Его

Пещера была ужасающим местом, выдолбленным в цельной скале, вход в нее был крутым, извилистым, темным, как смоль, и полным летучих мышей. Я замаскировался, но Сивилла узнала меня. Я увидел Сивиллу... сидящую на стуле в клетке, свисающей с потолка, в красном одеянии, и ее немигающие глаза сияли красным в единственном красном луче света, падавшем откуда-то сверху. Ее беззубый рот ухмылялся. От нее исходил запах смерти. Роберт Грейвс Лукас подъехал к конюшне как раз в тот момент, когда солнце начало садиться. Оно быстро опускалось за вершины гор, окружавших маленький туристический городок, окрашивая небо в красный цвет, словно в огне. Он подумывал о том, чтобы оставить мустанг Нику, не зная точно, когда вернется и вернется ли вообще, но подумал, что меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его застали пешком, особенно если все пойдет наперекосяк. «Нет, – подумал Лукас, мрачно взглянув в зеркало заднего вида и саркастически улыбнувшись себе, – сегодня точно все пойдет наперекосяк». Возвращайся вечером. Мы заключим сделку. Ник умеет заводить машину без ключей. (И, возможно, ему придется это сделать). Лукас въехал на парковку, хрустя гравием. Это был единственный звук. На улице было тихо; днем туристы штурмовали окрестности, но по мере того, как вокруг становилось прохладнее, они отступали в теплое золотистое сияние баров, ресторанов, освещенных джакузи. Днем горы были живописны. Ночью… ночью над ними нависали деревья. Лукас заглушил двигатель и некоторое время сидел, прислушиваясь. Он услышал, как лошади по другую сторону изгороди зашевелились в своих маленьких загонах. Время от времени раздавался топот копыт. Взмахи хвоста. Глухой удар и визг – столкновение лошадей. Он подумал о себе и Нике, запертых на все эти годы вместе с надзирателем. Он вышел из машины. Скрип и хлопок закрывающейся двери разнесся по всему пространству, показавшись громким, словно выстрел. Лукас не вздрогнул; нет смысла прятаться. Слишком много укрытий на деревьях, на скалистых склонах. Его было видно с любого ракурса. Он сделал те же шаги, что и днем, поднялся по деревянной дорожке к маленькому окну. Окно было закрыто. Свет выключен. Он прикрыл глаза ладонью, прижался лицом к стеклу, чтобы заглянуть внутрь, но ничего не увидел. Никакого движения. Он убрал лицо, смахнул пыль с носа. Оглядел местность. Клэр нигде не было видно. Ее кресло-качалка было пустым, его облупившаяся краска становилась бесцветной в угасающем свете. Он прошел по дорожке до конца, скрипя деревом под ногами, и оперся руками о перила. Он посмотрел на открывающийся вид, тот же, что и днем ранее. Лошади. Теперь их цвета было не так легко различить. Он поискал взглядом Джанго, коня Келли, но не смог его разглядеть. Движение. Что-то внутри него инстинктивно дернулось, но Лукас сдержал свои порывы и остался на месте, наблюдая, как Клэр выходит из-за угла сарая. Шляпа исчезла. Соломенно-светлые волосы, в которых отражается последний луч дня, делали ее еще бледнее. Она тянула за собой ручную тележку, нагруженную тюками сена. Тележка была тяжелой; Клэр сильно наклонялась вперед, когда шла, каблуки утопали в мягкой грязи, плечи были напряжены под тяжестью груза. Казалось, она не видела его, но знала о его присутствии. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Стоя там и не сводя глаз с девушки, Лукас лениво размышлял, не ловушка ли это. Но это было не так уж важно. Если их целью было заманить его и убить, что ж… он не испытывал особого беспокойства по поводу этой идеи. И, как Клэр сказала ранее, если бы они хотели его убить, то пристрелили бы его уже давно. Даже сейчас, под навесом конюшни, он представлял собой для кого-то чистый и легкий выстрел. Затем Клэр подняла глаза, откинула волосы с глаз и, прищурившись, посмотрела на его силуэт, очерченный закатом, и остановилась. Он с саркастической развязностью поднял руку. Даже в сумерках он увидел, как она