогда ты вообще меня не знаешь меня». Для Миранды это имело смысл. Не было преграды, которую она не перешла бы, когда дело касалось девочек. Серьёзность Оливии ослабла, когда она с выдохом сдулась. «Миранда, я знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что есть целая другая версия женщины, которую я знаю, совершенно другой человек, и большое и неразобранное количество багажа, которое я видела своими собственными глазами, — Оливия не была недоброй, но Миранда могла разглядеть в ней некоторую долю боли, и она слышала это. — Я думаю... Тебе следует пойти обсудить это с твоей женой…» «Она не…» «То, что она подписала бумаги, не означает, что их обработали. Это всё ещё законно. И помни, ты не спрашивала, но, сейчас... я не могу гарантировать, что отвечу тебе «да». Пригвождённая к месту, Миранда уставилась на неё. Подтекст был ясен. «Это ничего не меняет...» «А может, и меняет». Улыбка Оливии была задумчивой и не достигала глаз. «Что именно ты мне говоришь, Оливия, — чувствуя, как решётка клетки смыкается, Миранда яростно сопротивлялась ей. — Что внезапно твоя любовь так же ненадёжна, как…» «Не сравнивай», — предупредила Оливия, и Миранда услышала боль, смешанную с долей едкости; гнев. — «Моя любовь и её любовь — две разные вещи, ради всего святого, Миранда... То, что я чувствую к тебе, — это совершенно другое по сравнению с Андреа. Я не могу сказать, что поступила бы так, как она... Но я знаю, что женщина, которая знает, что её дети не в безопасности, сделает всё возможное, чтобы защитить их. Если что-то и было доказано мне в эти выходные, так это то, что Андреа любит девочек. Она любит их... И тебя. А ты... Я думаю, тебе следует разобраться в этом самой». Миллиард и одно возражение танцевало на кончике её языка. У неё не было шанса. «Тебе нужно время, и мне нужно время. Я буду в Нью-Йорке, но не звони мне, я позвоню тебе». Оливия не стала ждать её ответа, она отвернулась, отошла, ушла. Миранда тоже не задержалась. Что она могла сказать? Как она могла спорить, когда в её сознании всё было вывернуто наизнанку и перевёрнуто с ног на голову. С определённой целью она вернулась в пункт проката машин.

***

Совершенно разные вещи.       Даже образно, такое заявление было абсурдным и не имело ни капли смысла.       Её руки сжались и скрутились на руле. Колеи от шин в траве, проложенные по этой дороге к дому, невидимому оттуда, где она сидела где-то на полпути по подъездной аллее, были прямо там и готовы к тому, чтобы по ним проехать.       Маленькие пузырьки недовольства тлели, пока она не нашла в себе волю быстро вскипеть до гнева.       Её рука упала на рычаг переключения передач, и Миранда переключилась с нейтральной на движение. Она не вздрогнула, когда ветки, зацепившиеся за боковое зеркало, щёлкнули по стеклу пассажирской двери, но это выдернуло её из омута мыслей, на краю которого она неустойчиво балансировала, близкая к потере равновесия.       На этот раз, пока деревья не расступились, с ухабами и рытвинами на изношенных дорожках было так же легко справиться, как и в прошлый раз. В поле зрения появился дом, такой же великолепный и безобидный, на фоне живописной прибрежной территории, а грузовик, которым управляла Андреа, был припаркован в стороне. Миранда пристроилась рядом с ним с новой силой духа. Всё, что нужно было сказать, будет сказано. Переключившись на парковку, резко провернув ключи в замке зажигания, двигатель заглох за секунду до того, как ключи от арендованной машины были выдернуты. Водительская дверь открылась в такт тому, как она засунула ключи от машины в карман своих брюк.       С каждым шагом по траве и камням Миранда чувствовала, как черпает силы из того невысказанного места, где всё ещё было разбито её сердце, и это наполняло энергией каждую мышцу и клеточку, пока её не подняли по ступенькам парадного крыльца.       