Маугликс: Девятый

вчера шёл первый снег — летяга, нуура И, наверное, только с конца зимы, когда мама пришла в норму, во всей семье стало всё хорошо. Хенджин ходил в школу без страха и тревоги, миссис Хван проводила время дома или на прогулках, Девятый сидел в своей комнате или ужинал со всеми на кухне, пребывая в молчании. Неизвестно: то ли Хенджин привык к этой жизни, то ли женщина своим поведением успокоила ребёнка, но Хван перестал печься о Девятом так сильно, как делал это ранее. Перестал заглядывать после школы, перестал проверять утром или перед сном. Лишь помогал купаться да бросал на него краткие взгляды на ужинах. Если ребёнок здесь, значит, с ним всё хорошо. Каждый раз, как он приходил со школы, в доме было убрано и чисто. Ужины стали проходить спокойно, поездки в магазин, в целом, тоже. Только вот шёл уже второй месяц жизни ребёнка в этом доме, а он был всё таким же: молчаливым, зашуганным, серьёзным и пустым. Вероятно, будь Хенджин всевидящим и всезнающим ― понял бы эту причину немного раньше. Ему бы не пришлось ждать, пока кто-нибудь объяснит причину такого поведения Девятого. Но, увы, пока Хван остаётся обычным школьником и в принципе человеком ― в доме, по его мнению, остаётся тишь да гладь. Но, конечно, в первое время он занимался с ребёнком: старался говорить с ним, чем-то развлекать, куда-то водить. Тот лишь плёлся молчаливым снеговиком, смотрящим на всё широко открытыми глазами. Однажды Хенджин решил сводить Девятого на каток. Там он, конечно, сначала смеялся от души, но потом, словно мамка, трясся над хрупким телом, испачканным в снегу. В тот день ребёнок надел коньки не впервые, ведь Десятый водил его на замёрзшее озеро. Проблема была в другом: большое количество людей, коньки, что были более удобные, новые, чистые; и закрытое пространство с ещё бо́льшим количеством человек за ограждением. Этот поход на каток сильно отличался от того, что был с Десятым. Он ехал по льду, неряшливо расставляя ноги и крепко сжимая куртку Хенджина, словно парень являлся каким-то спасителем или самим Господом Богом, в коего немного верил Хенджин и перестал верить Девятый: сколько бы молитв он не произносил, сидя на коленях ― жить лучше их многодетная семья не стала. Маугли чувствовал, как тряслись ноги, как болели пальцы от сжатия чужой куртки, но расслабиться совсем не мог: мимо проезжали красивые люди. Они громко смеялись, что-то говорили и необычайно превосходно катались, словно спортсмены, которых Девятый видел лишь в газетах. И всего этого было так много, всё было настолько красиво, что ребёнок просто не мог увезти взора и сосредоточиться. Он по-прежнему не переставал думать о том, что его детям тут точно понравилось бы. Что они катались бы все вместе, что смеялись бы, падали, поднимались и просто отдыхали в тёплой одежде и красивых коньках. Его мозг был просто заполнен всеми этими мыслями и чувствами, из-за чего ребёнок ни на секунду не мог расслабиться и отпустить дутую куртку Хенджина. В один момент он даже не заметил, как они подъехали к бортикам и остановились. Точнее, Дракон остановился, а Девятый с силой врезался боком в ограждение. ― Ты в порядке? ― испуганно смотрит Хенджин, чуть склоняясь и видя, как Девятый тихо шипит, жмурясь. Быстро придя в себя, ребёнок неловко отстраняется от парня и, подняв голову, осторожно кивает, сглатывая. Эта боль не такая сильная, однако неприятная. Потереть бок или приложить к тому ладонь хочется, но он не смеет говорить о хотя бы минимальных подобных желаниях: его и так привели в такое прекрасное место, дали невероятной красоты коньки, так ещё и возятся, как с малым ребёнком. Естественно, он не будет говорить, что ему что-то и где-то не так. ― Я так понимаю, ты никогда не катался? ― развернувшись спиной к ограждению, Хенджин опирается о бортики локтями и смотрит на всех катающихся. Девятый, продолжая стоять боком к ограждению и не смея двигаться, медленно поднимает голову и молча смотрит на парня. Он умеет. Он катался. Он был лучше Десятого. Он даже обгонял его. Дракон специально спросил это? Чтобы выставить себя самым умелым? Чтобы похвастаться? Нахмурившись и опустив взгляд, Девятый тихо фыркает себе под нос, мол, нашёлся тут, умник. Он не хочет говорить с Драконом о том, что он всё умеет, просто показывать всё это ему неловко и дискомфортно, иначе ― Девятый уверен ― Дракон потащит его прямо в середину катка и заставит кататься и демонстрировать свои умения. Ребёнок даже не знает, что такое низкая самооценка или высокая самооценка. Он даже слова «самооценка» не знает. Но сейчас просто не хочет, чтобы столько глаз таращились на него ― из-за этого он обязательно упадёт и все начнут смеяться. Но Бог уж с этими людьми ― Дракон начнёт смеяться. Он уважает Дракона, боится его, а тут его главный чуть ли не кумир будет смеяться над ним? Ну уж нет. Не бывать такому. Хенджин, понимая, что ответа нет, неторопливо поворачивает голову к ребёнку и, видя, что тот стоит с опущенной головой, вздыхает. Снова молчит. Снова игнорирует. Хван ведь хотел завязать обычный диалог. Хотел послушать хоть что-то от Девятого. Может, научил бы кататься, а может, послушал бы о прошлом, где кататься он умел, но просто забыл, как это делается. Со временем Хенджин перестал остро реагировать на подобные молчаливые ответы. Точнее ― «неответы». Нет, так нет. Больше энергии сохранится. Стоя и широко улыбаясь, Хван просто смотрит на катающихся детей и не может нарадоваться тому, что их город вернулся к жизни. Что люди вылезли из домов, а заведения начали понемногу возвращаться в привычный рабочий ритм. Он видит эти развешенные повсюду гирлянды, видит улыбки и как у всех идёт пар изо рта, как родители стоят за бортиком и пьют кофе. Он любит подобный шум, который для него является самым настоящим расслаблением. ― Ты не голоден? ― чуть склоняется вбок, хотя взгляда от людей не уводит. Девятый мог и даже хотел продолжать злиться на Дракона, но, только услышав упоминание еды, тут же поднимает голову и широко раскрывает глаза, смотря с восторгом и ожиданием. Хенджин, медленно переведя на него взгляд, видит эти голодные глаза и улыбается ещё шире, из-за чего его собственные превращаются в полумесяцы, а изо рта начинает выходить пар с каждым смешком или вдохом. Ребёнок снова концентрируется на этой улыбке. Дракон не кажется хвастливым или злым, когда улыбается так красиво и широко. Его глаза такие узкие и добрые, а сам он громкий и яркий. На такого тяжело обижаться. Домой шли почти в ночи. Катались или пытались кататься слишком долго, потом стояли в очереди, чтобы сдать коньки, потом шли в кафе, а затем кушали. Всё это было в молчании, либо же приправлялось какими-то рассуждениями или вопросами Хенджина или посторонним шумом, что царил вокруг. Ребёнок по-прежнему молчал и лишь старался не отходить от волшебного дракона, который знал очень многое, с которым не страшно нигде. ― Ты не замёрз? Медленно шагая по заснеженному тротуару, Хенджин, держа руки в карманах, смотрит по сторонам, подмечая каждую красивую деталь, что проявлялась в ночи: слабо-идущий снег, который было видно лишь под светом уличного фонаря; гирляндные шторы на окнах многих домов; слепленные снеговики, кои были украшены в каждом дворе по-разному; заснеженные машины, выглядящие, словно муравьиный рой, идущий в ряд, где все выглядели, как один; белоснежная дорога с сугробами по бокам, тёмное небо, заснеженные крыши и всё те же гирлянды на их карнизах. ― Не, ― вдруг слышится тихое из-под шарфа. Хенджин, опустив голову, смотрит на спрятавшегося котёнка, что зарывается в шарф по самый нос; голову и брови накрывает шапка, и торчат только глаза. Он усмехается, кивая.

