Документы/ The Papers

Две секунды, чтобы полюбоваться пиццей. Три секунды, чтобы приготовиться к столкновению.       Она не пыталась привести себя в боевую готовность — но, окинув взглядом комнату, почувствовала потребность изменить своё местоположение. Андреа взяла коробку с пиццей и сделала несколько шагов вглубь кухни, где опустила открытую коробку на угол центрального островка.       За эти несколько секунд Миранда не появилась из коридора, и Андреа не слышала никаких других звуков, кроме захлопнувшейся двери.       С каждой секундой ей всё легче было убедить себя, что Миранда открыла дверь, бросила последний взгляд на новую жизнь Андреа и передумала.       Стоя в дальнем углу кухни, она увидела бы Миранду раньше, чем та заметила бы её. Оттуда она могла бы оценить ситуацию — подаст ли Миранда какой-либо звук, любой намек вообще, что она здесь.       В такой болезненно тишине каждый звук был оглушительным. Пицца, лежащая на столешнице прямо у неё под носом, вызывала противоречивые чувства желания и голода вперемешку с приступом тошноты.       Это были нервы. И ожидание — тревожное, нервное ожидание. Едва слышный, далекий шорох ткани.       Андреа взглянула на бутылку персикового джина на противоположной столешнице. Треть от неё, выпитая ранее, сейчас бушевала в её организме.       Голод победил инстинкт самосохранения.       Правда была освобождающей, как ничто другое — она так упорно скрывала свои эмоции последние пару дней, и ей было лучше, да... Но не идеально.       Она не могла найти в себе сил беспокоиться о том, что Миранда видит ее в таком затруднительном положении в своем собственном сознании. Не существовало такой единственной вселенной, в которой, как верила Андреа, в любой момент — в тот день — ее мог прервать кто-то, кто стал бы свидетелем последствий того, что она провела выходные со своей бывшей женой. Особенно — а точнее, больше всего — её бывшая жена.       За то время, что потребовалось Андреа, чтобы взять уже слегка остывший кусок пиццы с пепперони и откусить от него, ее глаза интуитивно поднялись и встретились с глазами Миранды, как раз, когда она вонзала зубы в первый кусок твердой пищи с тех пор, как уничтожила достаточное количество печенья «Маленькая Дебби», чтобы впасть в диабетическую кому.       Стон, который рвался наружу от первобытного, одержимого едой гремлина, в которого превращалась её душа в моменты сильного стресса, синел от сдержанности. Сыр, соленая вяленая колбаса... «Миссис Вудли...» Сумочка Миранды приземлилась на столешницу, на противоположном конце и в противоположном углу. В тот момент это прозвучало для Андреа скорее, как удар судейского молотка.       От неё по-прежнему исходило напряжение. Хотя интенсивность в её глазах была уже недостаточно острой, чтобы содрать кожу с лица Андреа, как пескоструйная машина.       Андреа проглотила свой кусок, затем откусила ещё раз, кивнула, потом пожала плечами.       Её сбивчивые жесты заставили женщину, стоявшую на расстоянии на другом конце комнаты, едва заметно взъерошиться.       Андреа прожевала второй кусок, подняв палец, — внезапное желание позаботиться о себе перевесило стремление немедленно давать объяснения.       Проглотив кусок, Андреа положила свой ломтик обратно в коробку, стерла крошки с пальцев и отошла от пиццы — только чтобы достать из холодильника одну из своих многоразовых бутылок с водой. Так было проще, чем наблюдать, как Миранда наблюдает за ней; это давало её глазам другую задачу. «Мы были вместе долгое время, Миранда. Джереми был ещё ребенком, когда мы с Надин начали встречаться. Это стало происходить чаще после того, как Надин заболела, потом ей стало хуже, и стало очевидно, что я не собираюсь уходить. Мы их не поправляли. Мы были практически женаты во всех смыслах, которые имели значение». К тому времени, как Андреа вернулась к оставленной позади пицце, она была готова встретиться с ней глазами.       Она обнаружила, что Миранда внимательно смотрит на неё. «Ты пила». Это была не та реплика, которую ожидала Андреа, но глаза Миранды скользнули к бутылке и стакану, мимо которых она прошла. «Я не идеальна». Тихо произнесла Андреа, затем отпила холодной воды — бальзам для её пылающего горла. На неё бросили выразительный взгляд. «Дело не в бутылке. А в том, как ты двигалась. Ты становишься... Ну, скажем, более преувеличенной, когда выпьешь. Я знала это задолго до того, как вошла внутрь». Миранда уже не смотрела на неё, когда закончила и уставилась на бутылку.       На мгновение ошеломленная до молчания, она настроилась на происходящее как раз вовремя, чтобы увидеть, как Миранда движется, её каблуки отстукивают по пути к столешнице, чтобы налить себе выпить в стакан, который Андреа оставила.       