улыбнулась. *** – Насыпь шесть хлопьев с той стороны на расстоянии нескольких метров друг от друга, чтобы они не дрались из-за них. – Хлопья? – повторил Лукас, уставившись на тюки сена, слишком озадаченный, чтобы сердиться на нее за то, что она втянула его в свою работу. Клэр протащила тележку еще несколько футов, с шумом опустила ручку и повернулась. Она достала из кармана нож и в мгновение ока, прежде чем Лукас успел что-либо сделать, кроме как отпрянуть, резко взмахнула им и полоснула по шпагату. Она оборвала две веревки, скреплявшие верхний тюк, и с него тут же свалился комок сена. Она схватила его и бросила в загон, где ее ждали голодные лошади. – Рулоны разделяются на кусочки, – объяснила она, показывая ему. – Как ломтики в буханке хлеба. Это хлопья. Шесть хлопьев с одной стороны, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга. Лукас на мгновение уставился на нее, безмолвно спрашивая: «Серьезно?» Она встретила его взгляд сверкающей улыбкой – во весь рот – и он вздохнул. Он попытался отсортировать «хлопья» из тюка и отнести их в загон. Отчасти ему это удалось – он оставил лишь небольшой след из рассыпанного сена между телегой и загоном – и подождал, пока она заговорит первой. Приходи вечером. Мы заключим сделку. Но Клэр ничего не сказала. Она насыпала сена, время от времени останавливаясь, чтобы потрепать лошадь по носу, а у него голова шла кругом от неизвестности и мучительной боли, и наконец тележка опустела, и они встали в конце загона. Солнце зашло, превратив лошадей позади них в массу медленно движущихся теней, пятящихся назад. Огни ближайшего сарая ясно показывали выражение лица Клэр, когда она повернулась к нему. Она скрестила руки на груди. Ожидание. Подстрекательство. Она уже была довольна своей победой, а он еще даже не знал, в какую игру они играют. – Твои руки, – наконец произнес он. Он не подготовил свой голос к тому, чтобы заговорить, поэтому он прозвучал едва громче шепота. Он прочистил горло и попробовал снова. – Как ты можешь работать такими руками? На секунду она, казалось, испугалась, а потом рассмеялась. Она сняла перчатки и подняла руки, показывая ему обожженные, искалеченные кончики пальцев. Затем она ущипнула себя за край большого пальца, за шелушащуюся кожу, и сняла ее одним липким, мерзким лоскутом кожи. Его чуть не стошнило. Затем его осенило, и чувство отвращения уступило место отвращению другого рода, на этот раз от собственной глупости. – Резина? – спросил он. – Латекс, – сказала она, зажав фальшивый ожог кончиками пальцев, и превратила его в кашицу. Он отбросил смущение – и чувство отвращения, которое все еще оставалось при виде реалистичного зрелища, – и поднял шерстяной воротник куртки Шейна, словно защищаясь от холода. – Мило, – сухо заметил он. – Все агенты Паноптеса такие театралы или только ты? Она опустила руки и улыбнулась хитрой улыбкой, которая ему не понравилась. – Ты сказал «Паноптес», – сказала она, делая небольшое, но существенное различие. – Не я. Лукас скептически нахмурился. – А ты не такая? Значит, у тебя просто хобби – оставлять незнакомцам зловещие хлебные крошки. – Поэтому ты пришел вооруженным? – спросила она. Он ничего не сказал. Он не обратил внимания на «беретту» в наплечной кобуре, «ППШ», пристегнутый ремнем к голени под джинсами, и складной нож в ножнах у лодыжки. Не реагировал, когда ее взгляд робко перебегал с одного спрятанного оружия на другое, щелчок, щелчок, щелчок, и обратно к его глазам. – Хорошо, что у тебя есть оружие, – тихо подтвердила она. Она не сказала «оно может тебе понадобиться», но именно это она и имела в виду. Лукас больше не мог сдерживаться. – Его телефон, – сказал он. – Автоответчик. Выражение ее лица, рассеянное и неподвижное, все же выражало «Да, я в курсе». И предлагало: «Почему бы тебе не спросить меня?» Легкий, улыбающийся изгиб ее глаз. – Я слышал крики, – прошептал он. – Ах да, – сказала Клэр с легким смешком, как