***

Но, к чьему-то счастью и к чьему-то сожалению, ребята были вместе не всегда: Хенджин всё же продолжал ходить в школу, а ребёнок ― оставаться дома с мамой. Хенджин, ходящий в школу вот уже месяц после окончания каникул, свято верил, что в их доме всё хорошо, пока его там нет, ведь по приходе всё оно так и было. Правда, так не думал ребёнок, а миссис Хван вообще не понимала, кто должен быть в порядке и почему. У них всегда всё в порядке. В какие-то моменты её голову всё же одолевали неприятные мысли, кои никто не мог контролировать. И стало это случаться именно тогда, когда Хенджин уходил в школу. Не каждый день, конечно, но было бы славно, не будь их вообще. В момент, когда у неё с кухни пропала её любимая миска для замешивания теста, женщина очень расстроилась. И ребёнок расстроился. ― Где моя миска?! С этими словами она влетает в его комнату вся разъярённая, лохматая и перепачканная то ли мукой, то ли пылью. Девятый, сидящий на своей кровати и собирающий новые пазлы ― их ему купили совсем недавно ― быстро поворачивает голову и, дёрнувшись, собирается уже бежать под кровать или хотя бы куда-нибудь. Главное ― подальше от тёти. ― Нет! ― лишь кричит женщина, тут же хватая парня за воротник свитера и начиная тащить к себе. ― Ты её украл! Это ты! ― Девятый с грохотом валится на пол, а женщина, не медля, начинает бить его полотенцем по всему, по чему только попадает, при этом крича: ― Верни мою миску! Верни! Ты ― вор! Ты ― бездомное непослушное животное! Ребёнок лежит в шоке, прикрывая голову, и думает: точно ли он не брал эту миску? У него правда её нет? Может, взял случайно? Он не успевает придумать внятный ответ, потому что удары настолько сильные и крайне неприятные, что из-за них становится сложно даже думать. ― Я ещё раз спрашиваю, ― перестав хлестать Девятого, женщина присаживается на корточки и, взяв ребёнка за волосы, поворачивает к себе, ― где моя миска? Она словно рычит, чуть ли не плюясь, а он, напуганный до ужаса, просто смотрит на неё распахнутыми глазами, не имея сил ответить. Обычно он всегда молчит, но сейчас точно бы ответил, если бы она не смотрела так злобно и пронзительно, если бы не била и не кричала. Фыркнув и усмехнувшись в какой-то степени даже разочарованно, миссис Хван медленно поднимается на ноги, приказывая сделать это и ребёнку. Он, немного медля, всё же встаёт, боясь поднять на неё взгляд или даже выпрямиться: стоит сгорбленный и слегка склонённый набок, словно опасаясь, что ударят вновь. В этот же момент юноша чувствует непередаваемую боль в районе головы, а потом ощущает, как неосознанно наклоняется под чужим давлением. Женщина, ругаясь себе под нос, тащит Девятого на первый этаж, держа за волосы, на что тот лишь мычит и шипит, держась за руку тёти и стараясь уменьшить боль. Когда та заводит ребёнка на кухню и отпускает, она со всей силы отвешивает звонкий подзатыльник, из-за чего парень слегка пошатывается, слыша звон в ушах. Не понимая, за что ему сейчас прилетело и что вообще происходит, он, держась за затылок, медленно поднимает на неё голову и смотрит вопросительно. ― Говоришь, не брал?! ― кричит она на весь дом. ― Как же ты не брал, если её здесь нет! ― верещит женщина, начиная показательно переворачивать все тарелки и кастрюли, выкинутые с полок. Ребёнок стоит и просто не может даже открыть рта при виде кухни: всё в грязи, в еде, в разбитой и разбросанной посуде; сама тётя тоже выглядит не очень красиво: сейчас она не такая, какая обычно при Драконе. ― Снова молчишь?! ― вырывает из дум своим голосом, а затем начинает подходить к Девятому. ― Сейчас я тебе устрою и за воровство, и за молчание, ― бубнит себе под нос. Схватив парня за руку, она тащит того ближе к столу, а затем грубо дёргает вниз, из-за чего тот едва ли не падает. ― Убирай! Убирай всё это, раз не можешь следить за своими руками! Умеешь воровать ― так вылизывай здесь всё до блеска! Снова кричит, а затем с силой пихает его в спину, из-за чего Девятый падает на колени и тут же жмурится, стараясь, словно кот, отпрыгнуть от неприятного места. ― Сиди на месте! На месте ― среди разбитого стекла, что осталось и от тяжёлых тарелок, и от хрупких стаканов. Стоя на коленях и упираясь руками в пол, он смотрит на всё это валяющееся стекло и просто не может издать ни звука. Боль не адская, но всё равно малоприятная. С силой стискивая зубы, продолжает слушать недовольства от женщины: ― Я сказала тебе здесь всё собрать! ― выставив ногу, она пихает Девятого в бок, из-за чего парень валится, чувствуя, как что-то острое неприятно коснулось кожи. Лёжа среди всего этого бардака и продолжая слышать крики, он, медленно поднявшись, садится на колени, сглатывая и хмурясь. Осколки врезаются в чашечки, на его ладони они налипли и впились, затылок всё ещё ноет от удара, а волосы лезут в лицо из-за того, что их растрепали, выпутав из хвоста. Осторожно смахнув или вытащив прицепившиеся осколки со свитера, Девятый, вздохнув, снова опирается одной ладонью о пол. Чувствуя пронизывающую боль, второй рукой начинает сгребать валяющееся стекло. Ладонь уже выглядит так, словно на ней есть блестящее украшение, созданное из осколков, что прилипли к коже. Женщина, всё это время сидящая в кресле, криво улыбается, наблюдая за тем, как подросток ползает по её кухне на коленях и приводит в порядок то, что испортила она. Ей обидно за миску, а он не признаётся. Ей дорога эта посуда, а он вот так некрасиво поступил, так ещё и не сознался. В какой-то момент Девятый видит, что по полу начинают тащиться не только осколки, но и его кровь. Заострив на этом внимание, хмурится и, сев на колени, медленно поворачивает ладони к себе: красные от раздражения, изрезанные, усеянные осколками стекла. Всё стекло вокруг него почти собрано ― мирно лежит кучкой около колен. Он, решив, что дело сделано, решает собрать остатки со своих рук. И это явно не понравилось тёте. Завидев, что ребёнок перестал работать, она хмурится, а затем вскидывает брови, словно оскорбляясь, что её приказа ослушались. Медленно поднявшись с кресла, она берёт ремень Хенджина, что висел на спинке, а затем подходит к нему сзади. ― Ты, видимо, не только немой, не ещё и глухой? ― звучит усмешливое. Девятый, расширив глаза, медленно оборачивается и смотрит вверх. Не успев ничего понять, чувствует, как его спина начинает сильно гореть, пульсируя полосой боли. Тихо прикрикнув, снова валится на бок и, прикрыв руками лицо, прижимает колени к себе. Ремень бьёт всё сильнее, а бляшка стучит то по позвонкам, то пол коленям, то по локтям. Спасибо хоть голову защищает, иначе точно пробила бы. Нельзя считать миссис Хван плохой, это просто ребёнок непослушный. Это просто процесс воспитания. Ему просто не стоило брать миску. Ему стоило бы убрать всё до конца, а не сидеть и не ковыряться в своих ладонях. Замахиваясь всё сильнее, она с громким шлепком бьёт то по ягодицам, то по бёдрам, то по спине, а ребёнок уже не может это терпеть. Сначала он просто мычит, но, не выдержав, начинает плакать, жмурясь и чуть ли не задыхаясь. У него горят колени и ладони после стекла, у него болит затылок, которым он снова ударился, когда падал, стараясь защититься от ремня, а теперь у него горят руки, ноги, спина и бока. Он кричит, чуть ли не пищит, старается уползти, убежать, спрятаться. Ему нужно в комнату Дракона ― туда тётя не войдёт. Ему нужно, чтобы Дракон скорее вернулся со школы. Бляшка набивает синяки на его рёбрах, а кожаный «язычок» ремня бьётся о руки, отдавая острой болью. ― Будешь знать, как не слушаться и воровать! Пока Девятый лежит на полу и трясётся, всхлипывая и шмыгая носом, миссис Хван подходит к куче собранного стекла. Отведя ногу, она с силой пинает собранную ребёнком кучу, из-за чего осколки летят на Девятого. Ничего в руки и грудь не впивается, но, вероятно, если бы это было лицо и удар был бы сильнее, ребёнок остался бы без глаз или с некрасивыми шрамами, которые выдвинули бы собой веснушки. ― Надеюсь, ты понял, что шутить и играться со мной не нужно, ― поняв, что его больше никто не бьёт, ребёнок медленно открывает заплаканные глаза и видит возвышающуюся над ним женщину. ― Убирай, ― цедит и снова идёт к креслу. Ремень Девятому не понравился. Обычно Десятый носил его в качестве украшения, и Девятый просто мечтал, что когда он вырастет, тоже начнёт носить такой. Но теперь не мечтает. Теперь боится ремня, как своего врага. Как огня или оружия. Трясясь от боли и страха, словно осиновый лист, парень медленно поднимается на колени и начинает судорожно собирать стекло вокруг себя, иногда двигаясь в сторону, чтобы достать то, что закатилось под его тушку. Больно-не больно ― не важно. Ему нужно убрать всё это поскорее, чтобы просто убежать на второй этаж. Когда под строгим взглядом и частыми всхлипываниями вся эта процедура заканчивается, Девятый падает на пятую точку. Медленно отползает от кучи стекла и смотрит сначала на тётю, а затем на пол, оценивая, собрал ли всё до конца. ― Ещё раз украдешь что-то ― я оставлю тебя ночевать на улице без одежды, ― цедит она, а Девятый, даже не кивнув и не промычав, просто улетает на второй этаж. Он отказывается бежать в комнату Дракона, так как понимает, что весь перепачкан. Волшебник запретил портить что-то в его комнате, а на ребёнке сейчас и стекло, и кровь, и мука, и какая-то еда ― такое нести нельзя. Забежав в свою комнату и сев около шкафа, что был за кроватью, поджимает колени и трясётся, пытаясь прийти в себя. Дракон ― это же гора. Почему он не защитил его? Почему ещё не вернулся со школы? Почему не услышал, как Девятый плачет? Просидел так до самой ночи ― около шкафа, со слезами на глазах, с испугом, весь грязный и лохматый. Дракон стал реже заглядывать к нему, отчего не зашёл и сегодня. А сам ребёнок не пойдёт ему жаловаться ― Дракон скорее поверит своей маме, нежели ему. Всю ночь оттирался в ванной комнате: неуклюже, с мычаниями, шипениями, вздохами. Пару раз упал в ванне из-за скользкого дна, наполнить водой не смог, включить горячую воду ― тоже. Так и мылся: полностью обнажённый, сидел в пустой ванне на коленях, поливая на себя из душа ледяной водой и дрожа. Спасибо, Волшебник не услышал и не проснулся, иначе объяснить всё это было бы крайне тяжело. Той же ночью сидел на полу лишь в одном белье и вытаскивал осколки из свитера. Заглянув в корзину для белья и увидев, что там уже лежат вещи, неосторожно запихнул свитер, накрывая его уже имеющимися там вещами, чтобы ничего не заподозрили, а потом надел свитер с горлом и спортивные штаны, лежащие на полке «Ребёнок!». А затем ещё несколько часов просидел на полу около кровати, записывая в блокнот всё, что произошло за последние несколько дней. Не хотел жаловаться, не хотел, чтобы Десятый пришёл и отругал всех, кто обижал юношу. Просто делал так, как учили. Просто показывал, где и как живёт и, возможно, совсем чуть-чуть выговаривался. Не сказать, что утро его обрадовало. Дракон пусть и был дома, но это не приносило не единой капли радости и облегчения. А тётя стояла около стола и замешивала тесто в той самой красной миске, которую она вчера потеряла. ― Представляешь, ― смеётся, смотря на завтракающего сына, ― оставила у себя в комнате, а потом искала полдня. Она продолжает смеяться, Хенджин кивает с улыбкой, а Девятый не может двинуть даже рукой, чтобы взять ложку и поесть. Ему больно, ему неприятно, ему страшно. Благо Дракон не видел, что творится с его телом из-за свитера. Всё-то благо, но теперь тётя стала для Девятого чем-то вроде кошмарного сна, который появляется после ухода солнца в лице Дракона.

