Маугликс: Девятый

Очередной школьный день, не предвещающий чего-то сокрушающего или волнительного. Просто физика, география, корейский, английский и математика. Обычные уроки, кои Хенджину даются легко, пусть к некоторым он всё же и прилагает чуть больше усилий. Он идёт на красный аттестат и золотую медаль ― это, наверное, хорошо. Это, вроде как, даже здорово. Кому-то это даёт возможность поступить в престижный университет, а кому-то ― в желанный, будь тот престижным или нет. А ещё это позволяет ощутить гордость, что испытывают родители, восхищение от родственников, поздравления от друзей и собственное удовлетворение оттого, что получилось сделать что-то настолько хорошо. Вот и всё, больше ничего аттестат и медаль не дают. После корейского языка наступает перемена, длящаяся дольше других, и Хенджин сразу летит в столовую. Он должен был пойти с друзьями, однако парни разбрелись кто куда: Минхо отпросился в туалет ещё за три минуты до звонка, Чанбин, после звонка, просто улетел с другой компанией, а Сынмин вообще не присутствовал на уроке по непонятным причинам. Хвана подобное мало обижало. Точнее сказать ― вообще не обижало. Ну, не пошли в столовую вместе и не пошли, что тут ещё говорить? Встретятся уже там. Заскочив в помещение, переполненное подростками, словно селёдками в бочке, Хенджин активно протискивается через парней и девушек, смотря лишь в сторону их с ребятами стола. Конечно, никто не подписывал столы и не бронировал их на своё имя, но просто у них уже появился тот стол, за которым они сидят ещё с восьмого класса каждую обеденную перемену. ― Вас хрен догонишь, ― со вздохом говорит Хенджин и стаскивает рюкзак с плеча, бросая его на стол около своего места. ― Ну, ты бы ещё дольше собирался, и тогда сюда точно никто из нас не сел бы, ― усмехается Минхо, следя за тем, как юноша присаживается рядом с ним. ― У тебя ноги вроде длиннее, чем у всех нас, но… ― Я бы попросил, ― деликатно перебивает Чанбина Сынмин. Со, повернув голову влево, видит лёгкое недовольство и наигранную высокомерность друга, который сидит и держит указательный палец поднятым, смотря на парня из-под полуоткрытых глаз. ― Ой, ― вздыхает Чанбин, закатывая глаза, ― я утрировал. ― Но всё же, ― хмыкает Ким, складывая руки на груди. ― Хенджин, ― Чанбин переводит взгляд на друга, ― прости, но ты второй по длине ног в нашей компании, ― смотрит слегка недовольно и устало и вздыхает, чувствуя, как Сынмин разводит колени в стороны и «случайно» задевает ими Со. ― Быстро ты сдался, ― усмехается Ли, смотря на Чанбина. ― Да пото… ― Ну, потому что принятие каждого поражения приходит с каждым днём всё быстрее, ― снова Сынмин перебивает, снова Чанбин бросает на него недовольный взгляд. ― И когда-нибудь Чанбин поймёт, что мои ноги всё же на пару сантиметров длиннее, чем у Хенджина, ― хмыкает довольно, деловито выпрямляясь и расправляя плечи. ― Понятно, ― более незаинтересованно отвечает Ли, поднимаясь с места, ― очередное мерянье письками, ― ползёт рукой в карман школьных брюк и достаёт оттуда мелочь, начиная пересчитывать. ― Вам как обычно? ― смотрит на друзей и видит кивки. Минхо уже обходит свой стул, проходит мимо Хенджина и норовит нырнуть в кишащую толпу детей, однако в последний момент останавливается и разворачивается. ― До моего прихода пусть окно побудет открытым, ладно? ― Зачем? ― слегка хмурится Со. ― На улице холодина, да и тут не жарко. ― Не жарко, ― подтверждает, ― но отчего-то стало душновато, ― переводит взгляд на Сынмина, из-за чего тут же слышит усмешку Чанбина, которому