будто забыла. Она оперлась бедром о пустую повозку и оглянулась на лошадей. – Брюхо зверя. – Что это значит? – спросил он, теряя терпение, несмотря на зашифрованный язык. От него скрывали правду, но не ложью, а красочными, отвлекающими абстракциями. – То и значит, – мягко сказала она. Лукас на мгновение затаил дыхание, чувствуя себя неуклюжим и беспомощным. Ему хотелось спрятаться за красноречивыми фразами, полуправдой, отвлекающими маневрами. Он страстно желал прикрыть свое сердце красноречивым щитом. Но у него были только голые чувства. – Он ранен? – прошептал Лукас. Она внимательно посмотрела на него, прежде чем спросить: – А состояние товара помешает совершить покупку? Нет. Она прочла это по его лицу, улыбнулась и успокаивающе сказала: – Ты хороший мальчик. Не волнуйся. Они послали меня не для того, чтобы надуть тебя. – Они? – Он отмахнулся от замечания о «хорошем мальчике» – она не могла быть старше Ника, а может, и того меньше, – и спросил: – «Они», но не Паноптес? Тогда кто? Впервые она проявила некоторое нетерпение по отношению к нему. – Твой босс не так уж много тебе рассказал, верно? – Затем она передумала и бойко добавила: – Или же он многого не знал. Лукас разозлился, но она продолжила: – Генриетта Лакс, афроамериканка, мать пятерых детей, умерла в 1951 году, – сказала она. – Рак шейки матки. Лукас моргнул, гнев сменился замешательством. – Что? Она продолжила. – Ее раковые клетки были собраны и изучены врачами, которые быстро осознали их особые свойства. Большинство клеток погибают в течение нескольких дней. Клетки Генриетты – нет. Клетки Генриетты продолжали жить вне ее тела, продолжали расти. Они были бессмертны. Клэр замолчала, вглядываясь в его лицо, чтобы убедиться, что он следит за разговором. Он не перебивал. – Сегодня в исследовательских лабораториях по всему миру существуют миллионы тонн Генриетты Лакс. Ее клетки пережили ее более чем в два раза; сама она дожила всего до тридцати одного года. В конце концов, ему пришлось спросить. – Какое это имеет отношение к происходящему? Ее улыбка стала немного презрительной; он был простодушен. Он не понял. – Генриетта действительно мертва? – Клэр задала вопрос. – Прошли десятилетия с тех пор, как она брала в руки вилку, высказывала свое мнение, дышала воздухом. Но она все еще там. Она повсюду. Она в наших больницах, она – основа, на которой выращиваются наши лекарства, она была первой женщиной, побывавшей в космосе. Генриетта Лакс избежала наших представлений о жизни и смерти. У него перехватило дыхание. – Ты говоришь о Шейне? – спросил он, думая: «О боже, он мертв. О боже». – Нет, – усмехнулась она, теперь уже с неприкрытым презрением. Она щелкнула пальцами перед его лицом. – Хотя бы на секунду отвлекись от мыслей об этом человеке. Он стиснул зубы, подавляя гнев, который просачивался из-за нервного напряжения, как вода из мокрой губки. – Я слушаю. Внимательно слушаю. – Хорошо, – сказала она. – То, что я тебе говорю, важно. Твоему старику нужно, чтобы ты все понял. Он прикусил язык. – Не существует единого, неповторимого, поддающегося определению Паноптеса, – решительно заявила Клэр, пристально глядя ему в глаза. – В центре всего есть нечто, и его последствия окружают вас повсюду, но ты не можешь прикоснуться к нему. Не можешь убить Паноптес, потому что он неживой. Не можешь сбежать из Паноптеса, потому что его не существует. Не так, как бывает на самом деле. Это бессмертная клеточная линия, змеящаяся по всему человечеству, и тебе остается только удивляться ее остаточным изображениям. Я не могу избавиться от этого. По крайней мере, одна истина пришла Лукасу в голову. – Ты хочешь уйти, – сказал он. – Бинго. – Она улыбнулась ему; они снова были на одной волне. Немалая часть его души хотела наклониться к ее лицу, достаточно близко, чтобы поцеловать, взять ее за плечи и крикнуть: «Почему, блядь, ты сразу не сказала?» Но он знал, что так в игры не