***

Спустя неделю после происшествия ребёнок узнал, что они с Драконом идут в какое-то кино. Точнее, Девятый знал, что такое кино, но он привык, что его смотрят, а не ходят. Как в кино можно ходить? Это же картинка. Она же в телевизоре. И узнал тогда, когда Дракон, придя со школы, забежал к нему и сообщил, чтобы Девятый начал собираться и одеваться, ведь сеанс скоро начнётся. Какой сеанс? Как одеваться? Что ему собирать? Сидя на кровати и хмурясь, смотрел на парня, как на умалишённого, а тот, словно ничего не видя и не понимая, улетел счастливый к себе в комнату. Ну, в любом случае, как бы странно всё это не было для ребёнка, уже спустя полчаса они были в торговом центре, покупая билеты. Девятый, стоя в этом большом здании, только и делал, что смотрел по сторонам, не в силах отвести взор. И красивые люди, и много еды, и какие-то карусели, и много стендов, и большие баннеры ― на всё это было просто невозможно не смотреть. Хенджин спрашивал у Девятого, что он хотел бы посмотреть, но ребёнок, будучи вообще неприученным ко всем этим фильмам и мультфильмам, не знал, что ответить. Поэтому Хенджин, вздохнув с улыбкой, решил взять выбор фильма на себя, а затем подвёл парня к кино-бару. Девятый вообще никогда не ел попкорн и не пил колу, но запах и красивая упаковка так сильно манили к себе, что он просто тыкал пальцем на самые сладкие попкорны, не имея понятия, каковы они на вкус. Как только Хенджин посадил Девятого в кресло и сел рядом, он сунул ведро со сладостью ребёнку в руки, а своё поставил себе на колени. Маугли, сидя среди большого количества кресел и видя этот до невероятности большой экран, кажется, забыл, как дышать: оно всё такое необычное, такое большое, красивое и интересное. И, как только погас свет, а на экране начался фильм, Девятый попал в свой, наверное, самый прекрасный сон. Там передавались чёткие яркие картинки и исходил чистый звук, выкрученный на высокую громкость. В зале было прохладно, но Дракон взял дополнительную кофту. Именно она сейчас грела хрупкое тело, пока ребёнок наслаждался наивкуснейшей сладостью, очень газированным вкусным напитком и просмотром фильма. На самом деле, в сегодняшнем дне Хенджину нравилось абсолютно всё: и быстро пройденные уроки, и общение с друзьями, и наступившие выходные, и мирная обстановка в доме, и времяпрепровождение с новым жителем в виде просмотра только вышедшего фильма. Расслабленно сидя в кресле и лениво поедая воздушную кукурузу, медленно поворачивает голову в сторону Девятого и просто не может не улыбнуться: при просмотре фильма большие глаза стали ещё больше, в них отражаются картинки, свет, цвета; губы влажные от сладости и от частого облизывания, скуловые кости уже не выступают так сильно, а сам взгляд и поведение ребёнка говорят только об одном ― ему хорошо. Глаза в интересе быстро метаются из стороны в сторону, стараясь уследить за каждым персонажем. Когда на экране появляется смешной момент, нога слегка потрясывается, а руки смело копаются в ведре со сладостью. Сам он скромно улыбается и восторженно смотрит, вскидывая брови. ― Нравится? ― Хенджин, улыбаясь, решает склониться к нему, не отрывая взгляда от экрана. ― Очень, ― тут же шепчет в ответ, не поворачиваясь к парню. Хван на это хмурится, но улыбаться не перестаёт. Значит, ребёнок молчит специально, значит, сдерживает себя. Ведь сейчас он, кажется, полностью отпустил свои мысли и вообще самого себя. Сейчас он пребывает в невероятном восторге и лёгкости. ― Я смотрел этот фильм на прошлой неделе, ― снова шепчет. ― Хочешь, расскажу, чем закончится? Хенджин усмехается, а затем видит, как ребёнок, перестав жевать, медленно поворачивает к нему голову и слегка хмурится. Из-за этого Хван улыбается ещё шире и, вскинув руки в примирительном жесте, отклоняется в сторону. С таким живым Девятым ему хорошо. Есть эмоции, есть даже слова и какие-то чувства. Сейчас можно понять, о чём он думает и что ему нравится. Когда они идут домой, Хенджин, снова засунув руки в карманы, с восхищением рассматривает звёздное небо, а Девятый плетётся сзади, пряча улыбку в шарфе и смотря вниз. ― Хочешь сходить ещё? ― Хван знает, каким будет ответ, но он хочет хоть как-то завязать разговор, раз сегодня ему дали на это разрешение. ― Там будет такой же фильм? ― подняв голову, ребёнок слегка морщится из-за попавшего на нос снега. ― Будет другой, ― Хенджин видит, как Девятый слегка хмурится и, отвернувшись, продолжает смотреть прямо. ― Но не менее интересный, ― тот быстро поднимает голову и мягко улыбается, хотя глаза загораются так сильно, что, кажется, в данный момент они готовы осветить весь этот город. Хенджин, усмехнувшись, поворачивает голову и продолжает идти домой, чувствуя себя просто невероятно хорошо. У него всё хорошо. Его жизнь, наконец-то, начала становиться хорошей. Идя уже по знакомой улице, Хван снова разглядывает ночную снежную округу, чувствуя неимоверное успокоение в душе. Он любит людей, но сейчас он безмерно рад лицезреть эту пустоту и слышать тишину, прерывающуюся только хрустом снега под четырьмя ногами. ― А… ― но всё-таки эту тишину решают прервать не только шаги. ― А когда мы ещё раз посмотрим фильм? ― Хенджин опускает голову, смотря с удивлением. Ребёнок впервые что-то спросил. Не удержал в себе. Не скомкал. ― Именно в кино можем сходить на следующей неделе, а… ― Это через сколько? ― перебивает, а Хван хмурится, улыбаясь. «Даже так умеет», ― усмехается сам себе. ― Через семь дней, ― видит, что взгляд Девятого быстро тускнеет, а уголки губ опускаются. Он снова опускает голову и шмыгает носом, вздыхая. ― Ты расстроился? ― Это долго, ― буркает недовольно. ― Но не обязательно ждать так долго, ― ребёнок снова поднимает голову. ― В кино да, сходим только через семь дней, но если тебе не важен размер экрана, то дома я могу включить тебе какой-нибудь фильм или сериал. ― Где ты включишь? ― На ноутбуке, ― пожимает плечами. ― Где? ― вскидывает брови, а Хенджин усмехается. ― Это как компьютер, но без кучи проводов. Ноутбук можно переносить с места на место, заряжать, как телефон, а клавиатура с экраном почти одно целое. Начинает тараторить Хенджин, а Девятый просто загружается, пытаясь успеть понять всё, что произносится за эти секунды. Компьютер… Он слышал о компьютере от Десятого, да и то ― парень рассказывал, что такая вещь была у его друга с деревни. Как выглядит эта вещь ― Девятый не знает. Слышал пару раз, для чего она используется, хотя всё равно до конца не понял. «Заряжать, как телефон». Что заряжать? Чем? Зачем? Телефон? Это что такое? А ещё была клавиатура. Слово невероятно сложное и непонятное. На самом деле, после всех этих непонятных слов Маугли вообще не захотелось даже подходить к этому ноутбуку, не то что смотреть на нём что-то. Насупившись, внимательно смотрит себе под ноги, шагая. Ничего не отвечает, не спрашивает, не говорит. Просто хрипло дышит, даже не поднимая головы. ― Что случилось? ― слегка напрягается Хенджин и, немного наклонившись, заглядывает в чужое лицо. ― Я не знаю, что это, ― бубнит себе под нос, не поднимая взгляда. ― Что именно? ― Всё. Всё, что ты сказал ― я не знаю, что это, ― вздыхает, сглатывая. Хенджин усмехается, но беззлобно. Он покажет. Обязательно покажет и расскажет. Вот придут они домой ― там всё и продемонстрирует. Ему стало забавно, что Девятый вместо того, чтобы сразу спросить о том, что ему непонятно, просто насупился и замолчал. ― А ты ещё… ― прокашливается. ― Ещё говорил про фильмы и… ― Сериалы. ― А что это? ― решает поднять голову, но смотрит не так радостно, как изначально. Всё-таки новость о технике немного заземлила его, и он почти начал думать, что Дракон опять хвастается своим всезнайством, а Девятый опять ничего не умеет и не знает. ― Это как длинный фильм, ― вдохновенно вздыхает Хван, смотря на дорогу. ― Когда событий становится настолько много, и сюжету не хватает времени ― его начинают растягивать. Сериал всегда представлен сериями, которые объединяются в один сезон или несколько. ― А это что? ― начинает заинтересовываться ребёнок. ― Это когда определённые события в сериале рассчитаны только на определённый промежуток времени. В первом сезоне с персонажами может случиться одно событие, они вроде его решают, побеждают злодеев, но в самом конце их настигает новая проблема. Её тоже нужно решать. Но решают они не в этом же сезоне, а уже в следующем. ― Зачем? Почему нельзя решить всё в одном? Почему новая проблема возникает в самом конце? ― Хенджин снова начинает улыбаться от того, с каким интересом ребёнок спрашивает о чём-то новом для себя. Что не стесняется, не отмалчивается, что идёт на контакт. ― Это делается специально. Когда режиссёр и вся съёмочная команда видят, что их сериал начинают смотреть, то решают, что его можно продлить. В новом сезоне будут и старые, и новые зрители, а в следующем, например, третьем сезоне, будет много старых зрителей, так ещё и вновь добавятся новые. В общем, зрителей становится очень много, из-за чего сериал может стать популярным. Ребёнок, хмыкнув, опускает взгляд и начинает о чём-то раздумывать. Он вроде всё понял, но из-за того, что ни разу не встречал чего-то подобного, ему сложно понимать это так, как преподнеслось. ― А какие сериалы у тебя есть? ― у Хенджина ― никаких, но у интернета есть всё. Сейчас Хван не желает рассказывать Девятому об интернете ― он и без того получил слишком много новой информации. Пусть ребёнок пока что считает, что эти сериалы есть у самого Хенджина. ― Есть сериал «Волчонок». Очень интересный, ― вздыхает с улыбкой, вспоминая о сериале. ― А что там? ― Там оборотни, ― смотрит на Маугли и не понимает: он то ли радуется этой новости, то ли пугается её. ― Но не страшные. В первом сезоне там неизвестный оборотень кусает подростка, а потом весь сезон он с друзьями ищет того самого оборотня. За это время он встречает и новых друзей, и врагов, и находит этого волка. ― Там много сезонов? ― Да, ― улыбается. ― А зачем? Если оборотня нашли, ― смотрит на Дракона, хлопая ресницами. ― Потому что в конце первого сезона друг того подростка приходит в дом оборотней и просит, чтобы укусили и его. ― Зачем? ― хмурится Девятый. ― Это же больно. ― Во время первого сезона этот друг увидел, на что способен главный герой: он стал более сильным, стал лучше видеть, слышать, чувствовать, реагировать, ― и захотел такого же. ― А это правда было так хорошо? ― Ну, ― пожимает плечами Хенджин, ― я бы не сказал. Помимо всех этих радостей подростка преследовали оборотни, которые хотели убить. Да и к тому же с ним самим случалось что-то необъяснимое: то уснёт в одном месте и проснётся в другом, то усиленные чувства мешают ему жить, то поиск этих разгадок доводит его до чего-то опасного. В общем, с одной стороны это хорошо, а с другой проблематично. ― И, получается, второй сезон будет про его друга? ― Нет. Про него же. Это главный герой, так что его не уберут на второй план, ― усмехается, бросая взгляд на ребёнка. ― Этого друга укусили, но с ним начало происходить что-то странное. Он начал превращаться не в оборотня. ― А в кого? ― удивлённо спрашивает Девятый, вскидывая брови и неотрывно смотря на Дракона. ― А вот во втором сезоне и узнаешь, ― смеётся парень. ― Просто суть в том, что главный герой будет помогать своему другу решить эту проблему. Конечно, не будет сильно хотеть этого, но такова натура главных героев. Ребёнок вроде понял всё сказанное, но лишь частями и отрывками смог представить, что Дракон пытался донести. Однако это всё равно не помешало ему загореться идеей просмотра данного сериала, из-за чего он даже ускорился, чтобы поскорее попасть домой. Как только ребята возвращаются, Девятый, минуя кухню со вкусной едой, летит на второй этаж, чтобы переодеться. Выйдя из комнаты, подходит к двери Хенджина и стоит в проходе, неловко переминаясь с ноги на ногу. Хван, уже забирающий ноутбук, лишь усмехается на это. ― Ты бы хоть поесть сходил, ― входит в комнату ребёнка. ― Потом, ― садится на кровать и наблюдает за всем, что делает Дракон. Ему непонятна эта штука с крышкой, выглядящая, словно сложенный лист бумаги. Вероятно, он бы обязательно спросил у Дракона, что же это такое и как этим пользоваться, но мысли о сериале заполняли его голову больше. Перед началом просмотра повозиться в этой чертовщине всё равно пришлось: Хенджин показал, как переключать серии, как делать громче и тише, как выключать ноутбук, если ребёнок захочет спать и не захочет заходить в комнату Хенджина. Всё вроде легко, но сколько Хван потратил нервов в этот момент ― не передать словами. Девятый то кнопку сильно зажмёт, то по тачпаду не так проведёт или не нажмёт вообще, то нажмёт нормально, но не туда. Хенджину даже закурить захотелось. Но всё же включить и показать всё получилось, после чего он пошёл к себе в комнату, пребывая в достаточно хорошем настроении. Не так давно у Хвана был день рождения, и друзья, скинувшись, подарили ему кресло. Широкое и мягкое ― намного лучше и удобнее его старого. Дарили для того, чтобы в зимнее время парень сидел на нём около окна, а летом выносил на балкон. Как раз в нём Хенджин и спал, когда Девятый ночевал у него, а сейчас, переодевшись, повалился в него, беря телефон и заходя в социальные сети. Хван не был тем, кто любит публиковать какие-то новости из своей жизни или обычные фотографии. Аватарка есть и на том спасибо. И поэтому он всегда, заходя в социальные сети, наблюдал за чужими жизнями, не переживая, что кто-то напишет что-то плохое о его мыслях или фотографиях. Пролистав десятки уведомлений от школьных групп или о публикациях каких-то известных личностей, парень остановился на пришедшем сообщении от друга. Минхо: «И как вы сходили?»