и секунды не понадобилось, чтобы понять тонкий подкол. Хенджин, всё это время державший руки на рюкзаке, что лежал на столе, смотрел на друзей с лёгкой улыбкой, не смея влезать в эти важные петушиные бои. Ему нравилось быть с ними, чувствовать их привязанность, любовь и тепло. Они напоминали слипшийся мармелад ― просто разноцветная, липкая, но до одури вкусная смесь, напоминающая что-то малиново-ананасово-ежевичное. Если их разлепить, то это будет обычная малина, обычный ананас и обычная ежевика ― тоже вкусно, но это ведь не то. Это уже не они. Это уже другое. Такое Хенджин не ест. И такое он не съест, даже если заплатят триста тысяч вон. Переведя взгляд на Чанбина, видит, как тот активно что-то печатает в телефоне, периодически улыбаясь и бросая взгляды в сторону других столов. Медленно перенеся карие глаза с Чанбина на то место, куда поглядывает Со, видит стол девочек, а почему начинает искать ту, кто тоже не отнимает пальцев от телефона. Ли Чэрён ― отличница, медалистка, спортсменка, активистка. В общем, не пара Чанбину. Однако, с другой же стороны, она ― самое идеальное и правильное, что может быть рядом с его другом. Дёрнув уголком губ, Хван вздыхает и переводит взгляд на Сынмина ― статичный, спокойный, загадочный, смотрящий в окно и ловящий грунтовыми глазами снежинки. Всё-то в Сынмине хорошо, однако лишь сидящие за этим столом знают, что в одном кармане Кимовых брюк находятся сигарета с зажигалкой, а во втором ― второй телефон для ведения переписок с иностранными девушками, которые любят красоваться перед камерой в чём мать родила. ― Убирай, ― слышит справа и сверху, из-за чего слегка поворачивает голову и поднимает глаза ещё выше. Минхо стоит с большим подносом в руках и смотрит выжидающе, сглатывая слюну от приятного аромата, исходящего от горячей булочки, лежащей на пластмассовом подносе. Тихо вздохнув, Хенджин всё же выпрямляется и лениво стаскивает рюкзак со стола, бросая его на пол рядом с собой. Как только поднос ставится на середину стола, с него сразу же пропадает четыре молока с трубочками, а затем медленно растаскиваются углеводные вкусности. ― Я тут чего подумал, ― жуя пирожок с фасолью, Чанбин осматривает каждого, ― мы же сегодня у меня собираемся? ― С какой это радости? ― усмехается Хенджин, отламывая кусочек мясного пирога. ― Ты опять, ― шипит недовольно Ли, не оценивая отсутствие манер. ― Отстань, ― отмахивается Хван. Он привык есть разные пироги или торты руками, отламывая их по кусочкам ― салфетки есть всегда и везде. Минхо от такого всегда воротит, поэтому он не может сдержаться и не сказать хоть что-то, пусть и знает, что это бесполезно. ― Так вот, ― снова смотрит на Чанбина, ― повторяю… ― А ты не слышал? ― перебивает Со, вскидывая брови. ― Или ты ему не говорил? ― смотрит на Кима. ― Да когда бы я успел, ― лениво водит вилкой по контейнеру с греческим салатом. ― Как раз во время урока я был у мамы, только потом уже увиделся с вами. Если Хенджин не успел вовремя прибежать и услышать ― его проблема, ― хмыкает беззлобно, подцепляя вилкой квадратик сыра. ― Короче, ― вздыхает Со, поворачиваясь к Хвану, ― во время корейского Сынмин же был у директора, ну и мать ему сказала, что завтра и послезавтра у всей школы выходные, ― договаривает с большей радостью. ― Серьёзно? ― вскидывает брови Хенджин, таращась на троицу. ― Ага, ― кивает Ли, дожёвывая хоппан. ― А в честь чего? ― смотрит уже на Сынмина, потому что, естественно, он первый узнаёт обо всём и знает подробности, о которых могут умалчивать учителя. ― Да там будут