играют. Он не схватил ее за плечи и не закричал ей в лицо. – И не я единственная, – добавила она. Лукас подумал обо всех людях, с которыми они с Ником общались по дороге сюда. Обычные люди. Интересно, сколько из них побывали в Паноптесе? От этой мысли у него по спине побежали мурашки, поэтому он проигнорировал ее. – Тебе нужна моя помощь? – предположил он. – Может быть, – сказала она. Ее глаза слегка сузились, когда она изучала его лицо, словно оценивая его в первый раз. – А может, и нет. Но мы хотим, чтобы ты был на нашей стороне. Лукас надолго замолчал, обдумывая очевидные вопросы. Почему я? Почему я должен тебе верить? Почему бы тебе, блядь, не заткнуться и не сказать мне, где он, черт возьми, находится? Все они были спорными. Неуместными. Он пришел сюда, зная, что будет делать. Он спросил: – Что тебе нужно от меня? Это была капитуляция. Она улыбнулась. – В этом то все дело, не так ли? – спросил он. Он стоял там – на голову выше ее, вдвое шире в плечах, вооруженный двумя пистолетами, ножом и собственными обнаженными смертоносными руками – и чувствовал себя маленьким. Четырнадцатилетним. Побежденным. – Я соглашаюсь помочь и получаю свое… Возвращаю его обратно. Но тебе нужно нечто большее, чем просто обещание. – Да, – тихо ответила она. Сделка с дьяволом... в обмен на другого дьявола. Он мог бы пошутить про себя, что-то вроде «лучше уж знакомый дьявол, верно?» Вот только он ведь не знал Шейна, не так ли? И в то же время знал его лучше, чем кто-либо другой. Знал, как он дышит во сне, как ему нравятся его яйца, как ему нравится, когда палец засовывают в задницу, когда он трахается. Знал его настолько хорошо, насколько это вообще возможно. И все же этот мужчина все еще оставался незнакомцем. Стоя там, готовый продать свою душу, Лукас поймал себя на мысли, что задается вопросом, поступил бы Шейн так же. Зная, что ответ не имеет значения. Она протянула ему руку. – Пойдем со мной, – тихо сказала она. Он пошел с ней. Они зашли в сарай, где чердак был завален тюками сена, оставлявшими мало места для света внизу, и где в темноте своих стойл ворочались лошади. Лукаса подташнивало от невозможности их разглядеть. В некоторых стойлах были металлические двери. На них были решетки. Он представил себе детей, которых держат за такими решетками. Он представил себе существ. – Итак, как мы это сделаем? – спросил он. – У нас есть договор, – сказала она. В конце ряда стояли полки с пыльными, сломанными шлемами для верховой езды, а рядом с ними шкаф для хранения документов, из которого она достала пачку бумаг в аккуратном, перевязанном бечевкой конверте из плотной бумаги. Присев на корточки, она разложила бумаги на планшете, лежащем у нее на коленях, и стала рыться в конверте, пока не вытащила чистый лист. Или, по крайней мере, он казался чистым. Она протянула его ему. Он перевернул его, и у него внутри все перевернулось. Там, в правом верхнем углу, была надпись. Сначала ее было почти не видно, потому что она была напечатана не черными чернилами, а золотыми. Почти отвесная. Сверкающая. Видна, только когда он поворачивается спиной к свету, его тело отбрасывает достаточно тени, чтобы можно было разглядеть форму. Много вариантов. Много названий. Трискелион15, шестигранник, солнечное колесо. Одна центральная точка и ноги, руки, зазубренные края, расходящиеся спиралью во все стороны. Эманации. Отлив воды, спицы колеса. Спираль. Карусель. Его ладони вспотели. Казалось, время замедлилось, словно он все еще был под кайфом – мгновения растягивались, разделяясь. Делились, как клетки. – Так ты все-таки знаешь, – донесся откуда-то голос Клэр. Он не мог определить, где находится она или он сам. Не мог сориентироваться. – Должно быть, старик все-таки научил тебя чему-то. Упоминание о Шейне подействовало на Лукаса, как острый укол иглы. Он оторвался от своего оцепенения. Клэр заканчивала счищать остатки своих искусственных обожженных кончиков