Его

Ничего похожего на перемену, произошедшую в его чертах, я никогда раньше не видел и надеюсь больше никогда не увидеть… Это было так, словно с него сорвали завесу. Я увидел на его лице цвета слоновой кости выражение мрачной гордости, безжалостной силы, малодушного ужаса – глубокого и безнадежного отчаяния. Он шепотом воскликнул, увидев какой-то образ, какое-то видение, – он дважды вскрикнул, крик был не громче вздоха: «Ужас! Ужас!» Джозеф Конрад Шейн открыл дверь, одетый только в джинсы с расстегнутой молнией, и швырнул деньги в красное лицо разносчика пиццы, прежде чем закрыть за ним дверь. Он вернулся в постель без всяких церемоний, бросил пиццу на прикроватный столик и снова опустился на Лукаса. Лукас чувствовал себя котом, получившим сливки, мурлыкающим, возбужденным и лишенным девственности, все его тело гудело от тепла, не было времени на новые чувства неловкости, прежде чем губы Шейна снова уткнулись ему в ухо, не просто целуя, а вдыхая его запах. Шейн снял штаны, которые едва успел надеть, спустил их с бедер до пят и снова прижался всем своим обнаженным телом к Лукасу. Лукас почувствовал, как член Шейна – уже наполовину твердый – снова вошел в его задницу. Это не было призывом. Только самодовольство. Оно бесстыдно наслаждалось привилегией лежать с ним, прикасаться к нему, провело рукой по животу Лукаса, словно заново запоминая его плоть, и громко сказало: «Я бы снова оказался внутри тебя в мгновение ока». И еще: «Помнишь, как я трахал тебя? Помнишь, каково это было?» Как будто Лукас мог забыть. Неудивительно, что ему было чертовски больно. Дело было не в том, что Шейн был невнимателен, а в том, что они оба обладали самоконтролем подростков, которые только что открыли для себя мастурбацию и доводили себя до изнеможения. Лукас не настаивал на исключительно мягком обращении, а Шейн не спорил. Шейн провел губами по следам засосов, которые он оставил на шее Лукаса, и впервые Лукас был рад, что Ника нет рядом. Было немного неприятно думать о своем брате как о преграде между ним и человеком, который их вырастил, но в тот момент Лукас согласился. Уход Ника означал, что они могли сколько угодно лежать на высохшей от пота постели, обнаженные, теплые и опьяненные телами друг друга. Шейн позволил ему высвободить одну руку, и Лукас пошарил вокруг, пока не нашел коробку с пиццей, сунул руку внутрь и отправил кусочек в рот. В другое время это могло бы показаться ему дешевым, унылым и картонным. Но не сегодня. Сегодня вечером… все было хорошо. И это было самое худшее, не так ли? Годы спустя Лукас не помнил, о чем они говорили. Вероятно, это были не обычные постельные разговоры, не игры пальцами, которые он проделывал с девушками, не взаимный, слегка смущенный смех по поводу того, насколько все это было глупо. Посмотри на нас, голых. Перетряхивания барахла, чтобы отвлечься. Но Лукас не думал, что они говорили и о работе. О них. О Паноптесе. Может, они говорили о рутине. Легкие разговоры. У нас достаточно патронов для М40? Угу. Ты не забыл сменить масло в грузовике? Нет. И вытереть кровь с задних сидений? Да. Лукас вспомнил еще один раунд, еще один приступ дикого удушья и восхитительной боли, глубокие борозды от поцелуев и царапин на спине Шейна. Именно на этом воспоминании Лукас Руссо, на восемь лет старше, лежа в отеле в Колорадо на груде подушек, наконец-то кончил. Думая об опьяняющем прикосновении Шейна у себя между ног, о том, как блаженно пыхтит ему в ухо надзиратель, и о том, как Шейн хватает его за подбородок и дергает его вверх – слишком возбужденный, чтобы быть нежным – хватая, желая, притягивая губы Лукаса к себе, чтобы поцеловать, когда он кончит. Хриплое дыхание. Бесконтрольное покачивание бедрами и рука Шейна, рука Шейна на нем, как его собственная рука сейчас, заставляли Лукаса двигаться в том же ритме. Непрерывная плотская синхронность. Воспоминание о мокрой струйке, вытекающей из его тела, о том, как сущность Шейна вытекала у него между бедер, и о том, как Лукас сдвинул ноги, прикрыл себя рукой, словно отгородился от