epiphania

Дом пресловутого пана Потоцки стоял на одной из центральных улиц города К., в котором располагался и одноименный университет, успевший за последние два десятка лет приобрести прекрасную репутацию. Явившись по адресу из письма хозяина каменного циста, Очи и Бадени выяснили, что здесь давно никто не живет, а дом входит в городское владение и сдается в аренду за весьма скромную плату. Тут имелось все, нужное для комфортной жизни: спальня, столовая, кабинет и кухня с добротно сложенной печкой. Дымоход хитро проходил так, что по зиме отапливал не только первый, но и второй этаж. Само строение был небольшим. Это пришлось весьма кстати, учитывая, что зрение окончательно оставило Бадени, и теперь без прикосновения Очи он был слеп как церковная мышь. Соседи быстро привыкли к странной паре родственных душ и полюбили Очи за доброту, а Бадени скорее терпели, потому что очень уж Очи им нравился, и всегда помогали слепцу, если никого не было рядом. То, что они с Очи держались за руки на людях, никого не удивляло, ведь местные отлично знали, что иначе Бадени видеть не способен. Секрет был в том, что Бадени быстро изучил все необходимые в быту маршруты и уже через месяц научился ориентироваться в городе не хуже зрячего: помнил, сколько шагов до бакалейной лавки, как пройти оттуда к аптекарю, где разыскать цирюльника и в какую сторону повернуть, чтобы дойти до церкви. С помощью прекрасной памяти и трости он легко ориентировался на знакомых улицах даже без посторонней помощи. Но, когда Очи протягивал руку, чтобы переплести их пальцы, никогда его не отталкивал. Хоть Бадени быстро и крайне охотно приняли учителем в школу для сирот и детей малоимущих, по сути работать ему было не обязательно, ведь книги Очи пользовались спросом, и десять процентов на каждого исправно их кормили. Трактат Бадени «О связи земной и небесной» так же был издан и нашел свое место в библиотеках монастырей и университетов как первый подобный труд, автор которого сам имел родственную душу и доподлинно знал, о чем говорит. — Теперь любой дурак может писать книги и печатать их в ужасающих масштабах! — частенько ворчал Бадени. — Куда катится мир? — И еще больше простолюдинов могут эти книги читать, — поддакивал Очи. — Благодаря вам. — Поверить не могу, что принимаю участие в этом безумии. Очи целовал костяшки его пальцев, и мир Бадени зажигался красками от каждого его прикосновения. Их жизнь протекала безмятежно, словно в извинение за годы скитаний, в которых прошла молодость. Отец Демиан, приставленный к ним Антонием, оказался добродетельным и тихим человеком, Бадени бы никогда и не заподозрил, что в юности он был инквизитором. Когда он зашел к ним впервые, то удивился тому, что они выбрали для жизни именно этот дом. — Вы не знали? Прежде тут жил пан Потоцки со своим приемным сыном, Рафалом, но после того, как тот умер, Потоцки и сам зачах и вскоре отдал Богу душу. У него не было иной семьи, потому вскоре дом поступил в городское владение и был сдан в аренду. Но никто не оставался здесь надолго из-за дурной славы сего места. — Откуда же пошла дурная слава? — Людей отпугивало то, что здесь жили казненные еретики. Очи с возрастом не утратил любознательности, поэтому он без конца расспрашивал Демиана обо всем подряд, как будто совсем не устал после долгого путешествия. Когда весь скарб, что они накопили за годы, проведенные в республике В., погрузили на повозку, и та тронулась в путь, Бадени громогласно поклялся, что, куда бы они ни приехали в итоге, это станет местом, где он будет доживать свои дни, ибо его старые кости больше не выдержат дорожной сырости, а худой зад — тряски колес. На том и порешили. По дороге их настигло послание от Иоланты, в котором она сообщала, что