Его

Смерть и ужасная обитель заблудших душ, куда давным-давно отправила его моя слабость, изменили его для любого другого глаза, но не для моего. Я узнал его почти с самого начала; я никогда не сомневался в том, зачем он пришел; и теперь я знал, что, пока мое тело находилось в безопасности в веселой маленькой церкви, он охотился за моей душой во Дворце Дракона. Роберт У. Чемберс Он сжег резину. Лукас выехал из города-ловушки для туристов за считанные минуты, а затем помчался по темным горным дорогам, объезжая знаки с надписью «ОПОЛЗНИ» и ныряя в устья черных туннелей. В кошмар. В ночной темноте склон горы был именно таким, каким он видел его во сне. Выжженная чернота. Он чуть не въехал прямо в стадо лосей. Тормоза мустанга взвизгнули, и его чуть не снесло с дороги. Остановившись, он сидел и тяжело дышал, словно бежал, а не вел машину. Лоси перед ним колыхались, как вода, как загнанные лошади в темноте, неотличимые друг от друга. Он наблюдал за ними, и стук его сердца прерывался хрустом и стуком их копыт по асфальту и камням на другой стороне. Знаешь, здешние лоси практически вымерли. В голове у него зазвучал голос Ника, которым тот говорил всякие пустяки. Стада большие, но они отрезаны от других лосей городами и шоссе, так что они не получают никакой новой крови. Генетически это тупик. У Лукаса защемило в груди от желания, чтобы его брат был рядом. Чтобы почувствовать непринужденную уверенность Ника. Он не хотел оставаться здесь один. Делать это в одиночку. Он никогда в жизни не был одинок. Пустое пассажирское сиденье вызывало тошноту, казалось, от него исходил холод, более сильный, чем от горного воздуха. Он потянулся к телефону, набрал номер и поднес его к уху. Он перешел к делу. – Нью-Мексико. Белые пески. Ты сможешь помочь? Лось продолжал свой путь – гигантское, колышущееся животное, огромная мохнатая многоножка в милю длиной. Похоже, что лосей много, но на генетическом уровне все они могут быть одним и тем же животным. – Да. Прямо за Лас-Крусесом. Нет, я не могу тебе сказать. Не сейчас. Позже. Я позвоню. Он повесил трубку и набрал другой номер. Слава богу, он попал на голосовую почту Ника. Лукас молился, чтобы он был с той барменшей. Чтобы Ник смог провести хоть один нормальный, человеческий вечер, вечер, прочно связанный с реальностью. – Мне пришлось уехать. Кое-что случилось. – И снова он говорил быстро. – Я знаю, что ты собираешься сказать: «Какого хера, Лукас? Возвращайся и забери меня, мы разберемся со всем вместе. – В его подражании были насмешка, нежность и боль. – Не в этот раз, Ники. Он с трудом сглотнул. Ему нужно было закончить разговор, пока у него не сорвался голос. – Я перезвоню тебе, – коротко сказал он. – Я в порядке. Не волнуйся. Он повесил трубку. Он уставился на необычное скрещивание животных перед собой, на сотни ног, марширующих вразнобой. Разобщенное, ужасающее, живое вымирание. Слова Клэр превзошли слова Ника, они были настолько схожи по тематике, что он почувствовал себя в ловушке, что его прослушивают. Когти Паноптеса сомкнулись над его головой. Сегодня в исследовательских лабораториях по всему миру существуют миллионы тонн Генриетты Лакс. Как и с лабораторными крысами, разводят их, чтобы они стали клонами, чтобы они стали чистым листом для экспериментов. Она все еще там. Она повсюду. – Уходи, – умолял он лося. – Давай. Пожалуйста. Клэр все еще шептала ему на ухо. Генриетта Лакс избежала наших представлений о жизни и смерти. В стаде образовалась брешь – рана, как от удара ножом в теле змеи, – и Лукас проскочил в нее. Он бежал от голосов гор. Он нажал на педаль газа и не снимал ее до самого Нью-Мексико. Мир завертелся. Казалось, дорога в любой момент могла резко свернуть в сторону, асфальт вспыхнул у него над головой, и он вместе с машиной начал падать, уплывая в темноту. Ночь лишила его ориентиров, перспективы. Скалы, деревья и горные склоны поднимались и опускались вокруг него, как неразличимые черные предметы. Он ехал по дну океана, он был в глубокой впадине, где не было ничего живого, кроме сморщенных, неземных пришельцев. С их голов свисали биолюминесцентные