Его

На бумаге изображен один предмет, который можно увидеть в виде вазы или двух лиц, повернутых друг к другу. На бумаге нет двух предметов: там есть только один предмет, но, в зависимости от того, как он воспринимается нами, мы можем видеть два разных объекта. Р. Д. Лэнг Лукас сидел под массивной головой бизона, которая была установлена достаточно высоко, чтобы ее мог видеть весь нижний этаж сторожки, ставшей рестораном, и потягивал пиво. Все еще испытывая тошноту и пытаясь отвлечься, он оглядел остальные головы и чучела животных, украшавшие комнату, и ему стало не по себе. В голову полезли разные мысли. Шейн никогда не брал трофеев. Лукас знал людей, которые брали. Вспомнил фотографии, ожерелья из ушей. Баночку с зубами. Несмотря на тошноту, он сделал большой глоток из бутылки. Ник вернулся с блюдами, откинулся на спинку стула и объяснил: – Похоже, половина их обслуживающего персонала сегодня слегла с гриппом. Лукасу хватило одного взгляда на оладьи с сыром, халапеньо, сметаной и мелко нарезанным зеленым луком, и его желудок снова чуть не перевернулся. Он выглянул в окно, отвернувшись всем телом и хмыкнув достаточно глубокомысленно, чтобы это можно было назвать «разговором». Ему не удалось одурачить Ника, который замолчал, но пауза не переросла в вопросы. Он уже расспрашивал Лукаса в конюшне, встревоженный тем, что тот побледнел и трясся, и воспользовался моментом, чтобы принять оправдание Лукаса: «Наверное, перебрал мармеладок». На самом деле Ник не смирился, а просто перестал задавать вопросы. Лукас заерзал. Он играл с оторванным краем пивной этикетки, борясь с непреодолимым желанием оторвать ее. Но так он снова пробудил бы в Нике братскую заботу. Лукас оставил этикетку в покое и вместо этого принялся теребить кольцо, крутя его на пальце до тех пор, пока трение не начало раздражать кожу. – Это может быть частью грандиозного заговора, – пошутил Ник, отделяя одно лакомство от других. Длинная сырная полоска отделилась, затем сломалась и упала. – Еще один пропавший подросток. Как забавно. Ха-ха. – Точно, – сказал Лукас, придав своему голосу непринужденность. Он казался твердым, как доска. – В конце концов, лучше остаться здесь. – Знаешь, – сказал Ник после минутного раздумья, которое вышло за рамки шуток. – Мы всегда можем заехать к отчиму и расспросить его о пропавшей дочери. Может, даже в нерабочее время. – Для милой приватной беседы? – сухо предположил Лукас. – У него может быть что-то на компьютере, – предположил Ник. Его голос понизился с шутливого до уровня мрачного планирования, и он наклонился к Лукасу. Неосознанно, не замечая собственного напряжения. – Если он связался с подростком, то, думаю, шанс есть. Лукас поймал себя на том, что повторяет слова Шейна: – Слишком много «может», «возможно» и «я думаю», Ники. Ник понял, что Лукас был прав, смущенно откинулся на спинку стула и взялся за порцию. – Ты прав, – сказал он. – Я просто... Трудно медлить в таких делах, понимаешь? Лукас понимал. Наблюдая за Ником краем глаза, Лукас подумал о том, как сильно он похож на Шейна в такие дни. Больше, чем ему хотелось бы. Больше, чем Ники мог себе представить, потому что его не было рядом в те по-настоящему решающие моменты. Когда Ник был еще совсем крошечным, а Лукас отправился на охоту с Шейном – Лукас и сам был невелик ростом, но идеально подходил для того, чтобы пролезать через разбитые окна и протискиваться в небольшие помещения, – Лукас понял, как выглядит «поспешность» в таком контексте. То было странное совпадение. Какой-то мужчина как раз занимался чем-то невероятным, когда по соседству появился Шейн, протянувший руку, чтобы