Воодушевлённая самой возможностью открытия, её костяшки безжалостно забили в дверь. Она ждала.       Воздух был насыщен запахом чистого прибрежного воздуха. Влажность от короткого моросящего дождя щекотала ей ноздри. Вдали от выхлопных газов Нью-Йорка и многолюдных проспектов она почти могла убедить себя, что там у неё всё в порядке с головой, вдали от того, что изначально делало Миранду "Мирандой".       Когда ответа не последовало, взгляд Миранды стал твёрже на узорчатом матовом стекле двери перед ней.       Она постучала снова, громче, и боролась, чтобы сохранить тот же уровень решительной ярости, с которым она появилась. Она чувствовала, как границы его начинают расплываться.       Когда Миранда снова осталась стоять на месте, она тихо выругалась. Недоверие овладело ею. Она начала рыться в карманах и сумочке в поисках своего телефона — того самого, который она удобно положила в подстаканник в машине и оставила там.       Подошва её ботинка заскрежетала по доскам крыльца, когда она направилась обратно к месту парковки, испытывая немалое раздражение, хотя и не хотела этого признавать. Она не могла показать слабость или разочарование, которые грозили им обеим истерикой.       Земля стучала под ногами, и это ощущение заглушало звук открывающейся и закрывающейся двери и мягких шагов.       Миранда почти добралась до машины, но чувство, что на неё смотрят, наблюдают, остановило её на месте.       Она обернулась, почти ожидая, что пространство будет пустым, но вместо этого обнаружила Андреа. Вид которой заставил её мышцы застыть. Пятнистые, покрасневшие щёки. На нее смотрели опухшие глаза, потемневшие от эмоций и слёз.       В поношенных фланелевых пижамных штанах и майке, видавшей лучшие дни, Андреа стояла там и смотрела на неё, словно увидела призрака или аварию, заставляя Миранду чувствовать себя более брошенной, чем когда-либо прежде.       В своём расстройстве она стиснула зубы, сжала их и развернувшись на каблуках, подошла к женщине, стоявшей там босиком. «Как ты смеешь...» — прошипела Миранда, позволив нескольким годам муки окрасить её тон.       Глаза Андреа расширились, и даже сквозь широкое недоумение она выглядела должным образом оскорблённой. «Что я такого сделала?! По пути отсюда и до аэропорта я, кажется, ни черта не сделала!»       Терпение балансировало на острие бритвы. Миранда уронила сумочку к своим ногам и, повернувшись, подошла ближе. «За моими дочерьми следили. Ммм? Определённые фотографии выставляли напоказ, угрожающие письма, — как только слова излились наружу, Миранда с торжеством наблюдала, как большая часть цвета сбежала с лица Андреа. — Кажется, я задела что-то, так что, чёрт возьми, произошло?!»       Онемев, Андреа открыла рот, потом закрыла, потом ещё раз открыла — очевидно, она была не в состоянии произнести что-либо стоящее, по крайней мере, так Миранде хотелось бы предположить. Поймана с поличным.       Глаза Миранды сузились при виде выражения её лица. Её руки отчаянно хотели схватить женщину за плечи и вытрясти из неё ответы, или ударить её по ним, пока объяснения не потекут, как конфеты из пиньяты. «Я не знаю, о чём ты говоришь». Это было неубедительно. Андреа отстранялась. Шаг назад, из пространства Миранды, выглядел почти неосознанным.       Не существовало мира, в котором Миранда поверила бы в это.       