приманки. Белые, слепые глаза. В челюстях торчали острые зубы. Безнадежно затонувшие корабли, не найденные мертвецы, свисающие из иллюминаторов, слепые, словно глубоководные рыбы. Единственным доказательством того, что он вообще двигался, были мигающие знаки, проносящиеся мимо километровые отметки и превышение скорости. Он не ощущал инерции движения. Он парил в воздухе. Его руки, лежавшие на руле, механически придерживались белой линии, кольцо Шейна искрилось в те редкие моменты, когда он проезжал под светом фонарей, а затем снова в темноте его звериный мозг руководствовался привычным инстинктом человека, выросшего без дома. Человек в движении. Животное, находящееся в состоянии постоянной миграции. Время на часах постепенно менялось. Медленно. Слишком медленно. Его сердце бешено билось. Мгновения превращались в минуты, часы, дни, месяцы, и Лукас Руссо прожил восемь жизней за восемь часов пути до Уайт-Сэндс. Примерно в тридцати минутах езды к северу от Санта-Фе у него вырвался крик. Его горло разрывалось на части, легкие горели, и он почувствовал вкус крови. Он кричал до тех пор, пока не иссякли все звуки, и он мог только хрипеть, его рот все еще был широко раскрыт в искаженной гримасе боли. Но он не мог плакать. Его глаза были сухими, они горели и были как раскаленные угли, устремленные на дорогу, цепляющиеся за белые линии, дорожные указатели, знаки съезда. Синяк вокруг его горла сжимался, и сжимался, и сжимался, и он прикрыл его рукой, и форма его ладони и пальцев идеально соответствовала синяку, вплоть до красной потертости от обручального кольца Шейна. Но он все еще не мог плакать. Все жестокости его жизни сложились воедино и не могли сравниться с этой агонией, с воющим белым ужасом, который вцепился когтями ему в грудь, пытаясь вырвать сердце и спрашивая: «Он мертв? Он жив? Он ждет тебя?» Он не мог плакать. Он не мог дышать. Превышение скорости. Позволь разбиться. Позволь умереть. Позволь обрести забвение, хоть какое-то освобождение от цепи, сковывающей мышцы его сердца, хоть какую-то свободу от отчаянного желания угодить – пожалуйста, пожалуйста, Боже – опровергни этот дар, это милосердие. Пусть он ничего не найдет. Позволь остаться одному в пустыне, обманутому, глупому, пинающему песок, и лишенному надежды. Надежды больше нет. Пожалуйста, Боже. Пожалуйста, пожалуйста. Пусть скорбь закончится. Когда он выехал из Аламогордо, уже поднимался рассвет, и в розоватом свете ясного утра на указателях было написано: «Шестнадцать миль до национального парка Уайт-Сэндс». Его охватило остекленевшее оцепенение. Когда показались белые холмы, он замедлил скорость. На какой-то сюрреалистический миг ему показалось, что он вовсе не покидал гор; холмы казались покрытыми снегом. Въезжая в парк, он словно наткнулся на свое отражение. Вокруг царило запустение. Бледное, сверкающее, пустое. Вдалеке он мог разглядеть, может, кактусы, может, чахлое деревце, но потом дюны стали выше и заслонили все. Подобно снегу, они поглощали звуки, заглушая окружающий мир. Он не слышал птиц. Ни даже ветра. Он слышал только скрип колес мустанга и собственное хриплое дыхание. Он ехал медленно. Плавные повороты. Он осматривал дюны. Он высматривал все что угодно, и ничего не замечал. Он не ожидал ничего увидеть. Его чувство кристального спокойствия росло; в конце концов, здесь никого не было. В конце концов, все это было уловкой. Он был дураком, раз купился на такое, но, эй, кого это удивит? Ник чуть не лопнет от смеха, когда перестанет его жалеть. Лукас уже слышал в его голосе недоверие: – Они заставили тебя ехать восемь часов? В Аламогордо? Лукас мысленно репетировал свое «Чувак, пошел ты», когда завернул за угол и увидел скамейку. Вдоль парковочной линии стояло несколько скамеек. Все парковочные места были пусты. Все скамейки были пусты, кроме одной. Напротив Лукаса на другой стороне стоянки сидел человек, скамейка все еще находилась в тени дюны, над которой еще не взошло солнце. Мустанг затормозил сам по себе. Нога Лукаса просто ослабла, он слегка нажал на газ и замер на месте. Словно он слишком устал от ночной езды и в конце концов испустил