всего. Почти защищаясь от липкого доказательства того, что Шейн был там. Лукас кончил, тяжело дыша, хрипло, дрожа. Думая о вкусе Шейна на своих пальцах. О тепле. Тепле, исходящего от тела Шейна, тепле, исходящего от него. Вслед за оргазмом раздался неприятный стук реальности в дверь. Реальность, которая просунула голову в фантазии Лукаса, помахала и сказала: «Привет. Было довольно хреново, не так ли?» Лукас перевернулся и лег на спину. Уставился в потолок. Он наконец-то начал остро осознавать свое отрицание. Достаточно, чтобы сказать себе: «Тебе почти тридцать, это уже не мило». То была не фантазия. А воспоминание. И оно было отвратительным. Шейну надоело грубо обращаться с ребенком, которого он вырастил. Было легче думать о том, как Шейн душил его, вспоминать ту пощечину или тот взгляд, словно только они и определяли их отношения. Словно единственным грехом Шейна были случайные вспышки насилия. Что было хуже? Надзиратель, который надавал пощечин мальчишке, едва достигшему совершеннолетия, использовал рот, руки и все остальное тело своего подопечного со злобной жадностью, забираясь на него без смазки в темноте ночи… или отец, опекун, защитник, который не обращал внимания на мальчика, которого вырастил, и любил только мужчину, восставшего из его пепла? Лукас полюбил его в шесть лет. В двенадцать. В семнадцать. В двадцать. С каждым годом он любил Шейна по-разному. Каждое изменение в развивающемся сознании Лукаса, в его растущем теле меняло цвет этой любви. Любовь, основанная на благоговении. Любовь, основанная на страхе. Любовь, основанная на жалости, уважении, ненависти. Шейн полюбил его, только когда смог трахнуть. Шейну было сорок. Лукас считал по своим липким от спермы пальцам. Ему было пять лет, когда они навсегда покинули дом. Десять лет поклонения, смешанного со страхом, смешанного с негодованием. В шестнадцать лет он впервые взглянул на тело надзирателя – Шейн стянул с себя рубашку, чтобы проверить, как заживают огнестрельные раны, – и почувствовал странный прилив крови. В семнадцать лет он впервые кончил, думая о щетине Шейна, его больших руках и о том, какой вкус может быть у его губ. В восемнадцать лет он впервые поймал на себе взгляд Шейна. Еще не тот тяжелый, цепкий взгляд желания, но уже что-то близкое. Его заметили. Девятнадцать… важный год. Ему было девятнадцать, когда он впервые сделал свою первую увертюру. Напуганный. Возбужденный. Девятнадцать, когда Шейн в первый раз ответил на его неуклюжие ухаживания и склонился над ним в машине, нависая над ним всей своей громадой, Лукас прижался спиной к пассажирской двери, сердце его билось, как у крольчонка, глаза были закрыты, а язык Шейна скользил по его губам, запечатывая их. Шейн двигался медленно… не для того, чтобы быть нежным, а для того, чтобы впервые ощутить его вкус. Ему было двадцать, когда Ники поступил в колледж. На год раньше – в семнадцать. Прямо как пропавшая Келли Оуинг. Двадцатилетний парень, у которого не было семьи, не было ничего, кроме Шейна, его губ, его тела и всепоглощающего, жалкого желания Лукаса к нему. Лукасу не хватило трех недель до совершеннолетия14, когда он впервые обвил ногами обнаженную талию Шейна. Ему не было и двадцати одного, когда он держал Шейна за руку, помогая ему войти в него, ощущая первую волнующую, завершающую пульсацию. Двадцатилетний парень умолял Шейна «снять презерватив», а сорокалетний Шейн так и сделал. Лукас не знал своего настоящего дня рождения. У Шейна не было документов, когда он их похитил, и когда он оформлял поддельные удостоверения личности для мальчиков, то отметил для них обоих один и тот же день рождения. Его день рождения. В его поступке не было ничего откровенно зловещего. За этим действием не стояло никакой мысли, кроме «зато будет легко запомнить». Это был Шейн. Сама эффективность. По меркам Шейна, между ними было ровно двадцать лет разницы. Лукасу был двадцать один год, и он был навеселе – они отпраздновали условное свидание походом в приличный бар, Лукас выпил свой первый законный алкоголь, рука Шейна