какие-то мероприятия и собрания для персонала. Приезжают важные шишки, поэтому и школу нужно выдраить, и документы подготовить, ну и вся эта белиберда, ― отвечает не со сто́льким энтузиазмом, с которым мог бы. ― О… ― вытягивает губы Хван, переводя уже счастливый взгляд на свою булочку. ― Круто, ― тихо вздыхает, ощущая, как в груди загорается что-то снежно-солнечное, оставаясь приятным послевкусием на языке. ― Ну и теперь возвращаемся к началу, ― вновь встревает Чанбин. ― Мы решили сегодня собраться у меня в гараже, ― смотрит только на Хенджина, потому что с остальными говорить уже смысла нет: они и так в курсе. ― Пойдёшь? ― Естественно, ― отвечает без раздумий. ― Только мы это, ― проглатывает, запивая молоком, ― решили сегодня собираться не только вчетвером. ― Мы? ― Минхо медленно поднимает брови и смотрит на Со с лёгкой усмешкой. ― Я, ― исправляется, прожигая взглядом Ли. ― Я решил собрать не только вас, ― снова смотрит на Хенджина. ― Ну, позовём ещё кое-каких ребят, девчонок, может, ― договаривает тише, буквально заставляя свои глаза не прыгнуть на стол, за которым сидела Чэрён. ― Да ради Бога, ― без всякого интереса отвечает Хенджин. Для него не является чем-то новым, если друзья зовут других своих друзей, и они отдыхают все вместе, поэтому и сейчас в нём удивления было ровно столько же, сколько и молока в уже опустевшем пакетике Чанбина. ― Только это… ― прокашливается Минхо, шмыгая носом и медленно поворачивая голову к Хвану. ― Ты не хочешь позвать его? ― Его? ― тут же переспрашивает с улыбкой, вскидывая брови. Минхо молчит, ребята ― тоже, а Хенджин перестаёт улыбаться. Он не печалится, не злится, не грустнеет, не… Ничего из перечисленного и подобного. Он просто перестаёт улыбаться. «Его» ― пятого, Девятого, ребёнка. Хенджин понял это быстрее, чем опустил уголки губ. Он загрузился, прожигая взглядом Минхо, хотя смотрел совсем не на Ли, не сквозь него и не через него. Смотрел куда-то в никуда. Куда-то вдаль, вблизь, влево, вправо, хотя не двигал глазами и даже не моргал. В целом, позвать в их компанию ребёнка ― это не так… Не так… Так странно. И страшно. Ребёнок нелюдимый. Девятый боязливый. Пятый молчаливый. Как неудобно, что всё это ― один человек. Было бы у него больше имён, Хенджин обязательно добавил бы ему больше отрицательных прилагательных, но, увы, имён больше нет, пусть прилагательные и имеются. Звать его к людям, к друзьям, в общество ― очень странно. Хенджин уже ходил куда-то с Девятым, проводил с ним время, общался с ним и… И это, вроде, нормальный человек. Однако Хван не дурак, чтобы не понимать, не видеть и не замечать, что ребёнок ― не совсем нормальный. Внешне и уединённо ― может быть, внутренне и социально ― ни в коем разе. Но надо ведь пробовать. Или не надо, а хотя бы ― стоит. Стоит попробовать. Или же: стоит попробовать? Вероятно. Может, всё будет не так плохо? Может. А может и нет. Но если уж и «нет», то Хенджин справится с этим. С очередной истерикой от очередного человека, с очередным страхом, плачем, паникой, злостью. Он справится. Он умеет. Его научили. Он знает математику, корейский, физику, английский ― это даётся легко. Он спасает людей, спасается от людей, терпит, молчит ― над этим он прилагает немного больше усилий, но оценки всё равно всегда выходят наивысшими. А если кто-то умирал, пока он был с очередным ребёнком, то это можно считать просто неудачей, которую можно исправить после уроков. Так не считал Хенджин, но так считала миссис Хван, приводя новое чадо в дом и позволяя сыну исправить прошлую ошибку.