Х.Х-джин:

«Лучше, чем ожидалось»

Минхо: «Ждал десять лет. Спасибо, что вовремя ответил» После этого сообщения Хенджин хмурится. Взглянув на время ― Минхо отправил сообщение ещё после окончания фильма ― он усмехается, облизывая губы.

Х.Х-джин:

«Прости»

Минхо: «Точно всё нормально?»

Х.Х-джин:

«Не переживай так сильно.

Он даже разговаривал со мной.

Даже задавал вопросы»

Минхо: «Ладно, это действительно хорошо. Не хочешь как-нибудь взять его к нам?» Хенджин, прикусив губу, снова хмурится. Взять к ним? В компанию с ребятами? А будет ли это правильно? Будет ли комфортно всем? Не испугается ли Девятый? Не посчитают ли ребята его странным? Им можно всё сказать, всё объяснить, но… Но, а ему как объяснишь? Он существо непредсказуемое. Сначала скажет, что всё хорошо, а потом испугается и замолчит на весь вечер, кабы не дольше. Загрузившись этими мыслями, Хван, вздохнув, откладывает телефон и бредёт на первый этаж, желая взять чего-нибудь на перекус. Мама уже спала, но оставила еду в холодильнике. Прихватив паровую булочку, салат и пару сладостей для ребёнка, юноша тихонько поднимается обратно, а затем, оставив свою еду у себя, кратко стучит в соседнюю дверь. Не открывают. Хенджин слегка хмурится, начиная переживать. Осторожно приоткрыв дверь и заглянув внутрь, тут же расслабляется, а уголки губ сами тянутся вверх: это чудо лежит на животе, несильно болтает ногами и смотрит в экран, ни на что не отвлекаясь. Вероятно, ему очень интересно. Тихо подойдя к чужой кровати, Хенджин, оставляя тарелку с едой около ноутбука, заглядывает в экран и понимает, что парень уже на второй серии. Значит, переключить смог, а это уже огромная победа для них двоих. Усмехнувшись, тихо выходит из комнаты и, прикрыв дверь, выдыхает. Прыгнув обратно в кресло, снова берёт телефон.