воссоединилась с отцом, что неустанно искал ее все эти годы, и они даже сумели примириться. Однако вскоре пан Новак тяжело заболел и тихо скончался на руках любимой дочери. Признаться, несмотря на сочувствие горю Иоланты, Бадени эта новость принесла только облегчение. — Пан Потоцки был весьма уважаемым ученым мужем, и в молодости обладал определенной известностью в кругу астрономов и математиков. У него также был друг по имени Хуберт, крайне неосторожный в своих высказываниях относительно доктрин Церкви. В итоге их совместное исследование было изъято и признано еретическим. Хуберт взял вину на себя и понес наказание. Доказать толком ничего не удалось, ведь все материалы исследования исчезли, да так и не были найдены. Даже под пытками Хуберт не признался в том, где их спрятал. Очи внимательно записывал каждое слово отца Демиана, который иногда прерывал свой рассказ долгими вздохами и паузами. Вероятно, события, которые он описывал, являли для него юдоль скорби. Ведь сейчас, когда книга Очи была издана, и заложенные в ней идеи понемногу сеяли в умах людей мысли, что Земля и Небо едины, в догадке о движении Земли никто бы не углядел ничего противоречащего Святому Писанию. — А что же случилось с паном Хубертом дальше? — поторопил рассказ Очи, обмакнув перо в чернила. — Он раскаялся, и его отправили на каторгу, но спустя годы, отведенные под наказание, он был все еще жив. Пан Потоцки, вынужденный отказаться от академической карьеры, к тому времени стал учителем. Он принял в свой дом бывшего соратника, наказав приемному сыну, Рафалу, помогать ему, — отец Демиан снова вздохнул. — Но Хуберт не раскаялся. Более того: он втянул в свои еретические исследования бедного мальчика! — Так уж и втянул? — с сомнением спросил Бадени, отрываясь от книги, которую читал, пользуясь тем, что Очи сидит смирно и занят беседой. — Из того, что вы говорили прежде, выходило, что этот Рафал был исключительно одаренным ребенком. — Это так, но разве может двенадцатилетний отрок мыслить здраво? — Порой этого не могут делать даже умудренные сединами мужи, — хмыкнул Бадени. — Итак, мальчик стал сообщником Хуберта, — Очи сделал несколько отметок скорописью и вернулся к разговору: — Но может ли быть, что тот раскрыл ему местонахождение спрятанных документов? — Должно быть, так оно и случилось. Потому что после того, как Хуберт был повторно обвинен и казнен, пан Потоцки признался, что нашел в комнате Рафала расчеты, которые тот никак не мог сделать, опираясь лишь на собственный разум и ортодоксальные теории. Очи поднял глаза от бумаги и с надеждой взглянул на отца Демиана: — Но вы же не пытали ребенка? Какой человек станет делать такое? Отец Демиан опустил глаза на свои руки с распухшими от времени суставами. Пальцы сжимались и разжимались, то натягивая, то собирая тревожными складками тонкую как пергамент кожу, усыпанную бурыми старческими пятнами. Видно было, что воспоминания о юном еретике терзают его совесть даже спустя столько лет. — Рафала бы простили, раскайся он и отступи, но он порвал свое помилование прямо перед епископом и заявил, что верит в гелиоцентризм. По протоколу мы с господином Новаком должны были перейти к дознанию, но Рафал отравил себя. Он не страдал. В ту ночь мы сожгли на костре труп. Бадени переглянулся с Очи и мог поспорить, что их обоих сейчас посетила одна и та же мысль: поймай их тогда — у сарая, или у церкви, или на дороге, или у моста — они бы не смогли уцелеть. Их бы пытали и казнили, а тела сожгли. Поскольку Бадени умел терпеть пытки, для того, чтобы разговорить его, использовали бы Очи. От одной мысли о том, что его возлюбленного, драгоценную половину его души, мучили бы у него на глазах, а он бы ничего не мог бы сделать, чтобы это прекратить, в