Она не была громкой. Она не была порывистой или наглой. Миранда просто была здесь — повернулась и облокотилась, держа стакан в руке, а затем подняла взгляд.       Андреа продолжала есть свою пиццу, немного восстанавливая водный баланс, возвращая себе часть человечности, которую отнял у неё голод. «Она была к тебе добра». Не громче, чем второстепенная мысль, голос Миранды больше не дрожал. Просто прямой, хотя и немного более тихий. Не совсем мягкий, впрочем. Андреа снова кивнула, доедая последний кусочек корочки у себя в пальцах. «Так и было. Она бы тебе понравилась». «Какая она была?»       Андреа позволила своему взгляду задержаться. Миранда задавала вопросы, хотя её выражение лица было мрачным и нечитаемым. Пригубив из стакана Андреа, наблюдая за ней над его краем так, как это делают, когда терпеливо ждут, она почувствовала покалывание на затылке. Волосы встали дыбом. Губы Миранды коснулись стекла, к которому прикасались ее собственные... Как будто то, что она оставила после себя, не сделало стакан зараженным, покрытым мышьяком...       Она сделала вид, что этих нескольких секунд не происходило, и вернулась к реальности. «В день, когда я её встретила — после примерно сорока пяти минут экскурсии по городу — она сказала мне, что мне следует быть осторожной и не позволять, чтобы мою уверенность воспринимали как снисхождение. Она сказала это с улыбкой, словно знала... что я притворяюсь более собранной, чем была на самом деле». Вспоминая это, как она тогда стала защищаться, а затем раскаивалась в течение дней, осознавая, как долго залечивала зияющие раны пластырем с принцессами и молитвой, словно легкое поглаживание по голове и «все хорошо, дорогая» могли остановить кровотечение её души. Она даже сейчас не удержалась от смешка — и звук получился легким, пока она облокачивалась обеими руками на столешницу. «Она была проницательной. И у нее было много мнений, которыми она «была не прочь поделиться». Креативность не поддается описанию. Она использовала слова по максимуму, и я не думаю, что когда-нибудь ещё встречу человека, который говорит именно то, что думает, думает то, что говорит, и так редко нуждается в пояснениях. Она была решительной, и единственный раз, когда она повышала голос, — это когда ей было больно».       Было трудно не звучать мечтательно, когда она говорила о женщине, с которой провела так много времени. Даже сквозь небольшую, полуулыбку, которую она носила, она почувствовала, как уголки глаз закололо.       Не только из-за темы — но и из-за женщины, которая стояла и слушала, смотрела ей прямо в глаза и выпивала из стакана в своей руке без презрения.       Будучи навеселе, сильная эмоциональная вовлеченность была ожидаемой.       Андреа повернулась, только чтобы оторвать квадрат бумажного полотенца от рулона в держателе рядом с раковиной. Она сложила его, промокнула глаза, пришла в себя. «Почему ты пила?» За её спиной вопрос не прозвучал как обвинение. Просто вопрос. «Как я уже сказала, я знаю, что не идеальна. Я знаю, что алкоголь — это депрессант, но для некоторых людей с хронической депрессией он как кошачья мята». Андреа шмыгнула носом, вытерла его, затем повернулась, чтобы взять ещё кусок пиццы. «Иногда, когда мне грустно, я всё ещё выпиваю пару рюмок. Не часто. Только когда всё особенно паршиво и кажется, что становится хуже, но быть раскрепощённой, когда никто не видит, не звучит так уж плохо. Когда знаешь, что нужно кричать во весь голос, но не можешь, потому что всё ещё слишком зажата для этого? Алкоголь».       Она услышала, как Миранда издала нечто вроде «хм» — знак признания, — хотя та была сосредоточена на том, чтобы оторвать другой ломтик пиццы, который был недостаточно хорошо разрезан. И раз уж они занялись вопросами... «Ты могла развернуться и уйти, почему не сделала этого?» Она поднесла теперь совершенно холодную пиццу к губам и откусила кончик, глядя через комнату.       Потягивая напиток, Миранда на мгновение изменилась в лице; словно редкое облачко в безоблачный день, гонимое сильным ветром. Не то чтобы поведение Миранды был солнечным, ни в коем случае, но её позвоночник не был натянут, как тетива лука, пока она стояла там — облокотившись, скрестив одну руку на животе, стакан почти упираясь в локоть, другая рука, держащая его, просто парила в воздухе тем способом, который всегда выглядел уместным. Она была встречена таким молчанием, которое казалось преднамеренным. Андреа откусила ещё раз от пиццы. Она прожевывала слои сыра, мяса, соуса и теста, чтобы не сказать ничего, что могло бы помешать.       