остановить Лукаса, и склонивший голову на звук плачущего ребенка. Не такой уж необычный звук, но что-то в нем насторожило Шейна. Встревожило его. Лукас не слишком хорошо помнил подробности, помнил только, что сидел с ребенком, который был ненамного младше него и ненамного старше Ники, на кухне внизу. Шейн остался наверху. Девочка в основном вела себя тихо, и Лукас приготовил для нее сэндвичи – свое фирменное блюдо – из ингредиентов, найденных в холодильнике и кухонных шкафах. Ему пришлось использовать малиновое варенье, которое вызвало у него отвращение – он всегда предпочитал виноградное желе, – но которое, похоже, нравилось девочке. Он приготовил их так, как любил Ники. Срезал корочки и нарезал треугольниками. Лукас понятия не имел, какой именно «разговор» был у Шейна с «дорогим папочкой» в ту ночь. Убил ли его Шейн? Лукас думал, что скорее всего. Возможно, вероятно. Вполне вероятно, что Шейн нашел все, что ему было нужно, в компьютере того человека и остановился на каком-то ужасном увечье, оставив остальное на усмотрение правоохранительных органов. Шейн не был поклонником закона, но он знал, что происходит с такими людьми в тюрьме. Он мог бы счесть это лучшим наказанием по сравнению с убийством. Лукас тоже считал, что так будет правильно. Сделать так, чтобы мужчина держался подальше от той девочки, разрушить его окончательно, – вот что сделал бы Шейн. Самое эффективное. – Лукас, иди за грузовиком. Выходя, Лукас оглянулся через сетчатую дверь. Он мельком увидел Шейна, девочку, их разговор. Шейн опустился на колени перед девочкой, чтобы быть на одном уровне с ней, выражение его лица было серьезным, но не пугающим, губы шевелились, произнося какие-то указания. Девочка кивала. Лицо было серьезным. Шейн был огромным, покрытым шрамами и военным снаряжением, нуждающимся в стрижке и бритье, с сумкой на плече, из которой торчали кусачки для болтов, рукоятка пилы с алмазными зубьями – мужчина, который влез в окно посреди ночи, – и она кивнула, не испугавшись. Лукас не слышал, что сказал Шейн. Он послушно вышел на улицу, прошел три квартала, сел за руль грузовика и поехал обратно со скоростью около трех миль в час, натыкаясь на бордюры, стараясь смотреть поверх руля и одновременно нажимать на педали. Крошечный кондуктор огромного парового двигателя. Работа была закончена, и примерно на неделю все стихло. Шейн сидел на кровати в их квартире, которую они арендовали на неделю, и молча наблюдал, как Ник играет с кубиками. Два резких воспоминания боролись друг с другом. Лукас подумал, что одно могло быть правдой, другое – ложью, или наоборот. Или, может, оба были правдой. А, быть может, они оба были фантазиями; кошмар с одной стороны, сон с другой. Кошмар. Надзиратель зашел на кухню, пока девочка ела свои сэндвичи, а Лукас наблюдал, как надзиратель достает из-под раковины пару пакетов для мусора. Повернулся и пошел обратно вверх по лестнице, в неосвещенную темноту второго этажа. На ходу он сунул руку в карман. Достал стяжки. На его лице ничего не отразилось. И сон. Следующим утром Шейн сидел на кровати в мотеле, наблюдая, как Ник играет с кубиками, с таким же бесстрастным выражением лица. Только поднял глаза, когда Лукас приблизился. На секунду застыл, а затем медленно, как статуя, которая учится оживать, взял предложенную Лукасом тарелку. Шейн смотрит на четыре треугольничка, с которых тщательно удалена корочка. А потом его глаза затуманиваются. Он ставит тарелку на кровать, нарушая собственное правило насчет крошек, обхватывает Лукаса за затылок и грубо целует в макушку. Лука вспомнил жесткую щетину и звук прерывистого дыхания Шейна, которое