***

Домой Хенджин вернулся загруженным. В его голову не засовывали ничего нового, но просьба Минхо ― такая маленькая и безобидная ― нанесла непоправимый ущерб извилинам в черепной коробке юноши. Заглянув на кухню, заприметил сидящую в кресле маму, которая что-то вязала, слушая какое-то шоу, что шло по телевизору. Неторопливо поднявшись на второй этаж, парень даже не спешил заходить в свою комнату: просто стоял около чужой двери и, держа рюкзак в руке, периодически вздыхал. Только открыть дверь смелости не хватило. И постучать. Просто, словно трус, сбежал в свою комнату и уселся на кровать. Но и посидеть не смог. Не думалось ему нормально, пока он сидел. Надо что-то делать, чем-то заниматься, чтобы голова работала вместе с телом. Начав неторопливо переодеваться, Хенджин постоянно смотрел то себе под ноги, то куда-то прямо, периодически закусывая нижнюю губу. Он уже принял решение о том, чтобы взять Девятого с собой. Вот только принять-то принял, а согласиться с собой же и понять это не смог. Как-то всё не на месте было. Как-то всё не так, как оно должно быть. И, только надев спортивные штаны и свитер, Хван услышал тихий стук в дверь. Резко повернувшись, начал выжидать ещё какого-то знака присутствия кого-то за дверью, потому что не понял: показалось или нет. Однако стук повторился, и Хенджин вздохнул. ― Входи, ― безэмоционально и беззлобно. Стоя около стола, юноша видит, как дверь медленно открывается, а затем там появляется маленький одуванчик, держащий в своих руках ноутбук. ― Он выключился, ― поднимает взгляд лишь на секунду, а затем опускает. Подойдя к юноше и взяв технику, водит пальцами по тачпаду, однако, поняв, что ноутбук действительно выключен, быстро соображает: ― Зарядка села, ― бросает скорее самому себе и кладёт технику на кровать. ― Хочешь, посиди тут и подож… Не успев договорить, Хван видит, как Девятый чуть ли не с лёту присаживается на кровать и, положив руки на колени, принимается сверлить взглядом крышку ноутбука. Медленно пройдя к стулу и присев, Хенджин кладёт руки на деревянную спинку и опирается о них подбородком. Он никак не может понять и разгадать этого человека. И, честно, уже теряет надежду на раскрытие этой тайны. Девятый ― маугли, однако он может говорить такое, что даже самому́ Хенджину, са́мому здравому в этой семье, не приходит в голову. Пятый ― молчаливый и боязливый, но сейчас он почти без разрешения прыгает на кровать. Ребёнок ― именно ребёнок, но Хван видит, что этому юноше примерно столько же, сколько и ему. В каком обществе он рос? Почему такой запутанный, словно… ― Клубок, ― говорит тихо, продолжая смотреть на сидящего. Девятый, медленно подняв голову, смотрит в ответ спокойно, почти с добротой. Во взгляде ни капли удивления или интереса. ― Ты ― клубок проблем, а я ― клубок детей, ― отвечает ещё более спокойно и обыденно, снова опуская взгляд. А Хенджина уже даже не удивляет сказанное. Оно странное, непонятное, так ещё и сошедшееся с мыслями Хвана ― словно тот читает мысли. И Хенджин даже не пугается этого предположения. Всё это спокойствие и незаинтересованность во всём, вероятно, медленно перетекает от Девятого к Хенджину, поэтому и сейчас он продолжает просто смотреть. ― Хочешь пойти погулять? ― Девятый снова медленно поднимает голову и пару раз моргает. ― Куда? ― К детям, ― это друзья Хенджина, подростки, однако… ― Ты любишь детей, как я понимаю. Там они будут. ― Не мои? ― в его душе всё ещё теплится надежда увидеть хотя бы Десятого. ― Не твои, ― а Хенджин хочет заблокировать воспоминания о том Богом забытом месте и детях-зверушках. Вероятно, так делать плохо и неправильно, но и сама жизнь поступает с Хенджином неправильно вот уже сколько лет, поэтому… Плевать. Просто плевать. Опустив голову и вздохнув, Девятый кивает, поджимая губы. Ну, не его и не его, что уж поделать. Со своими он встретится позже. Когда-нибудь, но точно увидится. ― Тогда иди одевайся, мне тоже нужно переодеться. Девятый, попав в морозную и тёмную комнату, вздыхает. Его поведут к детям ― это хорошо. Его поведут к чужим детям ― это страшно. А ещё