Внезапно глаза Миранды стали глубоко сосредоточены на её глазах. Пицца во рту стала немного труднее проглатываться, сухие крошащиеся кусочки царапали заднюю стенку горла. «Я вспомнила... кое-что. Потому что ты сказала... кое-что». Миранда говорила так, словно подбирала слова по ходу их поступления из мозга по несколько штук за раз. Следующие слова заставили Андреа вообще перестать жевать пиццу. «Ты сказала, по сути, две вещи — что «я думаю, что я во всём разобралась» и «я никогда не узнаю, насколько всё это важно».       Андреа потянулась за своей бутылкой с водой и отпила, помогая внезапно ставшей однородной пасте из пиццы пройти вниз. Она почувствовала, как капля воды упала на подбородок и потекла вниз, скатившись на грудь и в верхний край топа, где и впиталась.       Глаза Миранды были прикованы к её, когда она поставила бутылку и вытерла подбородок тыльной стороной руки, после чего откусила ещё раз от пиццы. Андреа старалась не интерпретировать едва заметное сжатие стакана в руке Миранды как что-либо иное, кроме дискомфорта. «Ты колебалась. Перед тем как уйти... Я видела, как ты колебалась, после того как сказала мне, что история важнее нас...» Если бы Миранда только знала. Бросив недоеденный ломтик, который держала в другой руке, небрежно обратно в коробку, Андреа закрыла крышку и отодвинула её. «Почему ты ушла от меня?» Такт; вздох. «Как ты могла забыть меня?»       Ни одна из женщин не спрашивала со злостью, даже когда Андреа сжимала смятый кусок бумажного полотенца в одной из рук, на которые облокачивалась, пытаясь выглядеть более непринужденной, чем она себя чувствовала, — она не была зла.       Она не знала, что именно это было за чувство. Отличающееся от боли своей мучительностью, ещё более безутешное, чем печаль, это было нечто иное. «Я подавила тебя. Я не забыла тебя». Слова Миранды не были сильнее взгляда в её глазах. Такого взгляда, от которого у Андреа возникло ощущение, будто её ударили по лицу. «Подавила...» «Да, подавила. Это изрядно раздражает, когда понимаешь, что проклятое желе между ушами имеет собственный разум в периоды непропорционального стресса — я могу взять на себя ответственность за то, чего не знала, и я это делаю. Вот. Слушаю. Спрашиваю. А то, чего не знаешь ты, — это то, за что тебе нужно будет взять ответственность». Миранда сказала это просто и ясно, возвращая Андреа в то время, когда её главной задачей было приносить кофе и юбки. Миранда почувствовала некую долю контроля, Андреа могла это ощутить, и это было мгновенным. «Когда случилось то, что случилось — когда тебя и других похитили, — я не осознавала, до какой степени моя жена была далеко, в месте, куда я не могу добраться, страдала… последствия, свидетелем которых ты стала, результат того, что кто-то пытался сломить тебя и почти преуспел в этом… Когда ты вернулась, ты была совершенно другим человеком. Та, кого я знала, почти не существовала. Казалось, тебя у меня отняли. И как прежде... я потеряла часть себя. И это было ещё хуже».       Наблюдая, как Миранда перебирает слова, словно многие из них внезапно стали иностранными, та аура знания своего места, знания, где лежит её сила, не была тем, что Андреа наконец начала различать сквозь туманность. «Я могла свернуть горы. И я не могла сделать ничего. Это что-то забрало у меня, и я до сих пор не могу понять, что именно, хоть убей, но ты не знаешь...» «Нет, не знаю».       Стоя рядом и ничего не говоря, она больше ничего не могла сделать. Несмотря на то, что Миранда начала наклоняться, чтобы выпрямиться, наклонившись всего на волосок, в ее глазах промелькнуло что-то опасное, Андреа держалась твердо. «Ты никогда этого не показывала. Ты не срывалась на меня, ты ставила преграды. Ты скрывала это от меня и ото всех, по какой-то причине...» «Чтобы защитить нас. Тебя. Ты и так через многое прошла, я не могла не считаться с этим...»       Голова Андреа опустилась. Она низко склонилась, повиснув.       Когда она поднимала глаза, Миранда видела, насколько она расстроена, по ее взгляду и нахмуренным бровям.       «Миранда… Когда у меня появились признаки улучшения, ты едва успокоилась. Ты продолжала обращаться со мной, как с хрупкой птичкой, которую боишься раздавить!»       Она наблюдала, как Миранда снова подносит стакан к губам. Определенно, больше, чем глоток, и уж точно не залпом, но ровно настолько, чтобы Андреа могла видеть, как трудно проглотить. Дно стакана стукнуло о столешницу.       Не обращая внимания на то, что было сказано через несколько секунд, зная, что это её занесло, она подняла руки.       