дух. Лукас неподвижно сидел в своей машине, примерно в тридцати футах от скамейки. Фигура не сдвинулась ни на дюйм. Он тоже. Двигалась только тень, медленно сползавшая к подножию дюн по мере того, как поднималось солнце. Наконец, тень скользнула по голове человека на скамейке, и спокойствие Лукаса сменилось тошнотой, вызвавшей холодок в животе. Было что-то ужасно неправильное. Его нога коснулась педали газа, и он медленно двинулся вперед, инстинкты кричали езжать в любом направлении. Езжай быстрее. Поверни назад! Он подъезжал все ближе и ближе, детали становились все отчетливее, человек тоже. Голова мужчины свесилась вперед, подбородок упал на грудь, что наводило скорее на мысль о сломанной шее, нежели о сонливости. Волосы у него были темные. Неопрятные. Слегка лохматые. Они слегка вились. На нем не было ничего, кроме боксерских трусов. Его кожа была такой же белой, как песок позади него… там, где ее можно было разглядеть. Теперь Лукас понял, что было не так. Мужчина был покрыт желтой краской. Высохшая теперь большими густыми каплями, она стекала по его телу, словно ему на голову вылили ведро. Бампер мустанга задел бордюр, Лукас затормозил слишком поздно. Он автоматически припарковал машину, не думая о царапинах или повреждениях кузова, и вышел. Он оставил ключ в замке зажигания, а дверцу за собой открытой. Он шагнул на тротуар и посмотрел вниз, на сидевшего без дыхания мужчину. Лукас отстраненно отметил, что ноги у мужчины были в крови. Скорее всего, какое-то время он ходил босиком, прежде чем опустился на скамейку. Мужчина застыл в неподвижной позе, словно мумия, обхватив себя руками. Он выглядел замерзшим. Лукас снял старую куртку Шейна и вернул ее ему. Он накинул куртку на плечи Шейна и аккуратно укутал его. Закрепил края. Поднял воротник на шее. – Вот, пожалуйста, – сказал он очень тихим и далеким голосом, словно он оставил его в Колорадо. На мгновение он заколебался, положив руку на воротник куртки, словно раздумывая, поправить ли ее еще, но затем заставил себя перестать ерзать. Заставил себя оставить его в покое. Заставил себя отступить. Он отступил. Он стоял там. И задавался вопросом: Что бы он сказал мне сделать? Через какое-то время – Мгновения? Дни? – Лукас опустился на колени, уперся коленями в твердый бетон и посмотрел в опущенное лицо Шейна. Глаза Шейна были открыты. Зрачки сузились до размеров булавочных уколов, таких маленьких, что их едва было видно, его глаза были пустыми, небесно-орехового цвета. При виде лица Лукаса они почти не моргали, не говоря уже о том, чтобы сосредоточиться. Лукас рассеянно отметил, что у него отросла борода. Он обратил на нее внимание так же, как на окровавленные ступни, желтую краску и истощенные мышцы. Огромную фигуру Шейна невозможно было уменьшить, но теперь его кости были твердыми, с выступающими краями, а мышцы, обвивающие их, напоминали жесткие кабели. Лукас мог видеть каждую деталь, каждую клеточку тела. Он отметил все это, не испытывая никаких чувств. Еще мгновение он вглядывался в пустое лицо Шейна, затем выпрямился и вернулся к машине, чтобы открыть дверцу со стороны пассажира. Затем он вернулся и попытался подхватить Шейна под руку, намереваясь помочь ему подняться и усадить в машину. Рука Шейна отдернулась, прежде чем он успел коснуться ее. Ему пришлось остановиться и вдохнуть, чтобы физически заставить воздух вернуться в легкие, несмотря на волну страха, которая вытеснила его. Он вздохнул, открыв рот, и оперся рукой о скамью. В его голове завыли сирены, сигнализируя: «НЕ ПРИКАСАЙСЯ». Идея была в электрическом ограждении. Оно злобно искрило в его руках. Не прикасайся к нему. Как ты смеешь прикасаться к нему? Как ты смеешь смотреть на него? Казалось, он в любой момент ожидал, что Шейн вскинет голову, сверкнет своими встревоженными глазами и прорычит: «Что ты здесь делаешь?» – с презрением глядя на Лукаса за то, что тот отказался от своей миссии. За то, что он бросил Ника. За то, что он зашел так далеко, опираясь на столь незначительные улики, руководствуясь, как обычно, эмоциями и глупым импульсом. Лукас никогда не видел Шейна таким маленьким, таким