Х.Х-джин:

«Как-нибудь. Но не могу обещать,

что в ближайшее время»

Минхо: «Никто и не торопит»

***

I Miss You — Nathan Wagner Хенджин обязан всё знать и замечать. Он должен понимать, принимать и решать, если потребуется. И он, на самом деле, не понимает, в какой момент его обязанность пропала или же его внутренне чувство ответственности встало на самое последнее место из всех основных. Если бы он узнал обо всём немного раньше, то смог бы всё исправить, но почему-то именно в тот момент, когда другому нужна была его помощь сильнее всего, Хенджин решил, что может стать обычным ребёнком, что ему не позволялось никогда. И, что, наверное, самое обидное: Хван принял жизнь этого ребёнка без вопросов. Ему сказали «можно», и он, словно животное, побежал в это детство, не задавая вопросов и даже не думая, почему же всё так легко и просто спустя столько тяжёлых лет. Обычно дети не держатся в этом доме больше года. В году двенадцать месяцев, и каждый потерянный месяц приближает их к неминуемому. С Девятым тоже так будет ― все успели научиться. Их научили четыре смерти. Февраль почти закончился, так что Хенджин стал выходить на прогулки чаще. И прогулки ― это не школа. Это именно прогулки в выходные или после уроков. Для парня это хорошо, для друзей и мамы ― тоже. А вот для ребёнка ― плохо. Никто из них, к сожалению, не понимал этого, но им стоило сближаться, чтобы один знал обо всём, что творится в доме, а второй просто знал, что есть тот, кто может защитить и спасти. Но они не делали этого. Они бы могли, но… Но могли бы ― делали бы. А так ни у кого не было надобности, судя по всему. У одного была привычка обычного опекания, словно мамки: поел ли, искупался ли, поспал ли, тепло ли. А у второго не было даже понимания того, что можно сблизиться. Из-за этого он и смысла в этом не видел: в семье дети появлялись, за ними ухаживали. Так и сближались, сами того не ведая. В дополнение ― Дракон слишком взрослый, серьёзный и важный, чтобы сидеть рядом с ним, чтобы спрашивать или говорить. В этой семье все живут вроде вместе, но, по сути, их связь держится только на том, чтобы кого-то опекать, от кого-то принимать всю заботу и переваливать на кого-то свои обязанности. И вот наступает очередной день, когда Хенджин уходит гулять, а Девятый остаётся с миссис Хван в доме. Он остаётся вместе с ней уже полтора месяца, но это не значит, что каждый раз бывает простым или, наоборот, страшным и тяжёлым. Всё идёт какой-то изогнутой линией, варьирующейся от «хорошо» к «плохо». Девятый, на самом деле, пребывает в настоящем восторге от сериала «Волчонок». Он даже не досмотрел второй сезон, но ему просто не терпелось уже начать третий. Сегодня он планирует это сделать. Примерно ещё час ― и начнёт. Он помнит о том, что Дракон разрешил спускаться на первый этаж, чтобы взять себе еды. Не разрешил брать много, чтобы прям из тарелки вываливалось, потому что может заболеть живот, но на умеренную порцию дал добро. Обедали они все вместе ещё часов пять назад. Сейчас ещё не время ужинать, но перекусить можно. Поставив сериал на паузу, Девятый, не боясь и не стесняясь, спокойно спускается по лестнице, одновременно думая о сериале и обо всём, что происходит с главными героями. Пока что ему очень нравится Дерек Хейл. Встав в проходе, он, поджав губы, осматривает кухню: тётя сидит и листает какой-то журнал, в комнате чистота, по телевизору идёт какой-то фильм, а на столе лежат сырники. Сглотнув вязкую слюну, Девятый тихо подходит к столу и, достав тарелку, кладёт себе четыре сырника. ― О! ― слышит с правой стороны, из-за чего едва заметно дёргается, но голову поворачивает достаточно быстро. ― Ты пришёл! ― улыбается женщина, из-за чего Девятому становится менее страшно. ― А я думала, кого можно попросить о помощи, ― она закрывает журнал и поднимается с места. ― Ты сейчас занят? Можешь мне помочь? Подходит к ребёнку практически вплотную, а Девятый неосознанно делает маленький шаг назад. Он смотрит на неё молча, пристально, слегка боязливо. Он не глупый и не беспамятный. Тот вечер пусть и не приносит уже каких-то отрицательных чувств, всё равно скоблит по рёбрам, если о нём начинать думать. Но сегодня тётя явно в порядке, отчего он рискует кивнуть в знак того, что помочь он может, хотя ещё сам не понимает с чем. ― Отлично! ― почти подпрыгивает женщина, хлопая в ладоши и широко улыбаясь. Ребёнка заманивает эта улыбка, из-за чего он неосознанно тоже тихо хлопает в ладоши и даже почти улыбается ей. ― Пойдём со мной, ― схватив Девятого за руку, тащит в свою комнату, а затем сажает в кресло. Ребёнок, сидя в кресле, слегка напрягается от вида незнакомого для него помещения. Он ещё ни разу не был в комнате тёти, отчего сейчас ему было слегка дискомфортно. Он сидел в углу. Слева от него была двухместная кровать, большое окно с тёмно-зелёными задвинутыми шторами и лампочка, вкрученная в красивую люстру, что горела светло-жёлтым. Напротив него ― также в углу ― была дверь, как раз ведущая на кухню; напротив кровати стоял большой шкаф, а в углу, около шкафа и ближе к окну, было большое напольное зеркало. У тёти было убрано, не было плакатов, фотографий, каких-то музыкальных инструментов или тетрадей и книг. Он словно сидел в комнате, у которой нет жильца. ― Итак, ― закрывает дверь женщина, ― недавно я прикупила себе новой одежды, ― поворачивается к парню. ― И хочу, чтобы ты посмотрел, как она сидит на мне. Если будет плохо ― сразу скажи, хорошо? Ну, вроде хорошо. Ничего сложного нет. Девятый вообще не понимает в этой красоте одёжек, так что просто скажет, что тёте идёт всё и она красивая во всём, и пойдёт дальше смотреть сериал. Кивнув, поудобнее располагается в кресле, а затем принимается ждать, когда она переоденется и выйдет к нему в первом наряде. И вот придираться было не к чему, честно, если бы не одно «но»: Девятый, сидя на своём месте и продолжая смотреть на женщину, видит, как она начинает расстёгивать свои домашние шорты и снимать их. Почувствовав, как внутри всё резко падает вниз, он расширяет глаза и вжимается в кресло, не понимая, что ему делать. Он уже видел обнажённых людей, но то были дети, его, можно сказать, братья, его семья. У них было всё, как у него. На них можно было смотреть. И, наверное, одно из немногого, что Девятый до сих пор помнит от Десятого: нельзя смотреть на обнажённых девочек, если только они сами тебе не разрешат. И Девятый не смотрит. Он опускает глаза ровно в тот момент, когда женщина снимает свою рубашку, оставаясь в одном нижнем белье. Сидя и смотря на свои колени, часто сглатывает и стискивает зубы, стараясь спокойно дышать. Десятый говорил, слова Десятого нужно помнить, тётя не разрешала на неё смотреть, да и она не того возраста, чтобы смотреть на неё… Без всего. Она не такая, как его дети, она не маленькая. ― Я вот буквально неделю назад, ― начинает лепетать женщина, копаясь в шкафу, ― лазала по интернет-магазинам, а потом каким-то чудом нашла себе столько всего красивого, что просто не смогла удержаться, чтобы не купить, ― смеётся, поворачиваясь и бросая всю одежду на кровать. ― А ты чего? ― вскидывает брови. ― Чего не смотришь на меня? Ребёнок молчит, тихо дышит, сжимает ручки кресла. Сейчас ему нужно ответить, иначе тётя подойдёт. А подходить ей не стоит ― она всё ещё раздета. ― Мне нельзя смотреть, ― бубнит тихо, но старается говорить внятно. ― Это кто ещё сказал? ― в ответ слышит смех, но взгляда не поднимает. ― Я разрешаю, ― слышит доброе. ― Я подожду наряд, ― снова сглатывает, но слышит тяжёлый вздох. Женщина, слегка нахмурившись, смотрит на юношу, сидящего в её кресле, и облизывает губы. Ей такое не по душе. Пришёл смотреть ― смотри. Что ты наряды ждёшь? Ты же общаешься с человеком, будь добр хотя бы смотреть на него. Всё же надев на себя первое платье, она подходит к Девятому немного ближе и, поставив руки на бока, говорит с улыбкой: ― Ну, как тебе? Ребёнок, медленно подняв голову, видит, что тётя уже одета, из-за чего мысленно выдыхает. На ней правда очень красивое платье. И ей оно очень идёт. Может, именно это и считается красивой одеждой? Когда она очень подходит человеку? ― Красиво, ― дёргает уголками губ, поддерживая широкую улыбку миссис Хван. ― Правда? ― оживляется женщина. ― Да, ― кивает вровень со своими словами. ― Я сейчас покажу ещё! И она тут же начинает расстёгивать пуговицы платья на груди, снимая его через низ. Девятый снова опускает взгляд. Зачем она делает это? Десятый же сам говорил, что девочки всегда стесняются переодеваться перед мальчиками, а взрослые девочки не делают этого и вовсе. ― Ты опять? ― складывая платье, она смотрит на Девятого. ― Я же разрешила тебе смотреть. ― Нет, ― кратко мотает головой, но старается отвечать тихо, чтобы не грубить. ― Я не буду. ― Почему? ― хмурится, выпрямляясь. ― Я