Prima of the Dead

***

      — Мэгги, в круг, — бросил Рик сосредоточенно, через плечо. Его голос слегка срывался, чтобы покрыть зловонное шипение ходячих, окруживших их в сером, мрачном внутреннем дворе тюрьмы. Каждая стена, каждый широкий асфальтированный проход ничем не отличался от предыдущего и это раздражающе дезориентировало.       Небольшая группа, состоящая из Рика, Дэрила, Гленна, Мэгги, Ти-Дога и Лиги, держались плечом к плечу, продвигаясь вглубь, к основному входу со стороны вшитой в корпус тюрьмы вышки, методично зачищая себе путь от мертвецов.       Лидер распахнул дверь и оттуда вывались, судя по виду, обожжённые в каком-то химическом растворе, ходячие. Они, крепкие, рослые, носили специализированную защитную одежду.       Рик неуверенно попятился назад.       Вероятно, в прошлом они работали охранниками порядка. Теперь же они грозили добавить им новых проблем.       Сбросить прилипшие к их плешивым головам шлемы означало поставить под удар не только удачный защитный строй группы, но и обзавестись парочкой укусов. Рик не успел даже подумать прежде, чем заметил, как их незамысловатый «круг» рассыпался, и его люди бросились на новую угрозу со всем запалом, на который только были способны. Гленн и Ти-Дог, кружа вокруг ходячего, старались перебросить его друг на друга, чтобы сбить обмундирование с головы; Дэрил, ругаясь сквозь зубы, безуспешно выпустил несколько болтов в защитный пластик визора другого мертвеца, а Мэгги, орудуя мачете точно мясник, просто била ходячего по голове куда придется.       Лига слегка отстала от остальных: бывший охранник шатался к ней в тяжёлом, раздутом от времени защитном костюме, и мутное стекло его шлема угрожающе сверкало в отблеске дневного солнца; тупой лоб, закрытый пластиком, был для неё недосягаем — лезвие кукри скользнуло по визору один, второй, третий разы, оставив жирную царапину, точно след от коньков на зимнем льду. Латышка тяжело выдохнула, ее глаза растерянно забегали по ходячему в поисках «ахиллесовой пяты»; идея пронзила не азартом, а суровой необходимостью, и она понадеялась, что риск будет оправдан. В конце концов, Лига была единственной, кто был способен на то, что она собиралась сделать.       Колено не должно было подвести. Не в этот чертов раз.       Лига отпрянула для того, чтобы набрать оборот для размаха: нога, привыкшая к точности, высоте и большой амплитуде едва ли не с пеленок, рванула вверх через круглый замах и ударила с недюжинной силой — в подбородочную дугу мертвеца, где натянулся почти прогнивший от времени ремешок крепления амуниции: хрустнула облезлая кожа, застёжка дрогнула, и шлем сдвинулся вбок, вдобавок перекрыв мертвецу обзор. Его обвисшая щека частично обнажилась, стекая вслед за шлемом как серая промокшая глина. Ходячий захрипел, пошатнулся, вытягивая руки практически наощупь, что дало Лиге короткое мгновенье для того, чтобы перевести дух.       Бедро, забитое и ослабевшее от практически постоянной езды на машине, протестующе заныло, и жар расползся по ее ноге. Латышка вернула себе равновесие и закончила начатое одним замахом лезвия: кровь и слизь окропили её запястье, шлем окончательно съехал вбок и глухо грохнулся на бетон. У этих ходячих были крепкие кости — кукри входил нехотя, давление ощущалось по всей руке: от зажатых до побеления на рукояти пальцев до окончания подрагивающего плеча.       — Мэгги, назад, — коротко воскликнула Лига, переманивания на себя еще одного ходячего в специальном обмундировании, который вот-вот грозил зажать дочь Хершела у стены. На этот раз вариация батмана далась ей тяжелее: небольшое пространство для маневрирование вынудило заводить ногу не через описанную натянутым сапогом носка окружность, а напрямую вверх, как бы задирая, отчего ткань ее джинс протестующе затрещала, а колено заныло пуще прежнего. Лига, не приноровившись в достаточной степени к обстоятельствам, предыдущего успеха не повторила, но этого было достаточно для того, чтобы Мэгги, благодарно кивнув, закончила начатое, вбивая лезвие ее оружия в призывно-оголившейся подбородок мертвеца до упора.       Не дав себе времени откликнуться на боль — не имело значение, фантомную или реальную — в колене, латышка закусила щеку почти до крови и, тяжело дыша, двинулась к третьему ходячему слегка прихрамывая. Тело вспыхнуло жаром, откликаясь на хорошо знакомую, но, все же, слишком интенсивную без надлежащей разминки нагрузку; осунувшееся лицо покрылось испариной, непослушно-выбившиеся кое-где из пучка завитки волос прилипли к вискам и шее.       