Ладони раскрыты, Андреа наблюдала, как Миранда встречает её взгляд и берет паузу. «Прости. Я буду контролировать свой тон, я не хочу ссориться». Не похоже, что Миранда хотела уступить. Скорее, совсем наоборот. «Пожалуйста. Я... Успокойся. Помни — я в депрессии, и я выпила алкоголь, но я могу быть взрослой девочкой и не затевать драк. Я справлюсь с этим». Андреа мягко попыталась возразить.       Как раз, когда она подумала, что проиграет борьбу с темпераментом Миранды, она с удивлением — не отразившимся на её лице — наблюдала, как Миранда вздыхает, отводит взгляд и кивает. Андреа позволила своим рукам опуститься на столешницу.       Она не могла придумать ни единой вещи для разрядки. Ничего. Но ссориться как сумасшедшие… Это ничего бы не решило. «Я не могла потерять тебя. Не снова...» Она услышала это, так тихо, но позвякивание ошейника Бернара и стук его когтей по полу немного заглушили слова.       Он вразвалочку вошел на кухню, и его низко опущенный хвост завилял при виде компании. Андреа наблюдала, как макушка его головы скользила вдоль столешницы к женщине, стоявшей там, после его появления.       Было невозможно сохранять сильный гнев, или дискомфорт, или что-либо очень негативное, в самом деле — когда заходит собака, просто счастливая быть здесь, ничего не подозревающая, и кладет свою голову тебе на ногу, смотрит снизу вверх, молча умоляя о твоей любви и внимании...       Она наблюдала, как Миранда попадает в ту же ловушку, в которую Андреа попадала сама раз за разом.       Миранда поддалась его обаянию, положив руку на его массивную голову, ногти слегка почесали за ухом. Снова плечи постепенно опустились из напряженного положения. На мгновение воцарился покой.

***

      Было в интересах их обеих, считала Миранда, когда Андреа предложила посидеть на задней террасе, за столом со стульями.       Когда Андреа достала из кармана пачку сигарет и зажигалку — предметы, которые Миранда не видела, как она сунула в пижамные штаны из кухонного ящика, прежде чем они вышли через заднюю дверь, — Миранда не смогла удержаться, прежде чем сказать это. «Твоя партнерша умерла от рака, не так ли?» В ту же секунду, как это слетело с её губ, она захотела взять слова обратно.       Сигарета висела между расслабленными губами Андреа, а ее руки, сложенные лодочкой вокруг зажигалки, как раз, когда она собиралась прикурить, замерли, не приближая зажигалку.       Крайне слабая, едва уловимая улыбка задержалась на краю губ Андреа. Миранда наблюдала, как та просто прикуривает, затягивается и говорит сквозь клубящиеся струйки дыма. «Да, так и есть. И я оставляю за собой право курить сегодня и снова бросить завтра, и спрятать это подальше на несколько месяцев, если что-то останется». — сказала Андреа, выдыхая вместе с речью. Миранда увидела, как между бровей Андреа образовалась небольшая морщинка, её губы подергивались от недовольства. «О, это хрустяще-сухая сигарета. Тьфу».       Наблюдение за тем, как Андреа жалуется, а затем немедленно затягивается этой самой «хрустяще-сухой сигаретой», заставило её бровь дернуться.       Андреа бросила эту привычку, еще работая в Runway. По крайней мере, работая на неё, она курила редко, если вообще курила. Они никогда не обсуждали это. Миранда никогда не чувствовала от нее запаха табака. «Где девочки?» Голос Андреа вернул ее к действительности. «Судя по серии моих скупых ответов на сообщения, полагаю, они сдали билеты и остановились в отеле в Кливленде». — предположила Миранда, затем отпила из своего наполненного вновь стакана настоянного джина.       Она не могла сказать, что он ей не нравится. «Оливия, должно быть...» «Оливия в Нью-Йорке. И она позвонит мне — когда будет готова со мной говорить». Миранда заметила, как Андреа повернула голову, чтобы внимательно на неё посмотреть, поскольку обе они были скорее развернуты к саду, чем друг к другу.       Она наблюдала, как медленно клубящееся синее облачко стиралось ветерком через мгновение после того, как вырвалось из губ Андреа.       Она изо всех сил старалась не опускать глаза. Она убеждала себя, что это было сделано только для того, чтобы проверить и ни за что не стала бы восхищаться тем, как губы Андреа сомкнулись вокруг фильтра, зажатого между её расслабленными пальцами.       Их взгляды задержались друг на друге, затем Андреа отвела взгляд, но Миранда уже поняла, что именно она собиралась сказать — Андреа даже не пыталась скрыть извинение в своих глазах. «Прости за беспокойство, Миранда. Мне правда жаль». Андреа вздохнула, её другая рука поднялась, чтобы потереть затылок. Она опёрлась другим локтем на подлокотник шезлонга. «Ты серьёзно?» — констатировала Миранда, её большой палец рассеянно тер край стакана, который она держала в руке, лежащей на столе.       