обвилась вокруг его талии, – когда Шейн после секса пошел в душ, снял обручальное кольцо и оставил его на прикроватном столике. По привычке. Лукас – пьяный от любви, от алкоголя и от «хорошего члена» – надел кольцо на палец. Просто любопытно было посмотреть, подойдет ли оно. И оно подошло. Лукас проснулся с кольцом на пальце. Шейн никогда не упоминал об этом. Никогда не просил его вернуть. И Лукас больше никогда его не снимал. Теперь он рассматривал кольцо, чувствуя, как кожа вокруг него саднит от нервного напряжения, пока он отсчитывал последние цифры. В двадцать один он стал мужем. В двадцать пять – вдовцом. Более десяти лет с Шейном и три года без него, и, по-видимому, именно столько времени потребовалось, чтобы внезапно сорвать кольцо с пальца и швырнуть его через всю комнату, прорычав: «Ты трусливый ублюдок». Кольцо ударилось о противоположную стену и бесшумно упало на ковер. Трусливый ублюдок, любитель виски, коварный, эгоистичный, самовлюбленный гребаный ублюдок. По какому праву Шейн украл не только его детство, но и все остальное? По какому праву он требовал, чтобы Лукас не только подчинялся ему, терпел его, выживал с ним, но и любил его? Разве справедливо, что один мужчина должен быть воплощением всех желаний Лукаса, его тоски, его жизненных ориентиров, его дней рождения, его привычек, его одежды? Единственный мужчина, на которого он когда-либо смотрел, единственный человек, которого он когда-либо любил? Лукас вытер свою сперму о простыни. Он взял свой телефон. Он набрал номер Шейна – символ, священные руны – и приложил телефон к уху. Он был готов все высказать. Накричать на голосовую почту Шейна, словно она могла его услышать, словно могла заменить отсутствующего надзирателя. Потому что после всей жизни, посвященной этому человеку, все, что осталось у Лукаса, – это старый пиджак и окровавленный безымянный палец. На этот раз его сердце колотилось не от страха, а от гнева. Первый гудок. Второй. Он был готов. И затем… тишина. Сначала он ничего не заметил; в ушах у него звенело от возмущения. Он нахмурился, только когда понял, что третьего гудка так и не было, а исходящее сообщение не воспроизводилось. Было тихо. Нет. Не тихо. Он что-то слышал. Вся его вселенная сузилась до пространства между ухом и телефоном, все остальное потерялось, почернело и исчезло, обнажившись, словно выжженный горный склон. Голоса. Много, много голосов. Они не разговаривали. Они накладывались друг на друга. У него возникло ощущение, что некоторые из них были близко, другие – далеко. У него возникло впечатление каменных стен, чего-то, что отражало звук, чего-то, что создавало эхо. Голоса. Но не разговоры. Его сердце, которое колотилось так сильно, что едва не оглушило его, казалось, замерло в абсолютной тишине, словно он упал замертво. – А-алло? – прошептал он. Никто не отвечает. Только голоса. Десятки голосов. А может, сотни? И затем… низкий, интимный звук, издаваемый ртом, что дышит близко к трубке, но нерегулярно. Звук, с которым легкие и губы вспоминают, как дышать. И затем. Затем. Должно быть, его сердце остановилось. Он вообще не слышал, как оно бьется. Невнятное, растерянное: – Лукас? Внезапно Лукас перестал быть тем человеком, который бросил кольцо Шейна, который злился на себя в молодости, сгорая от желания объяснить, что с ним произошло. Внезапно он стал тем же мальчиком, который умолял: «Простите, сэр. Этого больше не повторится. Я больше так не буду». Мальчик Шейна. Снова раздался тот же голос, все такой же невнятный, приглушенный, как у курильщика. – Лукас? Лукас сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев; его трясло так сильно, что он боялся его уронить. Он рискнул, и в его голосе послышались слезы. – Шейн? На мгновение воцарилась тишина, затем послышался глубокий вдох… Звонок прервался. Лукас долго сидел молча. Голос надзирателя нельзя было спутать ни с каким другим. Еще безошибочно можно было различить звуки других голосов, ужасную симфонию десятков или, может, даже сотен людей, находящихся на разном расстоянии. Они кричали.