Лига двигалась не так проворно, как могла бы, а на привычных «морально-волевых».       Она повторила свой замах не так механически-точно, как раньше, а, скорее, грузно и агрессивно — когда стопа с яростной силой накренила шлем последнего ходячего в амуниции, с губ Лиги выплеском иступленного напряжения сорвался сдавленный вскрик. Мимо нее привычно просвистел арбалетный болт Диксона, с ювелирной точностью вонзаясь в приоткрытую из-за съехавшего набок визора глазницу мертвеца. Она дезориентировано пошатнулась, находя опору в слегка полусогнутых саднящих коленях, и попятилась назад, отступая от рухнувшего с грохотом охранника. Теперь точно замертво.       Мэгги, бесцеремонно потянув Лигу за руку, втащила ее в заново образованный круг, чтобы прикрыть со всех возможных сторон. Латышка осмотрелась — Ти-Дог и Гленн расправились с последним ходячим.       Внутренние ворота, ведущие во двор тюрьмы, были, наконец, закрыты, отсекая жадно тянущиеся к выжившим руки мертвецов, и тогда все неожиданно стихло: разрывающие грудную клетку воинственно-бьющиеся сердца приходили в себя.       Мэгги тихо шепнула Лиге искреннюю благодарность. Ти-дог воодушевлённо присвистнул, открывая долгожданный вход в тюремный блок. Дэрил, коротко переговорив с Риком о чем-то, известном только им, сплюнул на землю, отодвигая тело ходячего от входа.       — Ты как? — участливо поинтересовался лидер прежде, чем исчезнуть во угрожающей тьме здания.       — Лучше всех, — попытка иронизировать свое положение показалась натянутой, но наличие у латышки своеобразного чувства юмора, казалось, не оставило Рика равнодушным. Он коротко кивнул, не пряча подрагивающие в подобии улыбки уголки губ.       Лига выпрямилась, морщась от фантомной — она знала — боли в колене. Это явлением было для нее столь привычным, что уже почти не волновало, поэтому она, перехватив мачете поудобнее, захромала за остальными одной из последних. Никто не просил ее «подставлять свою задницу», как позже ядовито выплюнул Диксон, щадяще «подгоняя» девушку в плечо арбалетом, но она хорошо усвоила золотое правило выживших: если можешь что-то сделать — просто сделай это, а после не ищи похвалы или жалости.       Лига последовала этому негласному принципу без излишних колебаний.

***

      Тюремные своды были высокими, но давящими: серый затхлый блок С встречал изнеможденных выживших точно безмолвный суровый сторож. Сквозь зарешеченные окна падал мягкий, приглушенный закатный свет, покровительственно рассеиваясь по потемневшим углам камер. Решетки, стоило только коснуться, жалобно скрипели. Под шагами раздражающе шелестели слегка пожелтевшие от времени обрывки газет и макулатуры.       Группа разбредалась по камерам устало, перебирая и пришаркивая налитыми тяжестью ногами.       — Дом, милый дом, — фыркнул Ти-Дог сквозь свою фирменную щербинку меж зубов.       — Неплохо, — согласно кивнул Карл из-под широкой полы отцовской шерифской шляпы.       Со второго этажа с гулким эхом свалилось тело умерщвлённого ходячего, вздымая пыль. Рик повел плечами, устало разминая забитые руки. Дэрил брезгливо струсил ощущение мертвой плоти с рук, перетирая мозолистые подушечки пальцев меж собой.       Лига гулко чихнула, спрятав лицо в тонких ладонях.       — Atvainojiet, — бросила она едва слышно, почти самой себе, и шмыгнула зачесавшимся носом.       Латышка определилась с камерой с первого обхода территории — обосновалась в той, что была на втором этаже самой последней, в отдалении от основной суеты: такая же, как и остальные, но одна из тех немногих, которая не обзавелась зловонными кровавыми разводами на стенах и это, без сомнения, было роскошью нового времени. Решающим фактором при выборе стало то, что только в ней висело небольшое, грубо-отделанное зеркало из пластика. Вероятно, передачка кого-то из родных заключённых.       Бет взяла с Лиги слово, что сможет пользоваться им всякий раз, как захочет.       Латышка опустилась на пыльный тонкий матрас скрипящей металлической койки, перебирая свои немногочисленные вещи из надутого, почти бесформенного рюкзака: несколько пар длинных разноцветных носков и нижнего белья, две объёмные потертые рубашки, огрубевший сухой кусок старого хозяйственного мыла, бритвенный станок, щетка, наполовину использованный тюбик с пастой, зубная нить на катушке, плоская деревянная расческа с жесткими зубчиками и непригодный для апокалипсиса, но страшно-уютный объёмный трикотажный костюм невзрачного серого цвета. В отличие от всего того немногого, что у девушки было по необходимости, эти почти домашние свитер и штаны, найденные в одном из опустевших домов во время их скитаний, она уперто таскала с некой… надеждой на лучшее будущее.       