недостаточно красива, чтобы смотреть на меня? ― Я пришёл смотреть на одежду, ― отвечает тише, сглатывая. ― Значит, ― усмехается женщина, оскорбляясь подобным заявлением, ― твоего взора достойна только одежда? А я что? Настолько заземлена, что ты даже посмотреть на меня не можешь? Настолько отвратительна? ― с каждым вопросом переходит на тон выше, из-за чего ребёнок начинает неосознанно паниковать. ― Вы красивы, ― выдаёт единственное, пока голос не стал хрипеть, а сам он ― запинаться. ― Тогда почему ты на меня не смотришь?! ― дышит чаще, смотрит злее. И здесь Девятому нечего ответить. Он просто не понимает, какую причину сказать. Он и не думал, что такое придётся объяснять. Ему нельзя. Он просто не хочет. Такое правило, что тут ещё говорить? Оскорбившись данными словами и действиями, женщина начинает надевать новый наряд, но пребывая уже не в спокойствии, а в некоем психе: резко дёргая рукава, бросая мерянную одежду и пиная свою, валяющуюся под ногами. ― И как тебе это? ― подняв голову, ребёнок видит, что та не улыбается. Опустив взгляд, видит бежевого цвета блузку и чёрную юбку. Такое ему не очень нравится. Оно в целом, наверное, не может кому-то подходить. Вот платье в цветочек было лучше. От него веяло летом. ― Красиво, ― но решает сказать это, потому что, возможно, тёте важно это услышать. ― Снова красиво? ― удивляется. ― Ты других слов не знаешь? ― Не знаю, ― признаётся, смотря стыдливо. ― О боже, ― вздыхает, закатывая глаза. ― Ладно, ― смотрит на него. ― Но точно красиво? ― щурится, а ребёнок кивает. ― Хорошо, ― кивает удовлетворённо. ― Сейчас я начну раздеваться, а ты не смей опускать взгляд, понял? Вытаращив на неё глаза, Девятый сидит и не понимает, что ему ответить. Он не хочет смотреть. Это неприлично. Так не должно быть. ― Почему? ― и поэтому рискует спросить. ― Потому что ты сказал, что я красивая, а я вот тебе не верю, ― складывает руки на груди, смотря сверху вниз. ― Говоришь, но не смотришь ― как тебе верить после этого? Девятому снова нечего ответить. В её словах есть логика, но и предварительные действия всего этого кавардака не должны были приводить к подобному заключению. Она вообще не должна была затевать всё это. Смотря на женщину, старается глядеть ей в глаза, на её волосы, на шею, на уши ― куда угодно, но не ниже. Ведь там она уже снимает свою блузку и юбку. И снова стоит почти обнажённая. Он смотрит на неё и, как и было велено, взгляда не опускает. Только сам себе делает помарку: взгляда не опускает ни на свои колени, ни на её тело. ― Я купила очень много одежды, ― начинает расхаживать по комнате, а у Девятого её причёска уже в глазах двоится, ― но просто влюбилась в два комплекта нижнего белья! Они такие красивые! Такие сексуальные! При слове «сексуальные» Девятый сильнее расширяет глаза. Он не знает значения этого слова, но точно помнит, что Десятый запрещал ему смотреть и читать всё, где есть слова «секс», «сексуально», «сексапильно». И сейчас тётя говорит про это. Девятому толком не объяснили, почему такое нельзя, но Десятый говорил об этом уж очень серьёзно, дополняя: «Тебе всего десять. Вот вырастешь ― тогда делай, что хочешь». А что значит ― вырастешь? Когда он должен вырасти? Сейчас он уже вырос или ему всё ещё нельзя смотреть и читать всё это? Задумавшись, он даже не замечает, как тётя переодевается. Лишь смотрит в одну точку на шкафу, пытаясь переварить всё это. Но «просыпается» ровно в тот момент, когда слышит очередное: ― Как тебе? Быстро переведя взгляд на женщину, ребёнок обомлевает: она стоит перед ним в прозрачном чёрном белье, а на её ногах какие-то длинные лямки, присоединённые к трусикам. Расширив глаза, быстро опускает их, стискивая зубы. Ему не нравится. Он не понимает, что может быть красивого в этом. Почему оно носится так? Почему девочкам нужно это носить? ― Почему опустил взгляд? ― хмурится женщина, складывая руки на груди. ― Не нравится? Некрасиво? ― Красиво, ― еле-еле процеживает, прикрывая глаза. ― Так почему снова не смотришь?! ― кричит громче, а затем подходит ближе к юноше. ― Почему не смотришь? Врёшь мне? В этот момент Маугли чувствует, как его щёки сильно сжимают, а затем ― как насильно поднимают его голову. Он смотрит на женщину испуганными глазами и пытается схватить её руку, чтобы та отпустила, но в этот же момент получает по пальцам её второй рукой. ― Это что за выкрутасы такие? ― смотрит недовольно, злобно, оскорблённо. ― Ты называешь меня красивой, но почему не смотришь? Я разрешила тебе. Не смотришь, потому что не нравится? А не нравится, потому что некрасивая? Значит, всё-таки соврал мне? Ребёнок начинает активно мотать головой в стороны, не сводя взгляда с её лица. Ему не нравится сидеть здесь. Ему не нравится то, что делает женщина. Десятый говорил, что это плохо, что нельзя. Девятый ещё не вырос, чтобы смотреть на это. И, наверное, именно возраст влияет на то, что ему не нравится полуобнажённое тело сорокалетней женщины. ― Тогда смотри! Раз не врёшь ― смотри! И смотри не только на моё лицо, но и на тело! И он смотрит. Чувствует, как внутри всё дрожит, но смотрит. Опуская взгляд, видит, что её грудь слегка обвисшая, что соски просвечиваются, а лямки впиваются в мягкие плечи. У мальчиков всё не так. У них нет таких мягких мест. У девочек со двора не было такой груди. Его собственные соски почему-то не такие большие и мягкие. Ему противно. Это некрасиво. Опуская взгляд ниже, видит слегка обвисший живот, на нём есть какие-то белые полосочки, словно у тигра. А затем смотрит ещё ниже ― там нет того, что есть у него. Там чёрные волосы ― не длинные, но и не короткие. Сами трусы перетягивают её бока ― и это не выглядит чем-то красивым. У всех, кого он видел, всё было иначе. Почему у тёти такое другое и некрасивое? Девятый недостаточно вырос, чтобы увидеть эту красоту? ― Красиво, ― бубнит он, тут же опуская глаза. Ему хочется уйти. Хочется убежать к себе в комнату и продолжить смотреть сериал. Хочется пойти с Драконом в кино. Хочется послушать, как он говорит с друзьями. Ему не хочется сидеть здесь и смотреть на такую тётю. Десятый всегда говорил быть скромным и вежливым. Говорил не показывать всем своё обнажённое тело, говорил носить бельё, шорты или штаны, футболку или свитер. А снимать можно только перед купанием. Перед Драконом он снимал одежду, но Девятый видел, что Дракон не смотрит туда, куда не следует. «То, что находится между твоих ног, никто не должен видеть. Только ты и твой партнёр», ― так говорил Десятый. Кто этот партнёр? Кто его приводит? Почему ему можно смотреть? Дракон не его партнёр? Или его? Ему можно смотреть? Как он назначается? Что для этого нужно сделать? Ребёнку неизвестно вообще ничего. Но он помнит точно: тётю никто не назначал партнёром ребёнка, отчего сейчас он не может смотреть, что находится между её ног. Юноша мог посмотреть на грудь, но он чётко помнит, что в летнее время, когда ребята купались только в шортах, девочки зачем-то надевали что-то ещё, прикрывая грудь. Десятый объяснял это только тем, что грудь у девочек значит то же самое, что и между ног ― интимное место. И вот сейчас тётя показывает ему всё это, а ему и нельзя, и не хочется смотреть. ― Тогда почему ты снова опустил глаза? ― вырывает его знакомый голос из мыслей. ― Мне… ― вздыхает, сглатывая. ― Десятый сказал, что мне нельзя смотреть на… На интимные места девочек, ― хмурится, поджимая губы и прожигая взглядом колени. Но в ответ он слышит лишь звонкий смех, прерывающийся: «О боже», «Какой ужас» и всему подобное. ― Ты серьёзно? ― смеясь, женщина подходит ближе, ставя руки на бока. ― Серьёзно решил выдать это? ― она постепенно перестаёт смеяться, а ярость в ней начинает расти. ― Ты сейчас просто полил враньём всё, что делал и говорил! ― и тут Девятый получает звонкую пощёчину, из-за чего отклоняется в сторону, одновременно с тем дёргаясь и жмурясь. Поджав к себе ноги, он, держась за щёку, поднимает напуганный взгляд на женщину, пытаясь понять, что он сделал не так. Он ведь сказал правду. Он ведь не соврал. ― Какой Десятый? На кого тебе нельзя смотреть? Я разрешила тебе! Если тебе нельзя, а ты смотрел ― значит, врал мне? Ты говорил всё это, чтобы успокоить меня?! ― продолжает кричать женщина. ― Нет, ― начинает судорожно мотать головой. ― Я не врал. ― Врал! Ты врал! Ты всегда врёшь! ― она начинает расхаживать по комнате. Миссис Хван то смеётся, то вздыхает, то задирает голову и о чём-то думает, а ребёнок сидит, вжавшись в кресло, и не понимает, что ему делать. Как ему поступить, чтобы сбежать отсюда? Когда придёт Дракон? ― Ты вообще когда-нибудь видел обнажённую женщину? ― вдруг спрашивает она. ― Делал с ней что-то? Она видела тебя обнажённым? Маугли, расширив глаза, сидит в шоке. Никто его не видел. И он никого не видел. Ему