Его

Быть правильно понятым – значит быть поглощенным, замкнутым в себе, утопленным, съеденным, задушенным предполагаемым всеобъемлющим пониманием другого человека. Быть всегда непонятым – одиноко и болезненно, но, по крайней мере, с такой точки зрения, в изоляции есть определенная степень безопасности. Р. Д. Лэнг Ему удалось выбраться из душа на дрожащих ногах, ступив на влажный коврик вслед за Шейном, а Шейн уже вытерся полотенцем и направился обратно в спальню. Лукас посмотрел ему вслед, не осмеливаясь на что-то большее, чем просто взгляд, вновь испытывая уважение к обнаженному телу надзирателя, в то время как его мозг пытался осмыслить происходящее. Пытался осознать реальность. Его разум не мог ни в чем разобраться, и поэтому он очень глупо побрел из ванной, не в состоянии даже вспомнить, нужно ли ему полотенце. Его разум мог вертеться только вокруг одной мысли. Секс. Они собирались заняться сексом. Они собирались трахаться. Он присел на край кровати, потому что кровать была подходящим местом для секса, и он сидел там, раскрасневшийся, с колотящимся сердцем, с таким горячим лицом, что казалось, его лихорадит. Подошел Шейн. Лукас поднял глаза, но на его лицо тут же упало полотенце. Мгновение спустя рука Шейна опустилась на полотенце и начала растирать его. Он начал вытирать волосы Лукаса. Только тогда Лукас осознал собственную глупость, прозрачность своих нервов. Приходит и садится на кровать, насквозь мокрый. Иисус Христос. Лицо его вспыхнуло еще сильнее, он потянулся, чтобы взять полотенце и вытереть волосы самому, потому что ему было стыдно, и потому что он был взрослым человеком, которому не нужна была помощь в таких простых вещах, и особенно потому, что жест Шейна был ужасно нежным. Нежность испугала его. Он знал, что делать с грубостями Шейна. Он был лучше подготовлен к тому, что Шейн повалит его на кровать, заберется на него сверху и засунет свой член ему в глотку, нежели к мягкости рук Шейна, которые накинули полотенце ему на голову, вытирая волосы. Та самая нежная забота, которой Лукас жаждал больше всего на свете, и что пугала его до смерти. Поэтому он не поднял глаз – слишком напуганный, чтобы увидеть, соответствует ли выражение лица Шейна мягкости его жеста – и занялся вытиранием, занялся полотенцем, притворяясь, что ему все равно, что он голый, как и Шейн, и что Шейн смотрит на него. А затем Шейн опустился на колени. Лукас замер, все еще вытирая волосы поднятыми руками, полотенце частично закрывало ему обзор. Он увидел, как плечи Шейна и его темные волосы опустились перед ним. Сердце Лукаса бешено заколотилось. Казалось, оно вырвется из груди. Губы Шейна коснулись его колена. Слегка. Не больше, чем приземление бабочки. Даже не совсем поцелуй. А слова: «Вот где я». И затем губы Шейна таким же образом коснулись его второго колена. «Вот и я», – представился он. Дал Лукасу свои координаты. Лукас сглотнул. Он опустил руки, но не мог заставить себя сдвинуть полотенце, чтобы увидеть, не мог заставить себя протянуть руку, чтобы коснуться или хотя бы по-настоящему признать, что его надзиратель опустился перед ним на колени. Шейн снова поцеловал его колено, на этот раз крепче, не торопясь. Намек на посасывание. Его рука коснулась ноги Лукаса с внешней стороны, как бы говоря: «Я и здесь тоже». Его рука скользнула по колену Лукаса и переместилась на внутреннюю сторону бедра, слегка надавив большим пальцем. Легчайшая просьба. И Лукас, сидевший там, дрожа, в абсолютном ужасе от собственного удовольствия, подчинился. Он сотни раз бездумно стрелял из оружия по указке