Андреа ничего не сказала. Она просто вернулась к созерцанию своего собственного заднего двора, найдя момент, чтобы обнаружить, куда забрел её пёс — обнюхивая кострище в поисках чего-нибудь, что упало накануне вечером и что он ещё не нашел и не уничтожил. Он ничего не нашел и несколько минут бродил бесцельно.       Пока Андреа курила, Миранда пила. Они молчали несколько минут — пока Миранда не перестала слышать глубокие вдохи и тяжелые выдохи.       Она ни в коем случае не выпила достаточно, чтобы считаться пьяной, хотя в последние годы ее выносливость снизилась. По-настоящему сократив потребление алкоголя, она начинала ощущать те сигналы, которые говорили ей, что она приближается к точке, где могла бы скатиться в канализацию без возможности выбраться. Она не могла этого допустить.       Вместо этого она устремила взгляд на Бернара и сказала: «Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, что случилось, когда ты ушла. Почему кто-то мог посылать тебе угрожающие письма... Это причина, по которой я здесь, я хотела бы понять это».       Периферийным зрением она уловила движение. Она услышала щелчок зажигалки, и загадка разрешилась. Андреа глубоко вдохнула и выдохнула, запах табака донесся ветерком. «Мэр Робинсон присваивал много денег. Он делал это очень хитро». — сказала Андреа так, словно это было что-то, чего она не знала. «И появился информатор, я взялась за эту историю». «Ты ничего мне об этом не рассказала». — резко заявила Миранда. «Я не знала, будет ли это реальной историей или нет. Ты же знаешь, сколько "суперлегитимных наводок" превращаются в "суперлегитимные тупики"». «Конрад Райт написал ту статью».       Это был настоящий скандал, всё было предельно честно с той минуты, как ФБР начало публиковать заявления, и Миранда прочитала об этом, заметила, что рядом с ней не было никого, кого бы она хотела знать, и пошла дальше. «Я написала статью. И я отдала её Конраду, потому что сама не могла её касаться. Он придал ей немного своего Конрадовского блеска, но основа была вся моя. Я не могла её писать. Я с трудом могла писать что-либо после того провала. Ментальный блок. Я уволилась из Times через несколько месяцев». «Та статья выиграла множество наград... Его имя...» «И я написала каждую из тех благодарственных речей. Конрад мне многим обязан, он знает это, и он дотошный, немного засранец, но мы уважаем друг друга. Послушай, некоторые из тех речей снова, зная этот контекст. Возможно, ты услышишь их по-другому во второй раз». Взгляд Андреа был напряжённым, пока она смотрела на Миранду.       Миранда почувствовала, что уступает.       Слегка кивнув, Андреа выпустила ещё дыма и стряхнула пепел на доски террасы. «В любом случае, я не знала, что произойдет, я просто собиралась разобраться во всем, и чем больше я копала, тем больше находила», - наблюдая внимательно, Миранда заметила природную способность Андреа рассказывать истории, то, как она жестикулировала руками, её голос, заставляли слушать, но очарование хорошо рассказанной истории соперничало с ощущением необходимости знать, слегка портя его. «Робинсон знал нескольких по-настоящему серьезных людей. Опасных людей. И его приятель-полицейский по колледжу попал в переплет, это вылилось в вымогательство, потому что парень связался не с тем бандитом.… И это был полный бардак». Во время естественной паузы Андреа подтянулась в кресле, закинув ногу на ногу. «Я пыталась быть осторожной, заметать следы, и я это делала. Когда я поняла, что история может быть довольно крупной, я поговорила с редакторами, и они дали мне зеленый свет, мы приняли все меры предосторожности. Я не имею понятия, как, почему, кто, когда... Но я получила это письмо, адресованное на мой офис, и это была угроза. Это была попытка отпугнуть меня от истории». Внимательно слушая, Миранда проигнорировала свое предыдущее правило и сделала глоток джина, она чувствовала себя как оголенный нерв. «Мы отнеслись к этому очень серьезно. На тот момент это было вне компетенции полиции, всё требовало времени, я думала, что у меня есть больше времени, и я не хотела говорить тебе, не получив ответов или дальнейших указаний, потому что я знала, как ты волновалась — и как проявляется твоё беспокойство, или как оно проявлялось раньше». «Ты должна была сказать мне немедленно». Голос Миранды был сильным, резким. «Согласна. Я должна была сказать тебе. Но после драки кулаками не машут». — сказала Андреа, слегка повернув голову и встречая твердый взгляд Миранды. «Как долго всё это длилось?» — спросила она, задаваясь вопросом, как долго её держали в неведении. «Недолго, всё произошло очень быстро». — признала Андреа. Миранда искала в ней признаки обмана и не нашла. Лишь отстраненный