в Девятом до сих пор путаются и мешаются вчерашние события. Словно кто-то сидит внутри него и перемешивает большой деревянной ложкой шоколадные шарики страха, мармеладную темноту, карамельную жару и медовое непонимание происходящего. От такого, на самом деле, даже болит желудок. Наверное, сладкого много намешали. Так как ребёнок до сих пор не был знаком с понятием моды и красоты, одежду на выход или для дома он не разделял. Что увидел, то и надел. Однако это заметил Хенджин, после чего разложил вещи Девятого по полкам, предварительно подписав их. Он объяснил, что после каждой прогулки одежду желательно класть в корзину для белья, чтобы она всегда была чистой и вкусно пахла. Именно поэтому сейчас Девятый, открыв шкаф и увидев надпись «На улицу!», тянет руку к какому-то свитеру и джинсам. И, когда уже выходит из комнаты, встречается с Драконом. Дракон всегда красив, статен и добр. Ему, кажется, идёт любая одежда. Но если какой-то образ и смотрится несвязанно, в глазах Девятого на Драконе это всё равно выглядит прекрасно. Его волосы завязаны в хвостик, что открывает лицо юноши ещё сильнее. Засмотревшись на эту величественную гору, Девятый лишь моргает, не торопясь двинуться с места. ― Подожди секунду, ― вдруг слышит он, а потом понимает, что Дракон испарился из виду. Быстро проведя взглядом в сторону, замечает, что дверь в волшебную комнату ещё открыта, и оттуда слышны какие-то шуршания. Хенджин, выйдя из комнаты и дёрнув уголком губ, становится позади юноши. Девятый не смеет двигаться и даже дышать, когда чувствует, как Дракон расчёсывает его волосы, иногда касаясь пальцами шеи. У Дракона всегда горячие руки, а у Девятого ― холодное тело. Их души разнятся: в душе ребёнка всегда пожар, потому что он много думает, многое видит и многое слышит; в душе Волшебника ― холод, пустота и усталость. Дракон ни разу не говорил, что устал, однако Девятый понял это ещё при первых слезах юноши. Когда Хенджин завязал такой же, как у себя, хвостик, он обошёл ребёнка и, взглянув на него, ещё раз дёрнул уголком губ. Отчего-то было хорошее настроение. Может, Хван решил отпустить эти думы хотя бы на сегодняшний вечер, а может, просто смирился с этими странностями настолько, что сам стал странным и начал улыбаться. Они шли по скользкой дороге, как два пингвина: один держал руки в карманах, смотря под ноги и стараясь ступать на менее заледенелые места, второй бросал взор по всей округе, совсем забывая, что нужно смотреть и под свои ноги. Пару раз Хенджин словил Девятого, а в конце уже вздохнул, подставил свой локоть и сказал идти медленнее и осторожнее. После этих слов ребёнок словно перестал дышать. Он не хотел злить Дракона, не хотел видеть и слышать разочарование, не хотел теряться среди остальных людей, которых Дракон видит ежедневно. Он хотел быть рядом с ним, потому что Дракон ― власть, сила и мудрость. А ещё он очень тёплый и добрый. Держась за локоть, Девятый даже не касался кожи ― пуховик слишком толстый. Однако ему было абсолютно всё равно, что тепло шло от куртки, а не от Волшебника. Это он тёплый, это он согрел свою комнату и сделал солнечной, это из-за него сейчас почти ушёл снег и движется что-то тёплое, желая настичь и сжечь весь город. Когда они подходят к остановке, Хенджин останавливается и смотрит на дорогу, дожидаясь автобус. Он сжимает карту, лежащую в кармане, а Девятый, расширив глаза, начинает смотреть в разные стороны. Множество машин проезжает мимо них, люди толпятся рядом, все чего-то ждут, куда-то бегут. Девятому нравится такая оживлённость. Всех этих людей можно засунуть в прозрачную банку и поставить в тёмное место, чтобы они осветили это место, словно светлячки. ― Только в крышке сделать дырочки, чтобы дышать могли, ― шепчет ребёнок себе под нос, продолжая поражённо смотреть на вечерний городок. ― Что? ― звучит дружелюбное от Дракона. Девятый, быстро подняв голову, молчит, хлопая ресницами. Он говорил не с Драконом, а с собой, поэтому он не желает рассказывать ему о своих мыслях, которые решили вырваться наружу. Заметив, что автобус подъезжает, Хенджин