Шейна. Не думая. Не волнуясь. Шейн сказал прыгнуть – Лукас спрашивал, как высоко. Смысл есть, если о нем не думать. И Лукас не думал. Используй свой нож вот так. Прижми пятку к подъему, прижми ладонь к носу. Обливайся холодной водой, чтобы кровь не застывала. Зашей мне рану на спине, ты знаешь как. Для Шейна он делал все с легкостью. Раздвинуть ноги для мужчины было самым трудным, что Лукас когда-либо делал. Он позволил большому пальцу Шейна раздвинуть одно колено, затем другое, а затем Шейн вновь поцеловал его колено. Вот и я. Шейн медленно поцеловал внутреннюю сторону его бедра. Теперь я здесь. Каждый нежный, массирующий поцелуй возвещал о его присутствии, выражал его намерение. Лукас знал о его намерении. Конечно он знал. Он не был глуп, не был наивен и уж точно не был новичком в том, что касается лизания задниц. Но он не мог осмыслить происходящее. Не мог представить, что губы Шейна выполнят обещание. Не мог представить, что Шейн – надзиратель, его хранитель, темная тень человека, который приносил смерть монстрам, – использует свой рот таким образом. Для этого. Для него. Но Шейн продолжил подниматься по ноге Лукаса. Руки Шейна поднялись. Они обхватили бедра Лукаса сзади, приподняв его зад ровно настолько, чтобы предложить движение вперед, притянуть его ближе. Они предлагали «откинься назад», «расслабься» и «я держу тебя» так, как Шейн никогда бы не произнес вслух. Его губы скользнули по соединению бедер Лукаса. Лукас почувствовал легкое прикосновение щетины Шейна к своему члену. А потом Шейн остановился и выдохнул, его дыхание было горячим, он опустил подбородок и поцеловал Лукаса именно там, где Лукас мечтал, чтобы его поцеловали. Прямо у основания его члена. Теплое, продолжительное дыхание, губы. Поцелуи, а затем нежный, влажный язык. Выскальзывая, расползаясь. Лукас схватил Шейна за руки. Он старался не хныкать. Но все равно хныкал. Шейн двигал ртом, языком, губами вниз. Поднимаясь, снова опускаясь, быстро, ненадолго. Целовал. Опускался все ниже. Губы нежно обхватили яйца Лукаса, не задерживаясь на них, а только сделав один-единственный тяжелый вдох, от которого у Лукаса с шумом вылетел весь воздух из легких. А потом Шейн пошевелился, задевая Лукаса носом, и крепко обхватил его бедра, талию и задницу руками, удерживая его неподвижно. Говоря: «Не двигайся». Если бы не молчаливый приказ Шейна, то, возможно, Лукас не смог бы этого вынести. Губы Шейна прижались к его входу. Горячие. Нежные. Голодные. То был голод, который унижал, заставлял Лукаса дрожать от блаженства в считанные секунды. То, как обнаженно Шейн хотел этого, хотел именно этого, хотел, чтобы Лукас раздвинул ноги для его рта, чтобы он мог поцеловать его девственный влажный вход. То, как Шейн со стоном прильнул к нему ртом, прижался всем лицом к Лукасу с неподдельной жадностью. Он так сильно этого хотел. Лукас не был готов к тому, насколько сильно они оба этого хотели. Он думал о них двоих как о чем-то... волнующем. Неправильном. Табуированном. Табуированном из-за двух десятилетий, разделявших их, потому что это был человек, который одевал его, когда он был ребенком, рассказывал ему о пестиках и тычинках и о том, чтобы он перестал повсюду разбрасывать носки, пропитанные спермой, когда Лукас достиг того особого возраста, когда у него была почти хроническая мастурбация. Это был человек, который никогда не обращал на него внимания.... Пока что-то не изменилось. Что-то большее, чем год в календаре или на поддельных правах. Изменился сам Лукас. Сначала он был ростом около ста восьмидесяти двух сантиметров, а