Их личный спин-аут

      Розалин начинает подумывать о том, чтобы впервые сходить в церковь. Или пожертвовать крупную сумму на благотворительность. В конце концов, посидеть час на жёсткой скамейке или отдать пару тысяч фунтов кажется ничем перед скоростью, с которой её жизнь катится чёрт пойми куда.       В переговорной так же, как и в другие дни, работает кондиционер. Вот только теперь он не спасает ни от духоты, ни от морального разложения. В комнате начинает пованивать отчаянием. Пластиковые орхидеи на столе кажутся похоронными, а Саманта Риз и представитель спонсора как раз одеты в чёрное. Просто чудесные совпадения. Как жаль, что чудеса ограничиваются только этим.       — Взгляните, — с довольством кота, заполучившего сливки, объявляет мистер Клайберн, указывая на график. — За последние несколько часов вовлечённость выросла на 70 процентов. Хештег #GeorgeAndHisGingerBeasty обогнал по популярности отчёты о последнем Гран-При.       Роуз изнутри закусывает губу.       График ломаной линией с каждым часом идёт выше. Её пульс — всё ниже. Приближая к ледяному пандемониуму и бешенству.       — Общественность вынесла свой вердикт, — продолжает Клайберн, бросая взгляд на Джорджа и только потом — на сидящую в противоположном конце комнаты Розалин. — Они хотят эту романтическую историю. И мы дадим им её.       Градус несправедливости и бреда достигает точки кипения. Смешок Роуз свистит, как нагретый старый чайник.       — Прекрасная идея. Давайте ещё добавим в сюжет незапланированную беременность и свадьбу в Вегасе. Публике и это понравится, я уверена. Или, может, сразу оформим рекламный контракт с производителем обручальных колец? Я уверена, у «Мерседес» найдётся на примете пара брендов.       Никто не реагирует на её выпад. По крайней мере, словесно. В сторону Джорджа Расселла и представителя спонсора — она не смотрит. Там — красная зона опасности. Можно ослепнуть, оглохнуть или просто превратить свою жизнь в сущий кошмар. С Розалин уже хватит этой радиации.       — С юридической точки зрения, это оптимальный путь, — подаёт голос Саманта Риз, сидящая возле Роуз, но не обращающая на неё никакого внимания. — Он снимает все риски, связанные с предыдущим инцидентом. Романтический контекст полностью нейтрализует любые негативные трактовки.       Розалин всем корпусом поворачивается к Саманте, улыбаясь едко. Так, что было бы впору расщепить кашемировую кофту этой великовозрастной дуры.       — Рада слышать. А с точки зрения здравого смысла? Или мы теперь настолько отчаялись, что готовы строить пиар-стратегию на фотографии, сделанной в тот момент, когда я чуть не сломала себе шею?       — Мисс Харт, — выделяя её фамилию опасно низким голосом, обращает на себя внимание Клайберн. — Хочу напомнить, что в стенах этого здания вы либо играете по заведённым правилам, либо ищете себе другую площадку. Вне игры — вы никто. Ваш выбор.       Вся кавалькада гнева, усталости и раздражения Роуз сталкивается с холодным взглядом мистера Клайберна. Она ощущает себя псиной, которую за поводок из-за некрасивого поведения одёргивает хозяин. И самым противным становится осознание того, что он п.р.а.в. Розалин ничего из себя не представляет без работы. Без его компании. Без выстроенной башни.       Она сжимает губы в тонкую линию.       — Вот и славно, — кивает Клайберн, считывая её молчание как согласие. — Джордж? Ваше мнение?       Розалин не хочет не может видеть Расселла. Но ставит все имеющиеся фишки на то, что его рыцарство никуда не делось. Не за одну ночь. Каково будет Клайберну услышать «нет»?       — Я не против, — раздаётся с другой стороны комнаты.       Но она слышит только сокрушительный аккорд своего проигрыша. Ставка не сыграла. Крупье сметает фишки со стола.       Розалин — банкрот.       Голова резко поворачивается в сторону Джорджа Расселла. Но он не смотрит на неё. Опять.              — Как трогательно. Прямо за душу берёт, — почти выплёвывает Роуз. — Всего несколько часов назад, мистер Расселл, вы с таким пафосом говорили о «правде» и о «единственно правильном пути». Вы смотрели на меня свысока, как на циничное чудовище, когда я предлагала такую отвратительную, на ваш взгляд, ложь. А теперь... теперь, когда ложь пришла в виде красивой обёртки и удобной для вас версии, вы вдруг не против?       Она откидывается на спинку, усмехаясь.       Её загнали в угол, но это не значит, что Роуз спрячет клыки.       — Интересно, что же изменилось? Ах, да. Раньше ложь была абстрактной и неприятной, а теперь у неё есть моё лицо. Расскажите, это более морально приемлемо? Или просто удобно?       Он н.а.к.о.н.е.ц переводит на неё взгляд. Медленно. Его пальцы, лежащие на столе, непроизвольно сжимаются в кулак.       — Вы ошибаетесь, мисс Харт. Я по-прежнему против вашей первоначальной стратегии. И эта фотография — не ваша тактика, а случившийся факт...       — ...Который вдруг стал удобным? — нагло перебивает Роуз, скептично поднимая брови. — Как интересно меняется моральный компас, когда он начинает указывать в сторону выгоды. Практично. Поздравляю, вы усвоили урок. Добро пожаловать в клуб циников.       Она смотрит на него, не моргая. Ищет брешь в маске спокойствия и в конце концов напарывается на чужое ощутимое раздражение.       Между бровей Расселла залегают тени.       — Я не присоединяюсь ни к каким клубам. Я принимаю решение. Неудобное, неприятное, но необходимое, — разъясняет, продавливая каждую букву своей новой повестки. — И в отличие от некоторых, я не получаю удовольствия от собственного цинизма.       Расселл не просто контратакует — он парирует, уходя от её укола и тут же отвечает своим. Играет так чисто и одновременно так грязно, что у Розалин не остаётся слов. Только чувство, как он уже второй раз пробивает её защиту, попадая под толстый слой лат, с такой лёгкостью, будто всю жизнь вместо чёртовых гонок учился фехтованию. И это раздражает.       До ужаса р.а.з.д.р.а.ж.а.е.т.       — Мисс Харт, мистер Расселл, — Клайберн стучит ручкой по столу. — Обсуждение окончено. Решение принято.       Впереди — только несколько недель или, господи, месяцев смутной перспективы играть влюблённую идиотку. Быть «рыжей бестией гонщика Формулы-1», как её прозвала часть интернета.       Розалин прожигает взглядом Джорджа Расселла, желая испепелить. Стереть с лица земли весь его образ, историю, карьеру и машину, на которой он задел её в тот злополучный день. Отрезать себя от этой навяз(чивой)анной роли. Просто заново проснуться в тот вечер и не выходить из квартиры.       — Я на перерыв, — хрипло сообщает Роуз, отодвигая стул, который с грохотом бьётся о стену. И хотя за столом уже наступает второй раунд стратегического планирования, Клайберн кратко кивает.       Прекрасно зная, что она не курит.