не было всхлипом, но в котором слышалось отчаяние. Отчаяние, которое Шейн выдохнул в волосы Лукаса, будто прячась в них. Лукас ненавидел тот момент за ужасную хрупкость. За хрупкость Шейна. Вспоминать о нем в таком состоянии казалось святотатством. Из этих двух моментов – затягивания стяжек и поцелуя в лоб – Лукас не мог сказать, что запомнилось ему, а что было плодом воображения испуганного ребенка. Или, что еще хуже... что он принял желаемое за действительное. Теперь Лукас думал о той девушке, об отчиме, из-за которого она исчезла, и о том, что произошло бы, если бы они с Ником пришли в тот дом. Если бы они нашли доказательства в компьютере. Если бы тот человек признался в чем-то ужасном. Надел бы Лукас ему мешок на голову? Сделал бы это Ник? Ник неожиданно спросил: – Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы он все еще был здесь? Лукас вздрогнул и посмотрел на него. Ник смотрел в окно. На самом деле он не видел ни деревьев, ни каменистого ручья, он смотрел внутрь себя. Спрашивал не Лукаса, а самого себя. Возможно, он просто размышлял вслух, чтобы самому ответить на свой же вопрос. – Он всегда знал, что делать, – размышлял Ник. Долгое время Лукас не знал, что ответить. То, что говорил Ник, то, о чем он спрашивал, было достаточно простым, но в то же время абсурдным. Ответ был очевиден. Конечно, они хотели, чтобы Шейн все еще был здесь. Этот человек не был ангелом, но он был их защитником. Он научил их водить машину. Он научил их стрелять. Он помог им выжить в темном и опасном мире. Вот только то, что сказал Ник, не было абсурдом. Нисколько. Просто это был первый раз, когда кто-то из них признал правду, которая невысказанной висела в воздухе после смерти Шейна. Правду о том, что возможно... они не хотели, чтобы он возвращался. Возможно... они были рады, что он умер. Лукас не мог с этим смириться. – Шейн не всегда знал, что делать, – сказал он, без обиняков разрушая иллюзию таинственности. – Он просто всегда что-то делал. Ник издал смешок, слегка удивленный, словно только сейчас понял, о чем они говорят, улыбнулся и покачал головой. Он взял свое пиво. – Ты прав, – признал он, а затем с большой нежностью добавил: – Он был еще тем жалким ублюдком. Лукас тоже улыбнулся, хотя его лицо казалось напряженным. – Таков уж был босс. Он потирал руками пивную этикетку. У него чесались руки оторвать ее. Он уже приготовился к сентиментальности, когда Ник сказал: – Знаешь, нам очень повезло, что у нас был он. Лукас взялся за край этикетки и медленно потянул ее вниз, отрывая длинную ровную полоску. – Да, – сказал он. Его собственный голос звучал как-то отстраненно. По сравнению с другими жертвами торговли детьми, которых они разыскивали, им повезло. Учитывая болезнь их матери и шаткое положение приемных семей, им повезло. Все могло быть и хуже. Шейн мог быть и хуже. – Я возьму еще пива, – сказал Ник, покачивая пустой бутылкой. – Тебе взять? – Конечно, – сказал Лукас. Ник взял пустую бутылку и направился обратно к бару. Лукас понял причину его щедрости; барменша заметила его приближение и улыбнулась, и они оба облокотились на стойку, повторяя движения друг друга и болтая. Улыбаясь. Лукас не сомневался, что это всего лишь обычный флирт, но он шел Ники на пользу. Как бы сильно Лукас ни боялся пустой, свистящей пустоты одиночества, какая-то часть его все равно хотела, чтобы Ник увидел тот белый забор из штакетника. Ник мог вернуться в колледж. Мог избавиться от преследования. Он мог бы найти хорошую девушку, завести двоих детей и правильно их воспитать, потому что у него был проблеск нормальной жизни. Проучившись пару лет в колледже, он