затем вырос еще. У него появилось крепкое адамово яблоко, сильная челюсть и собственная щетина. Он стал способным водителем. Метким стрелком. Животным, которое могло выдержать три ночи без сна и оставаться сообразительным, бодрствовать и быть всегда наготове. И вот тогда все стало по-другому. Именно тогда у Лукаса появились потребности и вожделения мужчины, и все они были связаны с Шейном. Надзиратель, его хозяин, его старик, внезапно привлекший к себе все внимание Лукаса. От вида счастливого лица Шейна и волос на его груди у Лукаса пересыхало во рту, а разум становился тяжелым и захламленным фантазиями о члене Шейна. О том, как он обхватывает головку губами. О том, как он погружает ее в свои губы, пробуя на вкус. Мысли о том, как он застрял в гостиничном номере с единственной кроватью, без рубашки, в летнюю жару, со сломанным кондиционером, а усталый, беспечный Шейн проводит большим пальцем по боку Лукаса, спускаясь к его боксерам, и молча раскрывает жестокую правду, которую они оба знали. Прикасаясь к нему, признавая его. Шейн пьян, Лукас у него на коленях, рука Шейна соединяет их члены, а его прерывистое дыхание свистит в ухо Лукасу, и Лукас тихо задыхается от горячего, быстрого возбуждения. Шейн злится, рука Шейна сжимает его горло, причиняя ему боль, Шейн краснеет, возмущается похотью, пока наконец не сдается. Сдается. И берет Лукаса, страдающего от боли, в свои руки. Все эти мысли, мелькающие в голове Лукаса, словно искорки в снежном шаре, отражались на его лице так же четко, как проекция на экране, и каждый день с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, он повторял: «Я хочу тебя, я хочу заняться с тобой сексом, хочу отсосать у тебя», а Шейн жил с этим молча, день за днем, месяц за месяцем, пока, наконец, не сказал: «Хорошо». И это было так хорошо. Так хорошо и в то же время противно. Мерзко и запретно, извращенно и тайно, малолетний Лукас сосет член своего опекуна за закрытыми дверями, заглатывает его в припаркованных машинах; Лукас в темном переулке, где люди смеются и проходят мимо всего в трех метрах от него, а его надзиратель – густой, жгучий, разочарованный – между его бедер. Боже, было так хорошо. Но дело было не только в этом. То был псевдоинцестный стыд, который заставлял их обоих чувствовать себя виноватыми, липкими, удовлетворенными, но молчаливыми. Сейчас все было мягче. И это напугало его. Шейн поднял голову. Чтобы вздохнуть. Чтобы посмотреть на Лукаса. Какое-то мгновение они оба только тяжело дышали, только смотрели друг на друга. Глаза Шейна, похожие на омуты, казались глубже, чем когда-либо, но больше не были изменчивыми. Вместо этого они были огромной, милосердной тьмой, в которой, как показалось Лукасу, плавали звезды. Лукас наклонился. Их губы встретились, и они поцеловались. Они целовались не переставая, в течение долгих минут, их языки преднамеренно скользили взад и вперед, их губы отвечали взаимностью. Они не держали друг друга за лица. Ни одному из них не нужно было поддерживать голову другого или обхватывать подбородок. Ритм их дыхания и движения их губ были идеально синхронными. Страх Лукаса растаял. Как воск на солнце. Шейн не причинит ему вреда. Он не станет унижать его из-за удовольствия. Лукас все понял. Он откинулся назад и раздвинул ноги. Шейн крепко целовал его грудь – я здесь, я здесь, я здесь – и живот – здесь, здесь, и здесь... – и бедро, спускаясь к центру, и пожирал его, пока глаза Лукаса не закатились. Их пальцы переплелись на животе Лукаса и оставались там, переплетенные, еще долго, даже когда все закончилось.