опускает руку, заставляя ребёнка отлепиться от себя, а затем, взяв Девятого за руку, заходит в транспорт, оплачивая два места. Как только сажает сначала ребёнка, а затем садится рядом, отпускает руку, направляя взгляд в окно. А у Девятого словно мир перевернулся. Дракон взял за руку. Его ладонь тёплая, большая, нежная. Опустив голову, Маугли неторопливо разворачивает свою ладонь и смотрит так, словно на ней остались частицы Дракона, словно его рука до сих пор теплится там, согревая планеты, живущие внутри ребёнка. Медленно подняв голову к Дракону, видит его профиль и спокойный взгляд, направленный куда-то вдаль. Девятому тоже стоит посмотреть вдаль, посмотреть на мир за окном, но он не может. Не хочет. Дракон оказывает на него большое влияние, поэтому уводить взгляд от такого «большого» человека он не станет, пока ему об этом не скажут. Не прикажут. Им нужно проехать всего две остановки, поэтому на третьей, когда автобус останавливается, Хенджин вновь берёт ребёнка за руку и ведёт к выходу. Их лица обдаёт холодом и ветром, но никто не ёжится. Снова позволив взять себя под локоть, парень идёт вперёд, осторожно шагая по асфальтированному тротуару, а ребёнок плетётся следом, продолжая оглядывать ещё более тёмную местность. В начале марта солнце садится где-то к шести часам, но сейчас уже восемь и уже темно. Продолжая шагать за уверенным в своих действиях Волшебником, Девятый вдруг стопорится, понимая, что и Дракон остановился. Хенджин, стоя среди множества гаражей, за которыми находятся многоэтажные дома, выдыхает пар, после сглатывая вязкую слюну. Он видит свет в маленьких окошках, слышит смех ребят и девочек и по этой причине стопорится. Медленно опустив голову, видит красный нос, слегка приоткрытые губы и большие-большие глаза, направленные на гараж. Девятому интересно. Пятому нравится смех детей. Ребёнку уже не так страшно, потому что локоть Хенджина никто не сжимает до умопомрачительной боли, ведь в ином случае лишь по этому жесту можно было бы понять, что Девятому страшно и неуютно. Наверное, стоит зайти. Стоит познакомить и позволить ребёнку упасть в общество других детей. Может, тогда он станет более активным и социально развитым, кто знает. В доме твоём — лента Тихо вздохнув, Хенджин делает пару уверенных шагов вперёд, а затем, войдя внутрь и протащив за собой ребёнка, прикрывает дверь, останавливаясь. В гараже раскидан мармелад. Кислый, сладкий, разной формы, цвета, вкуса. Два старых дивана стоят друг напротив друга, а между ними самодельный стол: шина, к которой прикреплено три толстых сколоченных доски. Около диванов стоит ещё два кресла, старающиеся втиснуться между ними и прилипнуть к столу. В этом гараже нет какого-то транспорта в виде автомобиля или, к примеру, мотоцикла. Именно по этой причине в первой комнатке гаража постоянно находились подростки, а во второй, закрытой комнате, были старые инструменты и глубокая яма. На диване, что был повёрнут к двери, сидят Минхо и Рюджин, а из-за второго дивана выглядывают головы Чанбина и, вероятно, Чэрён. На первом кресле по-царски располагается Сынмин, а второе кресло занимает Чонин ― хороший друг Кима из параллельного класса, однако он в их компанию не смог влиться настолько хорошо, чтобы находиться с этими четырьмя ежеминутно. ― Кто пришёл! ― кричит вдруг Минхо и, улыбаясь, смотрит на Хвана, что уже расстёгивает куртку. Все тоже поворачиваются в сторону выхода и, естественно, взгляд каждого падает на человека, стоящего позади их друга. С каждой секундой глаза Девятого становятся всё больше и больше. Ему не страшно, он не чувствует опасность. Здесь просто маленький теремок. На стенах сидят причудливые бабочки, а по потолку плетётся антигонон. На старых столах для инструментов стоят чашки с чаем, а чайник закипает, пуская пар. Теремок подсвечивается жёлтой лампочкой, хранит в себе рыжего кота и чёрную кошку, в лице Минхо и Рюджин. Теремок держит две пары грунтовых глаз, торчащих из-за дивана: одни глаза более крупные и практически без ресниц, вторые ― более узкие и с невероятно длинными и красивыми