взгляд в её глазах. «Я работала над материалом несколько месяцев, но серьезно работала над ним около месяца до первого письма. Первое письмо и фотографии разделяли всего несколько дней». «Почему ты не сказала мне?» Она знала, что по её тону можно было подумать, что любой приемлемый ответ будет считаться таковым, только если Андреа проползёт милю под колючей проволокой, пока она будет отвечать, но она не могла смягчить свой тон; не как Андреа. Если её и задело то, как Миранда смотрела и становилась всё более расстроенной, она не подала виду. «Я пыталась. И хотела. Мне было страшно». «Они были — и есть — мои дети...» «Миранда, я знаю». В голосе Андреа не было ни досады, ни раздражения, которые когда-то окрашивали ее тон. Несмотря на немигающую настороженность Миранды, она выглядела по-настоящему раскаивающейся, несмотря на то, что она наклонилась и затушила сигарету о пол, что было не совсем достойно. «Как я уже говорила, став старше, я многое поняла. И я знаю, что у тебя есть полное право злиться, но я также хочу, чтобы ты поняла, что я столько раз говорила об этом и чувствую себя ужасно. Я знаю, что не говорить тебе было неправильно».       Расслабленно откинувшись на спинку кресла, Андреа повертела в пальцах потухший фильтр сигареты, её локти опустились на подлокотники. Миранда обнаружила, что ждет, что же перемалывают шестерёнки в сознании бывшей журналистки. «Но ты должна понимать, что планом вообще не было скрывать это от тебя». «И каков же был "план"?» Если ее тон звучал несколько шутливо, Миранда не могла это контролировать.       Андреа не поддалась на это — она бы сделала это когда-то, Миранда видела, как бы она отреагировала раньше, но эта версия, сидящая здесь, была не той. «План состоял в том, чтобы вернуться домой, рассказать обо всём, разобраться во всём вместе — у меня в голове был весь этот сценарий», - сказала Андреа, её внимание было сосредоточено исключительно на глазах Миранды. «Но я также работала по удаленному каналу».       Она сделала паузу, как будто Миранда могла найти в этом какой-то смысл. И тут на поверхность всплыло смутное воспоминание. «У тебя была паническая атака». - Медленно до неё дошло. «Я застряла на полпути. Что-то среднее между приступом паники, и я понятия не имею, чем ещё. Ты не совсем вывела меня из этого состояния, ты просто… В голову пришла череда мыслей, и у меня не хватило ума перенаправить — или даже полностью осознать — ту спираль, по которой я скатилась, она просто разрасталась как снежный ком, и всё, что я могла контролировать, вылетело в трубу. Я действовала по принципу «Сражайся или спасайся бегством». И мое тело, и мой мозг решили, что бегство - лучший вариант». Пока Андреа объясняла, Миранда попыталась сосредоточиться на воспоминаниях об этом, но нет — потраченное время на то, чтобы забыть, нанесло достаточный ущерб воспоминаниям.       Она молчала, размышляя. Не в силах придумать новый вопрос, когда её мысли и так уже боролись с достаточным количеством ответов.       Андреа продолжала говорить, что было в её характере. «Как я уже говорила, когда ты поняла, что происходит, ты пробудила во мне осознание того, что ты мне совершенно не доверяешь», - голос Андреа стал тише, она, казалось, колебалась, пока Миранда переваривала то, что ей говорили. «Всё просто смешалось воедино. У меня было такое чувство, что я столько раз пыталась поговорить с тобой, а ты просто… Не хотел меня слушать. И, к твоему сведению, это не "смешно" или "абсурдно" - иногда чувствовать себя неуверенно.»       То, как Андреа наклонила голову, чтобы более пристально посмотреть на неё, и как слегка дернулся уголок её рта, не помешало Миранде выпить стакан джина, чтобы отвлечься. Даже несмотря на то, что она чуть не задохнулась от чистого алкоголя, слушая то, что Андреа решила рассказать дальше, ей удалось проглотить остальное содержимое, но ощущение было такое, будто она сжимает собственное бедро до крови. «Я скучала по сексу с тобой», – глаза Миранды комично расширились, когда она уставилась на другой угол стола. Андреа лишь пожала плечами. «Что? Это правда. И это неважно. Ты двигаешься дальше, ты женишься, мы разводимся – это было целую вечность назад. Но тогда это было правдой. Я скучала по тебе. И всякий раз, когда я поднимала эту тему, ты делала вид, что не хочешь даже допустить мысли о том, что это происходит, что ты не держишь меня на расстоянии, не подпускаешь к себе. Ты просто вела себя так, будто я сумасшедшая, говорила, что это неправда. На какое-то время я стала относиться к этому лучше. Это казалось вынужденным. А потом мы снова вернулись к прежней жизни. Оглядываясь назад, я как будто задумываюсь, кого ты на самом деле пыталась обмануть: меня или себя?»       