нельзя. Ему не хочется. Он ещё не вырос. Десятый запретил. ― Тебе вообще нравятся девочки? ― подходит ближе. Ему нравятся девочки. И мальчики. И животные, и снег, и трава, и еда. Ему много чего нравится. Зачем она спросила о таком? Его дети в доме нравились ему. Ему много что нравилось и нравится. ― Да, ― кивает, не понимая, что ещё тут можно отвечать. ― Тогда почему ты уводишь свой взгляд с такими глупыми отговорками? Ты видел обнажённых девочек? ― Не видел, ― сглатывает, держась за горящую щёку. ― Тебе стоит посмотреть. У тебя уже возраст другой. Ты как мой сын, ― усмехается она. ― Вот он видел, и тебе пора. Как это ― пора? Он ещё не вырос. Или, получается, вырос? Тётя очень сильно запутала. Его мозг превращается в какую-то кашу. ― Посмотри на меня, ― подходит ближе. ― Я всё покажу, ― слегка склоняется. ― Тебе стоит ознакомиться с волшебной частью этой жизни. Женщина, стоя перед Девятым, начинает расстёгивать свой лифчик, а затем отбрасывает его в сторону. Сняв трусики, толкает те ногой в сторону. Ей хочется, чтобы на неё посмотрели. Хочется, чтобы оценили и назвали красивой. И не хочется, чтобы врали. Если Девятый ещё не видел голых девочек ― она всё покажет. Она позаботится. ― Подними голову, ― подходит ближе. ― Ты меня слышишь? ― ребёнок слышит, но не хочет. Он просто смотрит в сторону, прижимает к себе колени и трясётся. Ему не нравится всё это. Ему хочется смотреть сериал. ― Тебе нужно посмотреть! Кричит, а затем снова хватает парня за лицо. Подняв его голову к себе, с силой сжимает щёки, прижимая их к дёснам, из-за чего они начинают противно ныть. ― Смотри! Смотри на меня! Он в страхе опускает взгляд, а затем тут же жмурится. Нет. Нет-нет-нет. Ему это не нужно. Так не делается. Она не его партнёр. ― Не надо, ― шепчет, жмуря глаза. ― Почему не надо? Надо! Открой глаза! Посмотри! Потрогай! Женщина хватает одну из рук ребёнка и несёт к своей груди, прижимая. Парень тут же с силой одёргивает её и прижимает к себе. Противно. Это было мягко и противно. Ему не нравится трогать такое. ― Да что же ты делаешь?! ― схватив юношу за волосы на затылке, она сильнее задирает его голову и заставляет посмотреть в глаза. ― Я же пытаюсь помочь! ― Я не хочу, ― ему и больно, и страшно, и противно. Ему здесь не нравится. ― Но тебе нужно! ― хмурится. ― Смотри, какая я! Так выглядят многие девочки! Перед одной из них разденешься и ты! Вы вместе будете голые! С силой опустив его голову, она держит её прямо и начинает вертеть телом, как может, чтобы показать себя со всех сторон. Сначала ребёнок смотрит, но затем, не выдержав, снова жмурится, а из глаз начинают катиться слёзы. Ему тошно. Ему страшно. Если все девочки такие, как тётя, он не хочет быть ни с одной из них. Да и вообще ― почему он должен? Почему должен смотреть на кого-то обнажённого? Почему должен раздеваться сам? ― Тётя, не надо. Отпустите, ― начиная хныкать, жмурит глаза до боли, одновременно борясь с тошнотой. Ему до ужаса не хватает воздуха. Его горло саднит, а в груди болит до невозможного сильно. Ему нужно больше воздуха, а в этой комнате даже окно не открыто. От тёти пахнет то ли едой, то ли по́том, и ему это просто невыносимо. ― Надо! Я сказала надо! ― сильнее сжимая его волосы, кричит на парня, смотря на того со злостью. ― Мне больно, тётя, ― начинает плакать, хватаясь за её руку и стараясь убрать от своего затылка. Женщина, смотря на это ревущее существо, на пару секунд замирает, но затем, отпустив парня, хватает с кровати халат, накидывает его на себя и присаживается, вздыхая. ― Какое же ты животное, ― усмехается. ― И ладно бы ― мужчин называют животными из-за постоянных запретных мыслей и желаний, а тут ты, ― осматривает сжавшийся комок. ― Ты животное, потому что вообще к жизни не приучен, ― вздыхает. ― Вообще неумёха, ― усмехается. ― Был бы сейчас с девочкой ― просто опозорился бы, ― качает головой в стороны. ― Тебя вообще нельзя выпускать в люди ― позорить начнёшь уже нас с Хенджином, ― встаёт с места. ― Я не думаю, что мир предназначен для таких поломанных людей. Не понимаю, для каких целей ты вообще родился, раз ни говорить, ни смотреть, ни делать ― ничего не умеешь, ― продолжая негодовать, она медленно открывает шторы. ― Пошёл вон отсюда, ― бросает краткое через плечо. ― Мне с тобой противно. Позорище. Не выжидая ни секунды, Девятый просто срывается с места и летит на второй этаж, сразу же заползая под кровать и сворачиваясь калачиком. Лёжа в полном молчании, он не может понять, что вообще сейчас случилось, что ему нужно было делать, что делать сейчас, о чём думать и что понимать. Он правда такой неправильный? Правда ― позорище? Но ему ведь просто не нравилось. Образ обнажённой тёти просто не выходит из его головы. Её слова грызут мозг. Её действия до сих пор отдаются болью в затылке. Он правда настолько неправильный, раз с ним можно так поступать? Он правда настолько глупый, раз его нужно учить таким образом? Он уже не плачет, но слёзы непереставаемо капают на пыльный линолеум, пока тело трясётся. Девятый не дрожит, ему не холодно, но отчего-то его трусит изнутри. В чём он должен вырасти, чтобы стать таким же правильным, как Дракон? Что ему нужно сделать, чтобы не позорить тётю и его? Ему вроде и обидно, а вроде он и не должен обижаться на то, каким является. Услышав, что дверь в комнату Дракона хлопнула, юноша медленно приподнимает голову и вздыхает. В его груди всё ещё что-то давит, а дышать снова становится до невозможного тяжело. Маугли всё же выползает из-под кровати и, подбежав к окну, снова старается открыть. Но оно так и не починилось. Ручка снова не поддаётся, хотя он тянет. Она же есть, так почему ничего не работает? Ему нужен свежий воздух, но даже его комната, по всей видимости, не хочет, чтобы он нормально дышал. Собравшись с силами, Девятый выходит из своей комнаты и становится около двери Дракона. Даже его дверь кажется больше, а комната ― так и вовсе напоминает самое безопасное и уютное место волшебника, в которое попадает не каждый. А тот, кто попадает ― тому хорошо и никогда не страшно и не больно. Неловко постучав по дереву, делает шаг назад. Слышит, что можно войти, и осторожно приоткрывает дверь, колеблясь. Опершись о косяк, складывает руки за спиной и опускает голову, вздыхая с небольшим свистом. Сегодня его тело решило пожить своей жизнью ― и заболит, и задавит, и засвистит. ― Девятый? ― слышит приятный для ушей голос. Дракон точно здесь. Ребёнку становится легче от понимания, что он точно в безопасности. ― Можно… ― шмыгает носом, поднимая глаза. ― Можно подышать свежим воздухом в твоей комнате? У меня окно сломалось, ― облизывает губы. ― Сломалось? ― вскидывает брови Хенджин. ― Да, конечно, проходи. Встав с кровати, Хван ждёт, пока ребёнок зайдёт, а затем подводит его к креслу, стоящему около окна. ― Вот, ― открыв форточку, отходит в сторону. ― Можешь постоять, можешь посидеть, а я пока схожу гляну, что там случилось. Проследив, как Дракон покидает комнату, ребёнок медленно поворачивает голову к окну и, подойдя совсем близко, глубоко вдыхает ледяной воздух, позволяя ему осесть в горле и больной груди. Ему больно, неприятно, но одновременно с тем легко. Одновременно с тем и дышать становится легче, и мысли начинают очищаться. Стоя около форточки с прикрытыми глазами и вдыхая порывы холодного ветра, слышит позади себя шаги. ― Я всё посмотрел, оно целое. Не пойму, где сломалось, ― присаживается на кровать со стороны Девятого. ― Там… ― открыв глаза, вздыхает ещё раз. ― Там ручка сломалась. Окно не открывалось из-за неё, ― поворачивается к сидящему. ― А как ты её открывал, что она не поддавалась? ― усмехается. ― Ну, я тянул на себя, а она… ― пожимает плечами. ― Так её не тянуть нужно, ― слегка хмурится. Увидев, как Девятый вскидывает брови в удивлении, Хенджин, подойдя к парню, показывает, как нужно открывать и закрывать окно. ― Вот, видишь? ― закрыв и открыв пару раз, смотрит на ребёнка. А Девятый, на самом деле, перестал думать об этих ручках и окнах. Он понял. Он увидел и теперь будет делать так, но… Но стоя рядом с Драконом, он ощущает, что больше ничего не боится. Что тётя его больше не обидит, а сам он не такой уж и неправильный. Он просто чувствует, что с Драконом ему не страшно, что безопасно, что спокойно, и этого становится достаточно, чтобы спокойно выдохнуть и кивнуть. ― А можно… ― неловко закусывает губу, быстро опуская и поднимая взгляд. ― Можно я посижу тут ещё немного? У тебя вид из окна другой и кресло красивое. Хенджин, улыбнувшись, кивает и неторопливо присаживается на кровать, снова беря телефон и продолжая копаться в социальных сетях, где переписывался с Сынмином и смотрел новые публикации знакомых. Девятый, осторожно сев в кресло и поджав к себе ноги, медленно поворачивает голову к окну и тихо