Она шагнула вперёд, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, ударили ей в спину и лишь усилили ощущение жара, исходящего от её кожи, гневные солнечные вспышки, которые мало были связаны с внутренней температурой и полностью — с тем, как она была разгневана. «Не оскорбляй мой интеллект, Андреа», - оправданная гримаса не была показной, просто уголок рта Андреа дернулся, в то время как в остальном она держалась прямо, слишком сдержанно для женщины, по щекам которой текли слезы. Миранда тут же проигнорировала их, и ситуация начала накаляться. «То, что ты сделала, непростительно. Добавлю оскорбление к травме — Правда, Андреа? Ты этого не видишь, не так ли?»       Глаза Андреа, широко раскрытые и влажные, постепенно становились менее выразительными. Более сосредоточенными, почти не прищуренными, хотя постепенно переходили к нахмуренным бровям.       Миранда не чувствовала, как дрожат мышцы её щек, уголки рта. Всё это причиняло боль — абсолютно все. Ей было трудно сосредоточиться только на чем-то одном. Там, где так долго всё, что касалось этого дела, было аккуратно уложено в папку и хранилось так бережно, что она этого не почувствовала, чернила потекли по краям. Много мыслей, так много слов, настойчиво стучащих у неё между зубами. Её язык срочно прижался к ним.       Грудь Андреа поднималась и опускалась поверхностно. Выражение, застывшее вокруг её глаз, не было тем, что Миранда могла легко истолковать. Это не было похоже на ожидание. Это было похоже на затягивание. «Скажи это. Дай мне любое заурядное оправдание, которое у тебя есть».       Миранда казалась себе подавленной. Не в том смысле, что кто-то позволял себе это чувствовать, а в том смысле, что кто-то не мог сдержать вздох, из-за которого всё остальное, неприятная правда, всё это было связано.       Андреа не издала ни звука. Ни слова. Даже колебания, только тот же незнакомый взгляд в её глазах, который сводил Миранду с ума.       Миранда резко выдохнула, нить дёрнулась, потянулась, и «остальное» последовало за ней. «Это то, что ты делаешь теперь?! Это та женщина, которой ты стала?!»       Контроль громкости был последним, о чём она беспокоилась, когда её руки жестикулировали безудержно, резко и точно, затем опустились на бёдра, впиваясь.       Негодование, сменившееся праведной яростью, стерло с лица Миранды маску отчужденности, которую она часто носила. Увидев непроницаемое выражение лица Андреа, Миранда почувствовала, что её изношенная защитная стратегия сработала - жестокость. «Молчать, ничего не делать — исчезнуть с лица земли вместо того, чтобы противостоять проблеме лицом к лицу. Вместо того чтобы сделать достойное дело, — тело Миранды скрутилось, она прошлась несколько шагов взад и вперёд. — Ты давала обеты. Ты дала моим дочерям обещание. И я поверила в это. Боже мой, я была настолько глупой, чтобы поверить в это. Где же была твоя любовь к справедливости тогда, ммм?»       Несмотря на разницу в росте, когда Миранда оказалась лицом к лицу с Андреа, поначалу не замечая блеска в ее глазах, Миранда почувствовала себя непропорционально выше.       Не теряя запала, она заговорила, холодно и размеренно: «Ты стала всем, что ненавидела. Шаблонной мученицей, которая просто не может перестать выставлять напоказ свою самопровозглашённую «доброту» — как крест, который нести — тогда, как правда была гораздо менее сложна. Ты была трусихой, которая не могла справиться с жизнью, которую вела. Я приняла тебя за человека с суще…» «А теперь ты просто... ПридержИ это, прямо там…»       «Наконец-то, она заговорила!» Голос Миранды понизился, ее губы пытались изобразить элегантную невеселую улыбку, которая была опасно близка к тому, чтобы превратиться в мстительную ухмылку.       Андреа подняла обе руки, её пальцы изогнулись в воздухе, сухожилия на них задрожали от переполнявших её эмоций.       