хрупким, а Лукас никогда не был таким сильным. Никогда не был таким высоким, таким зрелым. В конце концов, он превратился в мужчину. Фунт за фунтом, и в этот момент он, возможно, был тяжелее, чем тот изможденный человек, что сидел перед ним. Но Шейн не был человеком. Он был субстратом, на котором вырос Лукас. Он был центром колеса, механизмом в сердце карусели, бессмертной клеточной линией, которая бесконечно размножалась в материи души Лукаса. А Лукас все еще был тем мальчиком, что сжимался от страха, глядя на вспышку бомбы. Слишком глупый и влюбленный, чтобы прикрыть глаза. Он стоял, хватая ртом воздух и набираясь смелости прикоснуться к своему давно отсутствующему надзирателю. Наконец его дрожащая рука скользнула под руку Шейна. Он помог ему подняться, и Шейн с готовностью последовал за ним, но пошатнулся на ногах. Лукасу пришлось подхватить его, закинуть руку Шейна себе на плечо. Вес мужчины – поразительно легкий – обрушился на него. Шейн шел, но его голова ужасно моталась. У него не было сил держать ее. У двери машины Лукасу пришлось буквально втиснуть Шейна внутрь, как какую-то ужасную марионетку. Он поставил ноги и руки Шейна на место, надел на него куртку, а затем пристегнул ремень безопасности поперек его тела. Лукас был слишком взрослым, чтобы помнить, как его пристегивали, но он знал, что такое происходило. Знал, что это делал Шейн. Теперь Лукас стал взрослым. Мир перевернулся. Он закрыл дверцу, выпрямился и на секунду остановился, просто чтобы посмотреть на дюны. Всего секунду, чтобы перевести дух. Дыши, дыши. Он обошел машину со своей стороны, сел за руль и трижды попытался повернуть ключ в замке зажигания. Его руки тряслись так сильно, что он уронил ключи на пол. Он посмотрел на Шейна, и его сердце пропустило чудовищный, ледяной удар. Теперь Шейн пытался держать голову прямо. Сознание безуспешно блуждало по его лицу, не в силах ни на чем сосредоточиться, ни уловить момент. Его голова качнулась, опустилась, а затем снова резко поднялась – почти насильственным движением. Видеть, как он борется, было в тысячу раз хуже, чем видеть, как он сидит неподвижно и думает, что мертв. Лукас протянул руку, чтобы положить Шейну на грудь. Он выдавил из себя хриплое, надтреснутое: – Все в порядке. Ты в порядке. Мы едем в больницу. Хорошо? Его «в порядке» было таким детским, и таким требующим уверенности для себя. Шейн откинул голову на подголовник, где, по крайней мере, он больше не сопротивлялся. Его рот приоткрылся. Пытался заговорить или пытался дышать? Движение. Лукас посмотрел вниз, увидел, как подергиваются пальцы Шейна, и впервые осознал, что он что-то держит. Какое-то время Шейн сопротивлялся попыткам Лукаса вытащить что-то из его пальцев, но затем отдал предмет. Это был его бумажник. В нем не было ничего, кроме фотографии. Лукас вытащил ее и рассмотрел в свете раннего утра. Он посмотрел на себя. Это был снимок, сделанный еще одним ранним утром, когда солнечный свет лишь частично проникал на кровать и освещал только половину его спящего лица. Он был хмур, наморщив лоб, – очевидно, не одобрял свои сны. На снимке он был обнажен. Вернее, не совсем – простыня прикрывала его до бедер, – но явно обнаженный после недавнего секса, с едва заметными следами поцелуев, скрывающимися в тени за ухом. Трудно сказать, когда был сделан снимок; из-за приглушенного освещения его точный возраст был неясен. Возможно, это было всего три года назад, как раз перед тем, как Шейн был потерян для него, а возможно, и намного раньше. Может быть, еще в те дни, когда кольцо было на пальце Шейна. На фотографии он носил кольцо на руке, мирно лежащей на животе. Лукас молча изучал фотографию. Затем он аккуратно положил его обратно в бумажник Шейна. Порывшись в собственном бумажнике, он нашел водительские права Шейна – те самые, которые так напугали его в аптеке – и вставил их в соответствующее отделение бумажника Шейна. Он вложил бумажник обратно в пальцы Шейна, которые крепко сжали его. Лукас посмотрел на белый песок. Солнечный свет медленно, с любовью заливал его. Он опустил голову на руль и заплакал, словно осиротевший ребенок.