Незнакомый, хотя и хорошо понятный стыд пробежал по коже Миранды. Это ощущение не было связано с каким-либо особенно наглядным представлением в её сознании, хотя это чувство было ей близко. «Ты бросила меня в Париже, и я потеряла себя». Миранда произносила эти слова так, словно провела большую часть дня, размешивая бетон зубами. Её губы едва шевелились. Ее голос был тихим, сдержанным. «Когда ты появилась на моем пороге с этим отвратительным кофе, я не хотела тебя впускать, но ты была там — всё, чего желало моё сердце, в пределах досягаемости».       Она чувствовала, как пристальный взгляд Андреа прожигает дыры в ее лице.              «Я не могла не сделать этого. Я никогда не хотела, но всё же останавливала себя… это казалось невозможным», – призналась она, и где-то, она знала, Андреа поняла это задолго до неё. «Я старалась не чувствовать себя брошенной, когда ты уезжала на задание. Я старалась не принижать твою работу и заявлять, что она равна моей, и что ей следует оказывать такое же уважение. И я не справилась ни с тем, ни с другим. Я тоже кое-что поняла в твоё отсутствие, хотела я этого или нет».              «Ты никогда по-настоящему не казалась…» Медленная манера Андреа произносить слова позволила Миранде легко заполнить пробел.       «Я была. Я была счастлива. Счастливее, чем когда-либо».              Не отрывая взгляда от большого зверя, который с энтузиазмом катался по траве, извиваясь вперед и назад, почти пыхтя, а затем просто лежал, она начала медленно собирать воедино всё, что могла вспомнить.              «Жаль, что я этого не знала», — услышала она вздох Андреа.              Сидя там, в тени, защищающей их от солнца, несмотря на его тепло, она молчала. Задумчиво.              «Первые несколько лет были хорошими. По-настоящему хорошими. Потом что-то изменилось», — она услышала, как Андреа закурила очередную сигарету. Она знала эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать, что завтра ей будет ужасно не по себе, но для этого разговора нужно было сделать всё, что нужно. «Ты как будто отдалилась от меня. Я не понимала, что происходит. Я долго не могла с тобой связаться, пока не устроилась на ту последнюю работу».              «Я нуждалась в тебе. Я нуждалась в тебе больше, чем в ком-либо другом. С тех пор, как я была ребёнком, я чувствовала себя забытой, брошенной на произвол судьбы. Зная, насколько важной ты стала для моей жизни, для её успеха, для моего счастья, счастья моих детей, и я... Боялась — это был страх.»       Уязвимость честности не ускользнула от неё. Она чувствовала себя обиженной, когда ей приходилось говорить это, слышать это от себя, зная, что это правда.       «Тебе действительно нужна терапия», — сказала ей Андреа с придыханием, немного бесстрастно, но без злого умысла. Просто это был факт, который они обе знали. «Да. И я хожу к психотерапевту. Я говорю не обо всём, но о многом. Некоторые вещи я не могу рационально оправдать, даже произнеся их вслух». Она ненавидела, как внезапно расслабилась её челюсть. То, что она скрывала – как непроглоченная таблетка за щекой или под языком – решило выплеснуться наружу. Теперь, спустя столько времени, она больше не напряжённо держала эту рваную таблетку в себе, её мышцы расслабились, бездействуя. «Я тоже хожу на терапию...» «Ты так и не вернулась. Я знаю, что всё уладили, но ты так и не вернулась». Миранда повернулась, чтобы наконец взглянуть в другой угол, на профиль Андреа.       Пачка сигарет теперь лежала открытой на столе, перевернутая и лежащая на крышке, демонстрируя Андреа фильтры, которые она, по-видимому, хотела вытащить. «Я вернулась». «Когда?» «Примерно через год», — призналась Андреа, прищурившись от дыма, попавшего ей в глаз, и потирая его большим пальцем.       Недоверие Миранды проявилось в одном слове. «Объясни». «Хорошо», — выдохнула Андреа, откинув голову на спинку сиденья, её взгляд блуждал, словно она искала, с чего начать. «Итак, я уехала, пожила у сестры несколько дней, мама с папой были не в курсе, а потом сняла дом на местном сайте аренды жилья на свою кредитную карту здесь, в городе, чтобы переночевать». Миранда допила остатки из своего стакана. «Когда ФБР публично вмешалось, я стала последней из тех, о ком они беспокоились. Но я чувствовала себя неважно. Не психически. И я ничего не могла сделать, кроме как ждать, и это заняло месяцы. Ходили слухи, что я ушла, что дело закрыли, что наводки были предоставлены. Всё это было сделано втихую. Единственная причина, по которой тебя не уведомили, заключалась в том, что к тому времени, как всё по-настоящему развернулось, я уже не была в приоритете. Я перестала использовать имеющуюся информацию, ФБР сделало своё дело, я взяла всю собранную командой информацию и скомпилировала её, написала статью удалённо здесь, в городе, а затем мне дали прямое разрешение вернуться к своим обычным делам через девять месяцев. Прожив здесь ещё пару месяцев, чувствуя, что совершила самую большую ошибку, я решила забронировать билет, поскольку ты ничего не сделала, чтобы фактически отдалиться от меня, поэтому я восприняла это как знак».       