Лига с нежностью погладила ворсистую ткань, и незамысловатое наслаждение от такой мелочи мгновенно растеклось по натруженным сухим ладоням. Девушка сощурилась от удовольствия, выдыхая и устало, и облегчённо.       Она взглянула на заржавевшую приоткрытую решетку камеры: высокие перила, растянутые по ярусу второго этажа, соблазнительно напоминали станок. Налитые тяжестью ноги и плечи призывно загудели от одной только мысли о жизненно-необходимой балетной рутине, но латышка с горьким поражением вынуждена была признать, что отдых был ей необходим куда больше.       Лига поднялась, крадясь к зеркалу с опаской, почти воровато. Стеклопластик был мутным, как вода в луже после дождя, но этого хватало, чтобы разглядеть не свое привычное сдержанное очарование, а его унизительное отсутствие. Латышка глядела придирчиво, но не проронила ни слова, ни вздоха, ведь все и так уже было «сказано» — самой себе внутри, снова и снова в критичном rond de jambe.       Выразительные скулы рисовались на впалом изнеможденном лице больше обычного. Упрямые, жёсткие, чужие — кожа между ними потемнела, стала рыхлой. Не дряблой — нет, просто уставшей, словно мятая ткань на постели после ночного кошмара. Нос — ровный, но достаточно выдающийся относительно остальных черт. Он шел впереди, как бы любознательно, и был слегка скруглен на конце. В юности эта черта казалась гордым «наследием отца»; теперь же — просто грубой деталью: не крупный, но и не мелкий; не греческий, но и не орлиный — ничем не выразительный, но все же примечательный больше остального. Тонкие острые губы, вытянутые широкой линией, по-прежнему хранили противоречивую мягкую сдержанность, однако слегка воспалённые уголки были испещрены трещинками от сухого знойного воздуха, дорожной пыли, обезвоживания и, совсем немного, каприза возраста. Брови — естественно-светлые под тон волос, возвышались упрямыми, вздернутыми, угловатыми изломами — не гневливыми, а, скорее, требовательно-вопрошающими. Глаза — пронзительно-голубые, с мелкой россыпью бледно-серых пятен у кромки зрачка, когда-то лучились жизнью; теперь же лишь мутнели от усталости. Длинные волосы пшеничного цвета, ранее собранные в слегка растрепанный пучок, теперь непослушно вились у лопаток: сухие, ломкие, безжизненные на концах и обожжённые грязной выгоревшей на солнце желтизной.       Лига снова и снова клялась себе, что была готова избавиться от остатков былого и такого далекого образа одним росчерком туповатых и поржавевших ножниц Кэрол, но все откладывала, хотя и сама не знала отчего.       Балеринам привычно было носить длинные волосы, хотя в современных реалиях это было совсем непрактично и даже рискованно.        Она устало пересобрала волосы угнетенно-подрагивающими от разливающегося по каждой мышце груза руками — так безукоризненно точно, как будто переписывала всю свою жизнь. Было в этом незамысловатом, выточенном привычкой-необходимостью жесте что-то такое, что усыпляло беспокойно носящихся по внутренностям туда-сюда маленьких демонов.       Латышка, проделывая последний оборот тугой резинки, затянула волосы так, что стянутая на затылке кожа протестующе-заныла, а перед глазами заплясали мнимые круги.       — Как ты себя чувствуешь?       Лига обернулась так резко, что позвонки в шее издали непроизвольный жалобный хруст.       Хершел передвигался по-старчески степенно, шелестел голосом почти так же усыпляюще, как и шаркающими стопами, но все равно изловчился напугать. Он изогнул уголок губ, выглядывающий из-под густой седой бороды, в усталой улыбке, как бы извиняясь. Его рука взметнулась вверх в приглашающем жесте, и Лига, следуя ей, скорее, из уважения, опустилась на край койки вслед за мужчиной.       — Пришел тебя проведать. Мэгги сказала, что тебя беспокоит нога.       — Я в порядке. Это не боль.       — Не боль? Все видят, а ты отрицаешь. Конечно, я слыхал, что у балерин специфическое отношения к этому… — он слегка усмехнулся в усы, но глаза его остались непроницаемы и по-отцовски строги.       — Нет, не боль. Это… как сказать… ненастоящий, — запротестовала латышка, описывая напрочуд мягкие, почти изящные круги руками вокруг своей вытянутой ноги — колено все еще раздражающе саднило изнутри, но утихало всякий раз, когда она находила удобное положение. — Это прошлое. Когда была примой, с ногой все было… дерьмово, — Лига поморщилась не то от выражения, которое было ей «не впору» перед пожилым человеком, не то просто от того, что все, чем она обладала в неродном языке, было скромным и незамысловатом словарным запасом в стиле Диксона. — Потом такие как ты чинили. И сделали. Болит, но не здесь, — она указала на идеально ровную коленную чашечку, по привычке втянутую так, как будто ее там — на нужном месте — никогда и не было. — А здесь, — длинные пальцы бегло коснулись головы, пробежались по волосам в некоем подобии слепой проверки.       — Фантомная боль? — Хершел догадался мгновенно, и его густые брови свелись к переносице, образовывая тяжелую, угрюмую складку.       До сих пор помнилось, сколько ее тетушка Агнесе вложила средств в то, чтобы девушка не просто встала на ноги, а воспряла как балерина вновь; когда же это произошло, то возвращаться стало не то, чтобы некуда, а, скорее, бессмысленно; как, впрочем, и объясняться сейчас в этом отцу Мэгги, рассказывая ломано о прошлом, которое в нынешних обстоятельствах ничего не стоило.       — Jā… фантомная боль, — кивнула Лига, пробуя ново-изученное словосочетание на вкус. Оно, определенно, горчило.       — Сильная травма?       Хершелл, внимательно следя за движениями латышки в области ее ноги, предположил, но не решился высказаться за неимением достаточного количества медицинских и фактических оснований: что-то вроде разрыва мениска, возможно, с отягчающими. Типично для таких профессиональных танцоров, какой, судя по всему, была она.       — Не могла быть примой. Это здесь. Было, — латышка поделилась сухо, как будто чем-то вовсе незначительным, скользя кистью по колену. Она не знала, отчего разложила все более детально, чем для других: из банального уважения или, быть может, из-за постепенно и закономерно проклевывающегося к группе своеобразных американцев доверия.       — Очень жаль, Лига.       Хершел, убедившись в своей догадке, сочувствовал вовсе не в сдержанной речи, но во взгляде — его налитые тяжестью глаза, казалось, знали слишком много прожитого. Девушка не терпела жалость, а отец Мэгги не признавал в ней слабость, за что она была, хоть и безмолвно, но признательна.       — Если тебе будет что-то нужно, обращайся. Моя камера первая снизу.       Камера — что-то новое, что предстояло не забыть.       Лига по прекрасно-отточенной привычке поняла смысл слов почти на ощупь, и просто кивнула, провожая отца Мэгги. Она, глядя Хершелю вслед, сместилась к выходу, и теперь распахнутая кое-где поржавевшая решетка гадко холодила лопатки даже сквозь потертую мятую рубашку. Латышка оперлась на дверной косяк из облупленного бетона, выглядывая из своей новой комнаты.       Она уловила тихие, как будто заговорщические голоса Кэрол и Лори через две камеры от ее собственной: разобрать их слова, однако, не представлялось ни интересным, ни возможным.       — Я не усну в клетке, пойду наверх, — Дэрил, вечно хмурый и ворчливый, небрежно бросил матрас, ранее стащенный из самой первый камеры второго этажа, прямо на лестничную клетку, выбивая из того облачко пыли.       Никто не отреагировал.       Брови Лиги слегка дрогнули в немом вопросе, но интересоваться тем, отчего мужчина предпочел ледяной замусоренный тюремный пол вполне сносной (с учетом нынешних условий) металлической койке она не стала. Значение же слова «клетка» также осталось для нее тайной.       Лига рассеяно потерла вспотевшую шею — шершавая ткань объёмного воротника рубашки вскользь коснулась пальцев. Выбивая пыль из теперь уже собственной мятой постели, Лига могла думать только о том, что продала бы душу за чертов душ: хоть ледяной, хоть общий, хоть на три минуты. О чистом постельном белье, не протухшем запахом тела неизвестного американского маргинала, которому принадлежала эта камера до конца всего, мечтать и вовсе не приходилось.       Латышка устроилась на койке неловко, словно бы стесненная духом ее наверняка покойного заключённого-владельца. Она предусмотрительно не сняла с себя ничего, кроме громоздких сапог и, свернувшись в позу эмбриона, провалилась в тревожный сон, клятвенно обещая себе поутру организовать самую большую стирку всех своих вещей, которую когда-либо умела.       Впрочем, где именно она собиралась организовать подобное мероприятие, Лига так и не придумала.