Резкий маленький рычащий звук поднялся в глубине её горла, затем её руки опустились, сложились, когда она скрестила их на груди. «Боже, будь ты проклята, Миранда, — в голос Андреа слышалось раздражение и досада. Удовлетворение Миранды только росло. — Ты делаешь это каждый раз!» «И что же я делаю? Скажи мне, что именно тебе не нравится... Тогда тебе нечего было сказать, ты не могла посмотреть мне в глаза и сказать это в лицо...» Не так уравновешена, чтобы выглядеть эффектно, раздавая наказание, медленный насмешливый выдох Андреа и невыносимый взгляд в её глазах, с такой многослойной глубиной, заставили Миранду на мгновение остановиться, чтобы обдумать это. «Каждый раз ты думаешь, что всё поняла…» «Это твой великий вклад…» «Эй!! Нет…Прекрати, — те длинные руки развернулись, нога сделала укореняющий шаг вперёд, указательный палец ткнул в длинную, сочную траву, на которой они стояли. — У тебя было твои тридцать секунд, теперь моя очередь! Так что ты просто стой там, молчи и слушай, наконец-то, чёрт возьми! Иисусе! Ни слова больше!» Миранда ничего не сказала.       Прошло много времени с тех пор, как она слышала этот звук. То, как голос Андреа мог опуститься ниже нуля, низкий с хрипотцой, непреднамеренно и несомненно привлекающий внимание.       Поэтому она слушала шелест ветра, пение птиц, отдаленный рёв лодочного мотора и наблюдала, как женщина молча смотрит на неё, словно ожидая, что она переступит черту.       Затаив дыхание, Андреа, как и Миранда, опустила руки на бедра. Хотя, в отличие от Андреа, Миранда была уверена, что её ногти не угрожают проткнуть кожу сквозь ткань.       Андреа мгновение изучала её, и Миранде показалось, что она заметила это, едва уловимую перемену, и Андреа подчинила её себе. Когда Миранда пристегнулась перед поездкой, которую она помнила, той самой, когда Андреа охрипла от волнения и желания защититься, она не была готова к спокойствию, с которым Андреа встретила её взгляд. «Я ушла. Я признаю это. Я была молодой, и у меня не было такого хорошего контроля над моими мыслями и чувствами. Я училась, я росла, и я знаю, что совершила ошибку, уходя таким образом... Я сожалею об этом». Андреа говорила здравомысляще. Миранда чувствовала это, даже если она хотела яростно оспорить это. Она стиснула зубы, хотя, как раз в тот момент, когда она собиралась сделать замечание, голос Андреа остановил любой прогресс, достигнутый в его создании. «Когда я вернулась с последнего задания... Нам нужно было признать, как всё было плохо. Мы пытались, чтобы это выглядело не так, но я знаю, как сильно это напрягало нас, — Андреа постепенно теряла свою жесткость, наблюдая, как Миранда сглатывает.— Я бы хотела, чтобы я могла стоять здесь и говорить тебе, что когда я ушла, я ушла по всем причинам, в которые ты веришь. Но правда сложна. И я не принимала решение с ясным умом. К тому времени, как я это поняла, было уже слишком поздно. И я дала обещание, я пообещала, что не буду брать ещё одно из тех заданий, и я имела это в виду». «Ты солгала мне!» Голос Миранды с трудом обретал привычную громкость, горло сжалось, мышцы напряглись в ожидании удара эмоций, которые она не могла преодолеть. Это не удавалось. Сначала у нее защипало в уголках глаз, когда волна чего-то, ужасно похожего на горе, прокатилась по ее лбу. «Ты никогда не узнаешь, насколько важны ты и девочки для меня». Перед глазами Миранды промелькнул образ, и она рефлекторно сжала кулаки. Ты никогда не узнаешь... Стройный силуэт в длинном пальто Burberry, волочащий за собой чемодан... Она могла контролировать дрожь своих пальцев с таким же искусством, как могла стоять на голове и играть Шопена пальцами ног. «Эээ, миссис Вудли?»       Их головы повернулись, чтобы обнаружить молодого человека, не старше шестнадцати, с пятнистым лицом и нерасчёсанными кудрявыми волосами, стоящего там рядом с ржавым Pontiac Grand Prix. Сердце Миранды ёкнуло.