не только получил образование в области информатики, но и научился вести себя на гражданке. У Лукаса был Шейн. Не имело значения, сколько лет пройдет после смерти Шейна; это всегда будет определять Лукаса. Он никогда не будет «холостяком». Он овдовел. Вместо траурного платка у него была куртка Шейна, слишком большая для двенадцатилетнего мальчика, но идеально подходящая для двадцативосьмилетнего мужчины. Ее объем, пространство, оставленное мускулистыми плечами и широкой спиной надзирателя, облегали фигуру Лукаса... оставив его гадать, действительно ли куртка со временем стала ему по размеру или он просто вырос в человека, который его вырастил. Трудно представить, что он мог быть одного роста с Шейном, который в его воспоминаниях казался таким огромным. Лукасу казалось, что куртка все еще пахнет им. Казалось, что все вещи Шейна – машина, бывшая в употреблении одежда, оружие – все еще хранят запах мужчины: запах кожи, пота, пепла, бурбона и крови, исходящий от самого его тела. На самом деле на то была очень простая причина. Лукас использовал тот же норковый жир для защиты ботинок от влаги, что и Шейн. Тот же кондиционер для кожи. Он использовал стиральный порошок той же марки, то же дешевое мыло, то же оружейное масло. Пчелиный воск и ланолин для ухода за потрескавшимися руками. Мятные леденцы, которые можно посасывать, чтобы сосредоточиться долгими, усталыми ночами. Лукаса тренировали как солдата, и он выполнял каждое движение как солдат. Повторение, мышечная память. Шаг за шагом. Кусочек за кусочком. Все ритуалы были важны: от того, как он зашнуровывал ботинки, до того, как стрелял из модифицированной стойки Уивера, и Лукас продумал каждую деталь. Конечно, они пахли одинаково. Призрак Шейна в его старой одежде был именно таким... призраком. Призрак Шейна, окутавший реальное и осязаемое тело человека, которого он оставил позади. Вместе они почти представляли собой воскрешение. Лукас знал, что белый забор из штакетника никогда не был для него вариантом. Он не был женат, он не был холост. Он был фантомной конечностью Шейна. Знаешь, нам очень повезло, что у нас был он. Поскольку пивной бутылки не было, Лукас повернул руки ладонями вверх и раскрыл их. Растопырив пальцы, как это сделала Клэр. Мы знаем, что он с тобой сделал. Что было невозможно, потому что Лукас никогда не рассказывал. Шейну даже не нужно было заставлять его обещать. Лукас и сам знал, что нужно молчать. Даже будучи совсем маленьким, он глубоко в душе понимал, что было уродливым, что было неправильным и чего никто никогда не сможет понять в Шейне как мужчине. Нельзя быть мужчиной, чтобы охотиться за Паноптесом. Нельзя быть человеком, потому что Паноптес им не был. У него не было тела. У него не было лица. У него не было отпечатков пальцев. Его приспешников невозможно было опознать, они не оставляли никаких следов своего присутствия, кроме метки. Они передвигались беззвучно, словно земля отталкивалась от их шагов и позволяла им парить над ней. Они появлялись и исчезали, как духи, с неуязвимостью мертвецов. Одна пара глаз закрылась навсегда, а другая открылась. Они были повсюду. Их не было нигде. Они были дымом. Лукас мог передвигаться бесшумно, не оставляя следов. Он мог появляться и исчезать с почти нечеловеческой бесшумностью, которой научил его надзиратель. У него не было реальных следов. Ни известного адреса, ни действующих прав, ни сохранившегося свидетельства о рождении или какого-либо паспорта. Шейн тщательно, очень тщательно скрывал свою личность, но ему не удалось по-настоящему возвысить Лукаса над человечеством. Потому что у Лукаса были отпечатки пальцев.