***

      Балетная рутина всегда была неотъемлемой частью утра Лиги Вецине абсолютно большую часть ее жизни, и девушка горячо обожала этот «хрупкий танцевальный пузырь», свой особенный и совершенно уникальный мир, ограничивающий ее от всего остального, обычно не столь… впечатляющего. Стоило отдавать должное снова, и снова — балет, как и любое искусство, вынуждал забываться даже в самых омерзительных и грузных жизненных обстоятельствах.       Терапия сердца и тела — бессловесная, но чертовски точная.       Собирая с прохладного бетонного пола тюремного коридора аккуратно-раскинутое одеяло, ранее позаимствованное с верхней койки, девушка была почти в pas от того, чтобы не расплакаться: настолько нормальными, почти идеальными оказались ее нынешние условия для разминки. С того момента, когда мир покатился по наклонной, латышка урывала скупые и редкие возможности потянуться или потанцевать с жадностью измученного жаждой пленника пустыни вопреки безмолвно обжигающим осуждением или непониманием взглядам своих американских компаньонов по несчастью.       На голове возвышался извечный опрятный тугой пучок, тело обволакивал тот самый, отложенный «на лучшие времена» страшно-уютный серый домашний костюм, в руках — ничего, кроме привычки. Лига была готова к новому дню, и втайне загадала, чтобы каждый последующий начинался также — тогда это было бы почти тем самым «лучшим временем» в свете современных реалий.       Глубокие дыхательные упражнения для диафрагмы, flex и point стоп, вращение забитых голеней, мягкий разогрев капризных коленей и вариации привычной «бабочки» — привычный и правильный ритм настраивал на день даже лучше, чем чашка крепкого, грязно-коричневого двойного эспрессо. Без утомляющей дергающей спешки, и без заевшей, казалось, в самих лопатках, затаившейся опасности.       Лига, воодушевленная и бодрая сверх меры, коснулась леденящего пальцы металла перил нежно, как если бы надеялась приласкать и приручить сумасбродного бездомного кота, и, найдя правильную позицию, опустилась в grand plié.       Тюрьма дремала.       Зарешеченные окна нехотя пропускали бледный свет едва-едва восходящего солнца — он лениво стелился по неухоженному как бунтующий подросток коридору блока С. На первом этаже кто-то безбожно похрапывал через каждый четвертый такт. Пару раз зал сотрясал протяжный волчий кашель кого-то из мужчин, но он, казалось, потревожил только бодрствующую девушку.       Впрочем, не только она имела привычку подниматься возмутительно рано: одинокий и беспорядочно скомканный матрас Диксона, разваленный прямо посреди лестничной клетки, также пустовал. На тридцатом fondu мысли Лиги отстраненно, почти мимолетно коснулись вариантов того, куда мог запропаститься мужчина, и их оказалось не то, чтобы много: охота, обход, естественная нужда, сеанс медитативных курения или охоты — Дэрил всегда исчезал надолго, но никогда рисковал быть пропавшим.       Лига прошлепала гротескно-крупными вязаными носками с рождественским принтом по тянущему сыростью полу почти бесшумно, меняя позицию. Проблемное колено не тревожило, привычное и снисходительное к профессиональной нагрузке куда больше, чем к проклятым забегам по тюремным дворам.       — Эй, блядь!       Дэрил вырос как будто из ниоткуда: хмурый, небрежный и, конечно же, колкий — базовая настройка, с которой приходилось мириться попеременно каждому в группе изо дня в день. Арбалет болтался на плече, расслабленно покачиваясь из стороны в сторону, как бы вторя беззвучным шагам Диксона.       