вздыхает. Снег сегодня не идёт, но он по-прежнему лежит на земле и крышах домов, из-за чего это всё это выглядит красиво и уютно. Пусть его мысли и перестали жужжать, словно пчёлы, но это не значит, что они развеялись, как дым на ветру. Они просто лежали и ждали, пока их поднимут и начнут разжёвывать. Когда миссис Хван стояла над ним обнажённая, она говорила, что ему пора познакомиться с волшебной частью этой жизни. А что за волшебная часть? Почему она вообще волшебная? Почему тётя считает её таковой? Или так считают все? Быть обнажённым ― это волшебство? Получается, каждый вечер в ванной комнате происходит волшебство? И Девятый тоже волшебный? Но ведь нет же. Он не чувствует себя таковым. А вот Дракон ― точно волшебник. Он очень много знает, много делает, много говорит и ходит, куда захочет. К нему всегда можно прийти за помощью. С ним безопасно. Он даже смог починить окно. Он умеет пользоваться техникой и кататься на коньках. Вот здесь волшебство. А где же волшебство в обнажённых людях? И в голову ребёнка неожиданно приходит образ женщины. Ему снова становится не по себе. Всё это было неправильно. Ему не нравилось, что его заставляли смотреть и трогать, когда он не хотел. Зачем она делала то, чего он не хотел? ― Дракон… ― неожиданно для самого себя подаёт голос, в начале прохрипывая часть его имени. Хенджин медленно поворачивает голову и видит, что Девятый не смотрит на него ― по-прежнему глядит в окно. ― А можно ли одним людям заставлять других людей делать что-то, что они не хотят? Хенджин хмурится. С чего бы ему задавать такой прямой вопрос? Не о погоде или том же кино. Какой-то более детальный и не самый радужный. ― А… ― прокашливается, опуская взгляд. ― Ну, вообще, нет, ― пожимает плечами, смотря на светлый затылок. ― А если они делают это? ― Ну… ― и он не понимает, что ответить. Ну, если делают, то что именно? Зачем? С кем? Девятый плохо сформулировал вопрос. ― Ну, значит, это плохие люди. «Плохие?» ― хмурится ребёнок, опуская взгляд. «Значит, тётя плохая?» Девятый с радостью задал бы этот вопрос Дракону, но ведь тётя ― его мама, отчего, наверное, не стоит спрашивать подобное. ― А что значит «волшебная часть жизни»? ― всё ещё не поворачивается, а Хенджин продолжает удивляться этим вопросам. ― Волшебная часть жизни… ― медленно водит глазами по своим коленям или по покрывалу, лежащему на кровати. ― Ну, ― откладывает телефон, выключая, и опирается головой о стену, ― для каждого волшебство определяется по-разному. Для кого-то это выздоровевший родственник. Для кого-то покупка чего-то давно желанного. Для кого-то достижение какой-то важной цели. ― А может ли волшебство одного человека стать волшебством и для другого? ― Не всегда. Это может иногда совпадать, но чаще всего это всё же разнится. Для одного покупка телефона означает обычную покупку, а для другого ― целый праздник, о котором должны знать все. Девятый не отвечает. Лишь вздыхает. Значит ли это, что волшебство тёти не должно быть волшебством для него? Он ведь не хочет смотреть на обнажённые тела. Ему это неприятно. Десятый говорил, что так вообще нельзя делать, если это не твой партнёр. Он очень хочет спросить у Дракона: нормально ли быть обнажённым перед кем-то? Но почему-то стесняется. Тем более тётя говорила, что Дракон уже был обнажённым с девочкой. Значит, у него есть партнёр? Но ведь Девятый не хочет себе партнёра. И из-за этого тётя накричала. Он правда такой неправильный? Он ― позорище? ― Дракон, ― и Хенджин ждал очередного вопроса, отчего даже не брал телефон в руки, ― а я действительно поломанный? Звучит тихое на всю комнату, а внутри Хенджина это отдаётся эхом настолько сильно, что он просто цепенеет. Нахмурившись, парень медленно переводит взгляд на ребёнка и просто молчит. Ему не стоит слышать о таком, а людям говорить подобное о других людях. Но Хенджин услышал это. И Хенджину стало не по себе. Медленно разомкнув пересохшие губы, вздыхает и поворачивает голову, скользя затылком по стене. ― Нет цельных и поломанных людей, Девятый, ― говорит тише, моргая через раз. ― А если кто-то говорит такое? ― Значит, поломан он сам. И Девятый никогда не расскажет Дракону, что у него сломанная мама. Правда, печально, что Хенджин знает об этом уже давно. ― А тебе такое говорили? ― Говорили. ― А что ты делал не так? ― один смотрит в окно, а второй ― перед собой, не моргая. ― Я всё делал так. Просто другим не нравилось это. ― А что им не нравилось? И… Ты перестал или продолжил делать это? ― Я курил. И перестал, ― сглатывает, прикрывая глаза на пару секунд. ― Тебе приказали? ― медленно поворачивает голову в сторону и немного назад ― на Дракона. ― Заставили? ― Мне показали, ― снова тихо и почти безжизненно. Девятый хмурится. Как это можно показать? Запреты же должны озвучиваться, а не показываться. ― Три года назад… ― но Дракон зачем-то продолжает говорить, а Девятый не смеет его перебивать. ― Три года назад у нас жил ребёнок, ― Маугли вскидывает брови. Значит, он не первый? ― Я не первый? ― всё же решает перебить. ― Ты ― пятый, ― Хенджин чувствует, как былая радость и лёгкость уходят. Ему не больно и не тошно, ему просто… Привычно? Он привык жить в таком состоянии: спокойном, немного болезненном, иногда терзающим. ― А он был вторым. Девятый хмурится ещё сильнее, но, повернувшись в кресле полностью, обхватывает свои колени и устремляет прямой взгляд на Дракона. ― Он жил у нас несколько месяцев. Был активный, игривый, весёлый, послушный. В наш последний день я был вместе с ним на балконе. Он сидел и копался в своих вещах, а я курил. Он постоянно что-то бормотал себе под нос, но я как-то не вслушивался. Не хотел слышать. В моей комнате мама громко плакала, он продолжал бубнить, а я ― курить. Потом он поднялся, всунул мне в руки сумку с вещами и улыбнулся. ― «Что это?» ― спросил тогда я. ― «Это ― моя личность», ― ответил он. ― «Вот мои рисунки, мои носки, игрушки, тетрадки. Это ― я». ― Я молчал. Смотрел то на него, то на вещи, но не думал ― просто смотрел. Затем он повернулся к городу, встал около перил, посмотрел на звёздное небо и улыбнулся ещё сильнее и будто свободнее. ― «Завтра наступит через два часа, но в него войдёшь только ты один», — он произнёс лишь это. ― Утром я узнал, что он умер. Утром я понял, почему плакала мама. Утром я вслушался в его бурчания. Утром я обнял его личность. И с тех пор я не курил. Ему было шесть, мне ― четырнадцать. Сейчас ему было бы девять, а я до сих пор не курю. Хенджин медленно прикрывает глаза, а Девятый видит, как по его щеке катится что-то тонкое и влажное. Ребёнку тоже хочется плакать, но он просто не понимает из-за чего. Он просто пытается понять, почему Дракон не знал, что кто-то умрёт завтра. И Девятый просто чувствует, как чужая боль словно поглощает его. Но ему не хочется бежать от неё. Ему хочется спасти другого. Чтобы ему больше не было больно, ведь Дракон всех защищает и всем помогает. Ему не нужно плакать и болеть. Медленно встав с кресла, залазит на кровать с другой стороны, осторожно подползает как можно ближе и кладёт свою руку на кисть Хенджина. Хван, открыв стеклянные глаза, медленно поворачивает голову и, увидев сидящего рядом ребёнка, дёргает уголком губ. ― Почему ты не знал? ― Потому что мне никто не говорил, ― сглатывает. ― А кто знал? ― Он и мама, ― вздыхает. ― А мама… ― едва заметно хмурится, думая о тёте. Она творит много чего непонятного. ― Она взяла его уже больным, ― снова поворачивает голову и опускает взгляд. ― Зачем? ― Я не знаю. ― А чем он болел? ― У него была злокачественная опухоль в последней стадии. ― Это нельзя лечить? ― Такое не вылечишь, ― горько усмехается. ― С таким только жить и ждать. ― А почему мама не рассказала? ― Она… ― стискивает зубы. ― Она говорит, что забыла, но… Но, наверное, сказала это специально, чтобы я не думал, что такое было в действительности, ― облизывает губы, после поджимая. Хенджин прекрасно знает, что мама ничего не делала специально. Она забыла. Она именно забыла. И полгода не вспоминала. Иронично, но вспомнила именно тогда, когда ему осталось несколько часов. И сейчас Хенджин говорит это только ради того, чтобы Девятый не думал, что с мамой что-то не так. Печально только, что Хван не знает того, что она делает с ребёнком. А Девятый уже понял, что тётя ― не самый здоровый человек. ― А почему ты больше не куришь? ― Просто это напоминает о нём. ― А ты не хочешь помнить? ― Я… ― сглатывает. ― Я никогда и не забываю, ― говорит серьёзнее, словно сейчас ему сказали что-то очень обидное. ― Но я не хочу возвращаться в тот день при каждой сигарете. Ребёнок опускает глаза, вздыхая. Дракону очень больно, а Девятый этого не хочет. И поэтому он не будет рассказывать о тёте. Пусть Волшебник думает, что сейчас с мамой всё хорошо. Потому что тогда хорошо и ему.