горле встал ком. — Тогда я начал сомневаться, — вдруг признался отец Демиан, — в том, что наши действия, такие жестокие и бескомпромиссные, действительно несут благо. Надеюсь, вам никогда не придется сообщать родителю весть о том, что его дитя, хоть и не родное по крови, приняло смерть. Отец Демиан прервался на короткую молитву и, успокоив душу, продолжил: — Пан Потоцки прожил еще три года, покуда его не забрала болезнь. Я навещал его иногда и видел, что он стареет все быстрее. Он перестал преподавать и в скорости слег. Он был хорошим человеком, упокой Господь его душу, и наверняка сейчас в Раю. — И что же было дальше? — спросил Очи. — Дом сдавали в аренду... — Нет-нет, простите! Я не так выразился. Что было дальше с вами? Как так вышло, что теперь вы наставляете паству вместо того, чтобы искать ересь? Поверх книги Бадени наблюдал за тем, как лицо отца Демиана вытягивается в удивлении. Он, должно быть, не ожидал, что незнакомец, бывший еретик, проявит к нему участие, но таков уж был Очи. — Честно сказать, дальше были вы. — Тут Бадени даже книгу отложил, изумленно прислушиваясь к каждому слову. — Той ночью Новак ворвался в инквизиторий и заявил, что следует срочно брать солдат и ехать, потому как два еретика собираются бежать, и их непременно следует поймать. Я как должностное лицо поехал с ним, но из повозки не выходил: драться я не обучен, так что толку в бою от меня никакого. Но я видел то, как неистово сражались вы, пан Очи, словно сам архангел Михаил вел вашу руку. И как преобразились ваши глаза, пан Бадени. И в тот момент сомнения мои достигли апогея. Знаю, я поступил малодушно, но все, что я мог сделать тогда, — покинуть ряды инквизиторов и молиться о том, чтобы Господь наставил меня на путь истинный. Поговорив еще немного, они распрощались с отцом Демианом, договорившись встретиться вновь на воскресной службе. — Как думаете, те документы, что оставил после себя Хуберт... — Именно так, — кивнул Бадени. — Они и лежали в каменном цисте, о котором ты мне рассказал при первой нашей встрече. А письмо с той глупой пометкой о десяти процентах пану Потоцки, что так въелось тебе в память, написал, должно быть, этот мальчик, Рафал. — И вот, мы снова здесь, в доме, где жили люди, которые впервые поняли, что Земля движется... Очи замер, будто прислушиваясь к каменным стенам, ожидая, что они заговорят с ним голосами давно умерших людей. Бадени попытался представить, каковы были эти люди: Потоцки, смирившийся с тем, что ради спокойной жизни следует расстаться со своими стремлениями; Хуберт, бескомпромиссно шедший вперед сквозь любые преграды; и Рафал, двенадцатилетний юноша, для которого жизнь, наполненная ложью оказалась горше чаши с ядом. Все они ушли безвозвратно. — И теперь не осталось никого, кроме терзаемого муками совести священника, кто бы помнил об их существовании. — Вот тут вы ошибаетесь, — Очи поднял перо будто указующий перст и ткнул им сперва в себя, потом в Бадени, а потом и в свой блокнот. — Пусть я так и не стал вам ровней в учености и науках, но моя сила в ином. Я могу запечатлеть их историю, и она будет жить, пока люди читают мои книги. И кто знает, может быть, однажды найдется кто-нибудь достаточно любопытный, чтобы отправиться на поиски каменного циста, спрятанного в глухом лесу. — Кстати, — вспомнил Бадени, — почему бы не исполнить то, о чем ты когда-то говорил? Заодно навестим нашего доброго друга. Если этот святоша еще не помер, конечно. — Вы имеете ввиду... — Да. Положим твою книгу к другим трудам еретиков. Ту, что с истинным текстом, нетронутую помарками Антония. Настоящую историю «О движении Земли». — Хорошо. На том и порешили. В конце концов, до деревни, откуда началось их путешествие, отсюда было меньше дня пути.