Лига отпрянула инстинктивно, неуклюже покачиваясь на опорной ноге в попытке найти баланс, когда мужчина отшатнулся от ее натянутой стопы, переброшенной через импровизированный станок в виде обыкновенных перил.       — Ты чё, совсем ёбнулась? Вчера мало было этими культяпками шлемы ходячим сносить? Теперь меня добить решила, мать твою?! — тон ядовитый, глаза хищные, недоверчивые, а движения резкие, сбивчивые — Диксон, по привычке, ощетинился затравленно, точно дикий зверь.       Лига поморщилась не то от протестующе занывшего колена, которое она сбросила слишком резко, не то от табачного запаха, который не то, что въелся в само естество Дэрила, а ударной волной несся впереди, выдавая своего обладателя много раньше, чем тот желал быть обнаруженным.       — Ой, извини, — девушка отступила назад, как если бы это помогло ей отгородится от его очередной вспышки дурного темперамента. По крайней мере, про себя Лига характеризовала его именно так. Простое, плебейское и звучное dirsa, однако, осталось произнесенным лишь в ее воображении. — Я делаю… я танцую, — латышка поджала губы, переводя дух. Пояснение вылепилось неловким оправданием — скомканное, неудобное.       — Танцуй подальше от моей башки, — прошипел Диксон на тон ниже, поднимаясь по двум оставшимся ступеням. Он повел сутулыми плечами, опуская арбалет и привычную связку белок прямо рядом со своим матрасом. Проходя вглубь лестничной площадки, мужчина коротко взглянул в сторону — тонкий охотничий слух уловил шорох со стороны камеры Лори и Кэрол, но оттуда так никто и не появился.       — Здесь больше места, — прошептала Лига, очевидно, как обычно не понимая и половины из того, что в сердцах выплюнул в ее адрес Диксон. Она, до того отчего-то зажатая под его смурным взглядом, выпрямилась так, как носила себя всегда — отстранённо, степенно и, даже слегка высокомерно.       — А это че за хуйня? — сбросив свои немногочисленные вещи на прохудившийся матрас, Дэрил пристально уставился на ее ноги. Лига, вторя, опустила взгляд вниз.       — Носки? — переспросила она, не до конца уверенная не в том, что на ней было надето, а в том, как это называлось.       — Ага. Ещё тапки с помпонами надень — и всё, апокалипсис отменяется, — бросил он в своей колкой манере, вбивая в «магию утра» латышки по несколько метафорических, но оттого не менее раздражающе-ощутимых гвоздей за раз.       Тапки и помпоны — что бы это не значило, хамский тон мужчины зудел у нее досаждающе в мозжечке как не проходящая аллергия.       Грязный реализм всегда был отличительной чертой Диксона, за которую Лиге, часто униженной в своем не проходящем даже в апокалипсических обстоятельствах идеализме, хотелось проклинать его так долго, как только это было возможно в рамках богатого латышского языка.       Меж бровей латышки поселилась привычная хмурость, которая вот-вот грозила превратиться в не проходящую глубокую морщину: «тапки и помпоны» были чем-то, о чем спрашивать ей было не в досуг.       Дэрил, проходя мимо, мазнул по плечу жилистой рукой небрежно, совершенно не заботясь ни о том, как не по-джентельменски сдвинул Лигу ближе к импровизированному станку, ни о том, что мог запачкать ее светло-серый костюм. Его широкоплечая, но слегка зажатая фигура скоро скрылась в своей камере.       Лига, словно в воду опушенная, смолчала, поджав губы недовольно. Латышка полагала, что за все месяцы вынужденного соседства с нелюдимым охотником, ей удалось стать снисходительно-безразличной к потокам его словесной грязи.       Теперь же она была склонна думать только о том, какой Дэрил Диксон был ruksis.