***

      Андреа прекрасно понимала, как она выглядит.       За те несколько часов, что она была предоставлена самой себе, она несколько раз провела рукой по волосам. Она налила несколько стаканов персикового джина в один и тот же стакан. Она съела половину коробки овсяного печенья с начинкой «Маленькая Дебби», которое ей даже не понравилось!       И вот теперь появился мальчик-подросток, который за последние несколько лет доставил несколько пицц по её адресу, в основном со своим отцом, до того как получил водительские права. Что было делать нью-йоркской девушке, когда был лишь скудный выбор из двух мест?       Взглянув на Миранду, наблюдая, как та выглядела словно готовится принять удар шаром для боулинга в живот из пушки, такой напряжённой и с безумными глазами, какой Андреа её когда-либо видела. Андреа быстро повернула голову и попыталась улыбнуться. «Ты, ээ… Всё ещё хочешь, ээ... ээ… Пиццу?»       Как бы неловко ни чувствовал себя подросток перед женщиной, которую он никогда раньше не видел без лифчика, в пижаме, ожидая, что он просто оставит её на крыльце и отправит сообщение, как обычно, она практически видела, как у него на лбу выступили капельки пота, когда он не сводил глаз с её лица. «Да, Джереми — я всё ещё хочу пиццу». Андреа попыталась звучать мягко, даже ободряюще, но это прозвучало немного напряжённо и раздражённо даже для неё. Без предисловий Джереми медленно опустил коробку с пиццей на землю, мольбами подняв руки, пока медленно пятился к открытой дверце машины. Руки Андреа поднялись и беспомощно захлопали по её ногам. «Ой, да ладно!» — крикнула Андреа, раздраженно.       Женщины смотрели, как молодой человек быстро сел обратно в машину, дал задний ход и умчался туда, куда они даже не заметили — слишком возбужденный, эмоционально заряженный, пульс бился так сильно, что в ушах стучало ровно настолько, чтобы он не отрывался. «Ну, просто замечательно». Пробормотала Андреа, быстро направляясь через двор за брошенной доставкой.       Подняв коробку, благодарная за возможность отвлечься и мгновение, чтобы осмыслить услышанное, она повернулась и пошла к дому. Немигающий взгляд Миранды следил за каждым её движением.       Она на мгновение замерла, слегка повернув голову, но недостаточно, чтобы встретиться с ним взглядом. «Я облажалась. Мне нужно было что-то сказать, мне нужно было многое сделать по-другому. Вот и всё. Но пока ты не будешь готова сидеть и слушать, на что я сомневаюсь, что ты вообще способна, ты не будешь доверять мне настолько, чтобы говорить это серьёзно». Её руки ощущали груз скорее как десятифунтовый мешок муки, а не коробку для пиццы, она почти забыла, как изматывает такое возбуждение.       Её тело покачивалось, ей хотелось продолжать, двигаться вперёд, но потом она добавила: «Иногда я спрашиваю себя, даже если бы я всё сделала правильно — сказала правильные вещи, осталась, — перестала бы ты когда-нибудь верить, что я такая, какая была...… Я не знаю, какими словами описать это чувство, которое я испытываю к судьбе? А потом всё пошло по кругу: «Наверное, мне суждено причинить тебе боль. В любом случае. Мы все получили то, что хотели. Ты в порядке, девочки в порядке, я в полном дерьме, и ты по-прежнему во всем права, да?»       Когда Андреа представляла, что наконец-то заговорит об этом, она и представить себе не могла, что всё закончится тем, что она принесёт пиццу, которую заказала, за несколько мгновений до того, как Миранда чуть не выбила входную дверь, в одиночку ворвавшись в её дом.        Она оставила Миранду стоять там.       Спор во дворе ничего не решит.       Либо машина уедет туда, откуда приехала, либо она услышит, как открывается и закрывается дверь, через которую только что прошла.       Поставив коробку на стойку, Андреа открыла крышку.       У неё было около двух секунд, чтобы полюбоваться маленькими, чашеобразными, хрустящими ломтиками пепперони, когда она услышала, как тихо открылась входная дверь и щёлкнула защёлка.       Андреа, убедившая себя, что человек, которого она оставила позади, легко вернётся к жизни, которую она создала ещё до того, как омрачить её порог, замерла. Она не была готова к тому, что Миранда откроет дверь.