ххх

      Свежий холодный воздух играет с её рыжими волосами.       Сигарету одалживает неизвестный прохожий.       Помимо безысходности, на языке теперь оседает вкус пепла. И это совершенно не помогает.

ххх

      Розалин возвращается в квартиру. Поздно.       Захлопывает дверь автоматически. Идёт на кухню со свинцовой головой набрать воды — тоже автоматически. Её оболочка пуста. Душу давно продали, моральные принципы выжгли с детства, а кучка негативных эмоций осталась в переговорной. По крайней мере, ей хочется в это верить.       Холодный свет ламп вспыхивает, как только Роуз появляется на границе с кухней. Вокруг — идеальная чистота. Выверенный декор. Помытые и полезные яблоки на фруктовой тарелке.       Одним словом, её любимые, привычные декорации.       Розалин открывает дверцу шкафчика, вытаскивая стакан. Наполняет холодной водой, но не пьёт. Просто сжимает.       Дышит глубоко.       Из маленькой могилы прошлого так некстати восстают ощущения: холодное стекло автомобиля, упирающееся в щёку, и сладкий запах женских духов. Ей наверняка лет семь, не больше. Она прилипает к окну, высматривая в густой синеве сумерек спину матери. Желает увидеть, как та обернётся.       Помашет рукой. Или улыбнётся.       Но этого снова не происходит.       «Не надо за мной смотреть, Розалин. И не плачь. Это бесполезно. Никто не придёт, пока я не решу вернуться. Ты должна научиться только одному — контролю. Контролируй свои слёзы. Контролируй свои ожидания. Контролируй ситуацию, иначе ситуация сломает тебя. Всё остальное — слабость. Ты меня поняла?»                    Стакан выскальзывает из руки, с грохотом разбиваясь о мрамор раковины. Осколки разлетаются в стороны. Розалин смотрит на этот хаос, на свои влажные окоченевшие пальцы, но видит только одно: слабость.       Ту самую, которую мать, как сорняк, выводила с детства. И ту самую, которую она сегодня выставила на всеобщее обозрение.       Перед Клайберном, Риз и Расселлом.       «Контролируй ситуацию. Всегда контролируй.»       Роуз переводит взгляд на гостиную. Прошедшие минуты спокойствия трескаются под напором выворачивающихся наружу эмоций. Грудную клетку жжёт истерикой. Розалин чувствует ничтожность. Розалин снова чувствует себя той потерянной девочкой за закрытыми дверьми машины, которая ничего не может сделать или сказать. Снова. И её т.р.я.с.ё.т от этого состояния.       Она рывком скидывает со столешницы вазу с фруктами. Те отлетают. Металл звенит, ударяясь о пол.       Но на этом всё не заканчивается.       Потому что Роуз пересекает Рубикон. Потому что дальше разбивается коллекция фарфора. Падает книжная полка. Рвутся бумаги. Розалин крушит всё, что попадается на глаза. Её идеальные декорации, её выстроенный мир, который обратился против неё же, разлетается по кусочку.       По её прихоти. По её желанию и праву.       И она не останавливается. Не замечает времени, боли от впившегося в кожу осколка стеклянного стола или крови, стекающей по кисти. Не замечает даже стука в входную дверь.       — Роуз! — кричит Бьянка. — Роуз, я знаю, что ты там! Открой! Я видела эти ужасные фото в таблоидах!       Розалин замирает посреди н.а.с.т.о.я.щ.е.г.о хаоса. Дышит загнанным зверем. Тело пробивает дрожь.       Её крепость разрушена. Впору поднять белый флаг.       Вот только это не акт отчаяния. Это — контролируемый порыв. Окружающий мир не сломает её, если о.н.а сломает его первой.       — Розалин, я не уйду! Открой, ради всего святого!              Раздаётся лёгкий толчок. И скрип двери, которую, судя по всему, Роуз так и не заперла на замок. Бьянка заходит и замирает на пороге. Её глаза, обычно мечтательные и мягкие, округляются от ужаса.       — О, боже... — выдыхает Бьянка, зажимая ладонью рот. — Роуз... что... что тут случилось?