***

      — «Решетка», «камера» — так, да?       Лига умостилась прямо на полу, опираясь на облезлую ржавую решетку, ведущую в тамбур между их блоком и коридором, куда относительно недавно отправилась на зачистку добрая часть боеспособной группы.       Рик настоял на том, чтобы оставить латышку на «заслуженный после вчерашних подвигов отдых», недвусмысленно намекая на то, что рисковать ее капризным коленом с его псевдо-болями был намерен не больше, чем того требовал случай. Избегая негодования девушки на этот счет, Граймс сразу же примирительно добавил еще один куда более убедительный аргумент — она хорошо стреляла и была морально в состоянии позаботиться о безопасности оставшихся в блоке Лори, Кэрол, Бет и его сына на случай непредвиденных обстоятельств.       — «Р» не такая дикая, знаешь, — поучительно бросил Карл, болтая в руках доверенной ему связкой тюремных ключей туда-сюда. Этот переливистый звон успокаивал, почти усыплял. — Мягче, не так агрессивно.       Лига скучающе повела затвор винтовки, пересчитала пули. Скомканный плед под ее ногами позволял почти не ощущать тянущую от бетонного пола сырость.       — Вы говорите «дикая р», когда я говорю как надо, — фыркнула она больше для вида. — Может, я тоже дикая? — уголки губ латышки слегка дрогнули в подобии улыбки.       Карл, вторя ей, хохотнул.       — Только дикие люди прыгают через костер ради развлечения, так что…       Оглушающий грохот распахнувшейся по ту сторону от блока двери заставил Лигу подскочить так скоро, что она едва не поскользнулась на тонком флисовом пледе, смявшемся тряпкой под ее ногами. Карл подобрался, нервно звеня ключами.       Воздух задрожал: эхо от множества торопливых шагов и возгласов гремело в голове набатом.       Первым в поле зрения ожидаемо появился взмокший и окровавленный Рик. Мужчина говорил что-то быстрое, отрывистое — редкие знакомые слова били в уши, но не укладывались во что-то осмысленное. Сразу за ним выросли такие же взмыленные Гленн, Мегги и Ти-Дог. Между ними, скрипя заржавевшими колесиками, нехотя катилась жестяная столовая тележка, а на ней… Хершел.       Без чертовой ноги.       — Kas par velnu? — пораженно выдохнула сквозь зубы латышка.       Лига инстинктивно попятилась к стене, пальцы нервно забегали по студеному металлу винтовки — своеобразий психоэмоциональный якорь нынешних дней. Карл бросился к замку, перебирая богатую связку ключей.       — В сторону, — голос Рика прогремел на весь блок словно нежданный выстрел.       Мальчик отпрянул, прижавшись к отрезвляюще-прохладной стене, а Лига бездумно оттащила в угол раскиданный ею же ранее плед, комкая его грязными подошвами сапог, чтобы дать гудящей толпе втиснуться в относительно узкий проход.       Лига бросила короткий взгляд на бледного, словно бумажного, отца Мэгги, но все, что стояло перед ее глазами после, была неровно-отрубленная, точно отгрызенная культя. Кровь, густая и вязкая, вяло лила из нее темной патокой, оставляя после себя преступную цепочку следов на полу.       Девушка отступила назад, в спасительно-прохладный тамбур, перебирая ослабевшими из-за противоречивой тяжести ногами. В голове загудело от обилия снующих туда-сюда мыслей и воцарившейся в блоке позади звонкой тревожной деятельности. Голодный желудок мгновенно скрутило, повело от забившегося, казалось, в каждый угол тюрьмы кисло-металлического смрада крови.       Лига прижала вспотевшую ладонь ко рту, подавляя в себе и естественный позыв, и неуместную слабость. Винтовка практически соскользнула из ее подрагивающей руки, прокатываясь от едва-зажатого предплечья вниз, по боку, к впалому животу.       — Эй, соберись.       Латышка обернулась, вцепившись взглядом в Дэрила как в то единственное, что могло придать ей хоть сколько-нибудь устойчивости. Перед глазами теперь по крайней мере не мелькала назойливыми обрывками окровавленная конечность Хершеля, и в этом было уже что-то… отрезвляющее.       — Что случилось? — спросила она, дезориентировано глядя на то, как Дэрил — мрачный и напряженный больше обычного, — перезаряжал арбалет. Он то и дело поглядывал на невесть зачем до сих пор распахнутую в темный коридор тюрьмы дверь по-охотничьи пристально.       — Хершеля укусили. Рик отрубил ему ногу, чтоб не заразился, — коротко пояснил Диксон, и показательно махнул рукой, порывисто разрезая воздух. Латышка содрогнулась, но не позволила этой слабости пройти дальше напряжённой линии плеч.       Латышка готова была поклясться, что поняла бы смысл его слов «от и до» без чертовой физической демонстрации.       — Он… не умер? — девушка прокашлялась, осипшая.       — Не знаю, — Дэрил всегда был известен тем, что отвечал коротко, грубо, по делу, и этот раз не стал исключением. Однако в данный момент он, определенно, был слишком озадачен для того, чтобы сквернословить. — Наведи на дверь, — Диксон повел плечом, кивая на винтовку в руках латышки, отчего жилистые узкие мышцы на его предплечьях натянулись пугающе-хищно: арбалет привычно лег на возвышенное плечо, зоркие злые глаза устремились туда, откуда стало отдаленно доноситься тихое, неуверенное шарканье по меньшей мере нескольких пар ног.       — Ходячие? — Лига напружинилась точно кошка, без промедления устраивая приклад оружия поудобнее. Их с Дэрилом разделяло жалкое расстояние одной вытянутой руки, поэтому они могли позволить себе переговариваться в полтона.       Воздух заискрил, наливаясь тяжестью по мере того, как звуки становились ближе; характерных хрипов и дезорганизации в шагах, однако, девушка не смогла уловить как пристально бы не вслушивалась.       — Не-а, другие выжившие. Заключённые. Сидели тут на местных харчах, — Дэрил говорил шепотом, едва размыкая тонкие губы, зажатые в тонкую неприветливую линию — вся его охотничья сущность сгустилась у нефтяно-темного входа в коридоры тюрьмы.       — Все это время? — брови Лиги дрогнули, образовав изумленные изгибы, однако ее лицо, прижатое щекой к успокаивающе-холодящему прикладу винтовки осталось беспристрастным. — Как…       Сердце, до того замедлив ритм, ухнуло где-то в горле.       Их было пятеро: рослые и крупные, американские маргиналы в грязных потертых пыльно-голубых робах. Разные на наружность, они, однако, были для Лиги неразличимы — тихая, но смертоносная, как обратный отсчет бомбы, угроза.       Один из выживших — латинос с темными злыми глазами, диковатым видом и маленьким, почти игрушечным, и оттого словно затаённым револьвером, — по-хозяйски шагнул вперёд, обращаясь к Дэрилу.       Лига предупредительно взвела затвор — щелчок эхом раскатился по тамбуру.       — Эй, спокойно, леди, — сказал он, насмешливо подняв руки.       Латышка поджала губы, крепче сжав винтовку, но ничего не сказала. Видит Бог, она могла сделать из него решето без зазрения совести, несмотря на свой непритязательный и даже обманчивый в современном мире внешний вид.       — Назад, — зашипела девушка змеей, слегка качнув прицелом в сторону других заключенных, которые практически подперли кое-где окровавленную стену. Диксон уже держал его на прицеле, поэтому латышка сместила свое внимание на остальных мужчин, вынудив их поднять руки над головой, как будто на допросе.       Завязалась напряженная беседа — сначала только с участием Дэрила, а после уже вместе с Риком и Ти-Догом. Большинство из сказанного в разных темпе, акцентах и интонации ускользнуло от внимания Лиги, но едва ли она озадачилась этим, выполняя свою негласно основную работу — следить за тем, чтобы никто из этих сомнительных личностей не подал ни одного подозрительного физического или вербального сигналов.       Напряжение, натянутое тугим невидимым канатом, мучительно-медленно ослабевало.       Первым оружие примирительно опустил Рик, и за ним безмолвно последовали Гленн и Ти-Дог — не убрали, но сняли с прицела.       Лига по привычке бросила короткий взгляд из-за прижатого к щеке приклада на по-прежнему сверхбдительного Дэрила, словно одним только жестом хотела удостовериться, верным ли это было решением. К Диксону можно было относиться чертовски по-разному, но пренебрегать его блестящей, практически нечеловеческой интуицией было бы вопиюще неразумным упущением.       Арбалет лишь слегка скользнул по зажатому, сгорбленному плечу мужчины, останавливаясь ближе к подмышечной впадине, и натянутые невидимыми нитями жилы на его руке, как бы вторя, едва-едва расслабились.       Лига, казалось впервые за все время, что провела в тамбуре блока, вздохнула глубоко и шумно, зеркаля движение охотника. Внутреннее позволение на ослабление натяжения резонировало только тогда, когда было обоюдным внутри их группы, но латышка, проведя с Диксоном куда больше времени чем с остальными еще в дороге, невольно сверялась с ним.       — Лига, — Рик поймал ее за предплечье, касаясь непритязательно, до того, как девушка рисковала исчезнуть и затаиться в стихшем блоке: голос негромкий, надломленный, уставший, но по-прежнему вынуждающий вслушиваться. — Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Хершелем пока мы будем во дворе с ними. Сможешь?       Граймс кивнул в сторону столпившихся между собой заключенных.       Латышка проследила за его взглядом цепко, вникая не просто в слова, смысл которых, к счастью, уже знала, а в их подтекст… как невольный заговорщик. Это осознание пекло где-то висках, но Лига не собиралась поддаваться мелочным сомнениям, которые теперь были непозволительной роскошью.       — Если он превратится… сделай то, что нужно. Не сомневайся. Как здесь, — мужчина был так близко, что она ощущала нервный жар, исходящий от его кожи. Он глядел то на нее, то в пол, сосредоточенный как перед прыжком с края. Слова скребли нутро, вырывались скомкано, неохотно.       — Jā, — девушка кивнула твердо, но позволила себе дрогнуть внутри. — Сделаю. Как надо.       Провожая мужчин с заключенными во двор тюрьмы, Лига осознавала больше, чем была готова признать: она была обязана необходимостью… даже если бы дрогнула не единожды.