Андреа затянулась и продолжила: «Я позвонила Эмили, когда приземлилась, и оставила ей голосовое сообщение, что я в городе. Она перезвонила мне через час и сказала, чтобы я не смотрела новости и делала то, что собиралась. Я, как идиотка, не послушала и посмотрела таблоиды». Что-то грустное и горькое мелькнуло в выражении лица Андреа. «Ты была на каком-то мероприятии, рядом с тобой была симпатичная девушка - Чтоб меня, подумала я», - ухмылка Андреа была невеселой, но в ней сквозило самоуничижение, что каким-то образом усугубляло ситуацию. «Был небольшой репортаж, видео. И на твоём лице была та самая улыбка, едва заметная, как тайна, и она наклонилась к тебе, что-то сказала… Из-за этого твоего взгляда кажется, что ты сговорилась с кем-то о чём-то, о чём никто другой не должен знать. Раньше это заставляло меня чувствовать… Я не знаю, особенной. Неприкасаемой. И это было прямо у меня на экране, рядом с какой-то хорошо одетой женщиной. И я подумала про себя: а что, если она счастлива? Или, по крайней мере, чувствует себя комфортно… Что, если она доверяет этому человеку, знает, что она не станет её обманывать, как, по-твоему, поступила бы я? И я не смогла пройти через это. Я вернулась следующим рейсом. Устраивать свою жизнь.»       Слегка покачав головой и устремив взгляд вдаль, на причал, Андреа заговорила достаточно тихо, чтобы её никто не услышал. «Это действительно больно, когда ты веришь, что человек, которого ты так сильно любишь, страдает, потому что он тоже любит тебя. Примерно так я себя чувствовала. Ты любила меня, но не была счастлива от этого». «Я... Приношу извинения за то, что я внушила тебе эту ложь». В этот момент она поняла, что говорила искренне. «Мне жаль, что у меня не хватило здравого смысла сделать правильный выбор, когда я должна была это сделать.»        Теплые карие глаза Андреа посмотрели в её сторону.       Молчание, которое затянулось, не было таким тяжелым, как раньше. Подобно ягодным кустам, чьи верхушки поникли от тяжести веток, теперь было сорвано много пригоршней ягод — тем и истин. Оставалось немного места для облегчения. «Если бы я могла всё это пережить заново, я бы заставила тебя меня выслушать. Даже если бы это было ужасно, и мы ссорились, и иногда было больно… Думаю, мы бы справились. Если бы я знала, как быть настойчивее».       Миранда была так взвинчена, что не смогла сдержать слез, которые она бы почувствовала, если бы услышала это когда-то давным-давно. «Если бы я знала... или была менее… Затуманена страхом быть покинутой тобой, возможно, ты могла бы понять, что на самом деле я была счастлива.» Это вырвалось у неё.       Андреа поворачивала голову, пока её лицо не оказалось обращено к деревьям, растущим справа от её участка, подальше. Она скрывала то, что было видно на её лице. Миранда хотела знать, что это было. Как это выглядело. Каково это было наблюдать.       Она наблюдала, как Андреа поднесла руку к лицу, поспешно вытирая угол глаз. Когда Андреа откинула голову на высокую спинку шезлонга и посмотрела на нее, ее ресницы все еще казались влажными. Тем не менее, она была спокойна. «Оливия - умная женщина, Миранда. Она умная, она действительно милая — Эй! Я просто говорю! Я только что познакомилась с этой женщиной и знаю, что это не мое дело». «Это действительно не твоё дело», — перебила Миранда, понизив тон на несколько градусов.       Андреа, похоже, поняла намёк, но проигнорировала его. «Позволь себе быть счастливой хоть раз в жизни. Это всё, что я скажу».       Она встретила спокойный, слегка покрасневший взгляд Андреа. «Мы обе, пожалуй, воспользуемся этим советом».       Если Миранда не знала, то могла поклясться, что уши Андреа чуть порозовели. Её взгляд ничего не выражал. «Это правда». Сухое согласие.       Миранда не знала, что ещё спросить. Самые важные вопросы и важные детали были улажены. Остальное едва ли имело значение по сравнению с этими более серьёзными проблемами.       Она смотрела, как Андреа закуривает новую сигарету, а затем её взгляд упал на пустой стакан.       Она подождет час. А потом сможет сесть за руль.       Миранда знала достаточно. На большее у неё не было сил. Пока нет.