пальцев, складывая их в кучку на полке, а затем подцепила ногтем уголок своего запястья. Его желудок сжался от ожидания, осознания, а затем отвращения, когда она ухватилась за край еще одного куска искусственной кожи. Она осторожно сняла кожу с предплечья, обнажив гладкую полоску поразительно бледной кожи, на которой не было летнего загара. Знак был нанесен чернилами на ее предплечье. Над ним был вытатуирован глаз, а еще выше – книга с чистой страницей, лежащая на сгибе ее локтя. Она позволила ему рассмотреть ее лишь на мгновение, затем опустила рукав. – Не волнуйся, – сказала она. – Я не собираюсь устраивать тебе какие-то дерьмовые разборки. – Тебе нужно, чтобы я его подписал? – Он поднял чистый лист, чистый, если бы не пугающий символ. Его поразило, что он держит в руках официальную бумагу проклятых, и он счел бы эту идею чрезвычайно забавной, если бы не... ну, вся остальная ситуация. – Подпись, кровавый отпечаток большого пальца и «Долговая расписка» – и все буквами, а не словами, написанными твоим почерком. – И все? Она улыбнулась и сказала: – Все. – Но ее улыбка и тон были саркастическими. Это было «все». Это было все. Он молча протянул руку за ручкой. Она передала ему ручку. Он покончил с этим. Когда он вернул ручку и бумагу, прижимая порезанный большой палец ко рту, то спросил: – И что теперь? Где он? Где он? Где он? Могу я забрать его сейчас? Где он? – Теперь мы закончили, – просто сказала она, внимательно изучая листок, затем сложила его и расправила по всей длине. – Официально ты теперь «в нашей команде». Когда-нибудь – и этот день может никогда не наступить – мы, возможно, попросим тебя оказать нам услугу. Он долго смотрел на нее. И спросил: – Цитируешь «Крестного отца»? Клэр усмехнулась. Она погрозила ему пальцем. – Даже не вздумай подкладывать лошадиные головы в кровати16. Некоторые из этих лошадей… ну, они не слишком дружелюбны с незнакомцами. На их месте может оказаться твоя голова. У него перехватило дыхание. Она видела его беспокойство, видела, как в нем нарастает смятение. Она играла с ним. – Собираешься заставить меня умолять? – наконец выпалил он, злой и отчаявшийся, и еще больше разозлившись из-за того, что в его голосе прозвучало отчаяние. – Координаты у тебя в телефоне, – сказала она и прислонилась спиной к шкафу с картотекой. Она полезла в карман, достала косяк и попыталась прикурить. Зажигалка не слушалась. Она несколько раз щелкнула ею, нахмурившись. – Уайт-Сэндс, Нью-Мексико. – Это... – Его голос затих, когда он мысленно представил себе это место, – в восьми-девяти часах езды отсюда. – Тогда тебе лучше сесть за руль, – посоветовала она. – И я бы на твоем месте не жалела резину. В пустыне сейчас как раз становится холодно. Он уставился на нее, мысленно перебирая все возможные варианты. – Он... Лукас не смог выбрать. Вопрос, обвинение. Клэр, наконец, зажгла зажигалку, и кончик ее косяка вспыхнул красным в тусклом свете сарая. – Они высадили его два часа назад, – сказала она как ни в чем не бывало. Он замер. Два часа назад. Он произнес беспомощное, побежденное «Ты, сука», не придавая словам никакого значения. Они знали, что он справится. Клэр улыбнулась и выдохнула, и дым долетел до него. В какой-то вспышке памяти он узнал этот запах. Дым Шейна. Тайник Шейна. Секретный, вонючий яд, с которым надзиратель общался наедине, стоя в двадцати футах от дверей отеля, мотеля или квартиры, на пожарной лестнице, под зонтом на улице под дождем, в промокших ботинках. Та же самая травка. У Лукаса не было возможности задать вопрос. – В пустыне сейчас становится холодно. Поездка займет десять часов. Даже если он поедет на максимальной скорости, насколько сильно мог пострадать Шейн? Он повернулся и зашагал мимо зарешеченных окон, за которыми прятались чудовища, все быстрее и быстрее. – Не звони нам, – крикнула Клэр ему вслед, и ее голос был таким же звонким и веселым, как на Рождество. – Мы сами тебе позвоним!