ресницами. У узких глаз и красивых ресниц есть голова с чёрными длинными волосами, а на волосах хранится красивая заколка, которую Чанбин подарил Чэрён. Теремок хранит русоволосую озлобленную ласку и черноволосого лиса, смотрящего с добротой в ответ, которых Дракон именует: Сынмин и Чонин. Девятому хорошо. Он словно попал к себе домой: места очень мало, детей много, окна завешаны тряпками, а все кутаются в куртки или пледы, прижимаясь друг к другу. Хорошо. Как только ребёнок чувствует, что его слегка отодвигают в сторону, он поднимает голову и снова встречается с добрым взглядом Дракона. Наверное, он посадил бабочек на стены, наверное, он наколдовал, чтобы антигонон настиг весь потолок. ― Я тоже хочу чашку, ― еле слышно шепчет ребёнок, смотря в опущенные глаза. Хенджин, быстро подняв взгляд, заведомо пугаясь, что Девятый сказал что-то непонятное и неприемлемое, замирает. Обдумывая фразу и смотря в большие глаза, слегка хмурится. Медленно повернув голову в сторону семи чашек, обомлевает. Хенджин не ожидал этого. Просто даже не надеялся и не мечтал, что первым, что скажет Девятый, будет просьба о своей чашке. Он ждал молчания, боязливости, глупых слов, чего-то… Чего-то всего. В это «всего» не входила спокойная просьба о чашке. Снова медленно повернув голову к Девятому и продолжив расстёгивать его куртку, дёргает уголком губ. ― Я принесу твою чашку сюда, ― кивает, а затем помогает снять куртку. Только выпрямившись и развернувшись к ребятам, чувствует, что Девятый не цепляется за него, словно за спасательный круг. ― Знакомьтесь, ― негромко говорит Хенджин, ― это ― Девятый, мой… На секунду замолкает, потому что не понимает, кем его представить. Младшим братом? Такими были первые четыре мальчика до смерти каждого из них. Девятый тоже мог стать таким, если бы отношения с ним проходили так же нормально и спокойно, как с остальными. Однако после знакомства с миром этого странного персонажа Хенджин не может звать его братом. Тогда кем? ― Он живёт со мной и мамой, ― улыбается сильнее, кивая. ― Ну, так чего же вы стоите? ― вдруг слишком громко говорит Чанбин, улыбаясь и ещё сильнее выглядывая из-за дивана. ― Идите к нам! Хенджин благодарен Чанбину за то, что тот разрушает секундную тишину, перетекающую в неловкую, поэтому выдыхает и делает пару шагов вперёд. Остановившись около дивана Чанбина и Чэрён, поворачивается и, посмотрев на ребёнка, протягивает руку. Глаза Дракона ― как у лисички ― очень тёмные и красивые. А когда добрые, то становятся ещё вытянутее, словно кто-то сидящий на его голове тянет за ниточки, вытягивая внешние уголки глаз. Неторопливо сделав пару шагов, Девятый медленно переводит взгляд на этих зверят, которые улыбаются и кушают что-то вкусное. Когда Пятый чувствует, как рыжий Кот, выставив лапу, берёт его за руку и сажает между ними с чёрной Кошкой, то сразу соединяет колени и поднимает голову. Ему нельзя терять Дракона из виду, пускай и есть понимание, что такую высокую гору потерять крайне сложно. Когда Хенджин присаживается с краю дивана, как раз около кресел, Девятый чувствует, как по его левой руке что-то постукивает. Повернув голову, встречается с добрым взглядом Кошки. ― Меня зовут Рюджин, ― улыбается девушка, а ребёнок не отвечает. У неё невероятно красивые блёстки над глазами, а ещё губы сияют, словно малину бросили в тарелку с пыльцой фей. Её волосы окрашены в чёрный цвет, а на некоторых прядях есть маленькие розовые косички с цветными резинками. Это была фея. Это не Рюджин и не Кошка. Фея. Девятый любит фей, в сказках они всегда хорошие и всегда улыбаются так же по-доброму, как эта девушка. ― Тебя зовут Девятый? ― продолжает разглядывать парня, улыбаясь. ― А я ― Минхо, ― даже не дожидаясь ответа, Ли слегка наклоняется вперёд и, беря из пачки полоску мармелада, смотрит на парнишку. А вот это точно ― Кот. Красивый ровный нос с аккуратными ноздрями, вздёрнутые губы и ярко выраженный аккуратный желобок. Он смотрит с небольшой хитрецой, забавно жуёт мармелад, иногда, если прислушаться, мурлычет, а ещё не смотрит в глаза. Девятому не удаётся установить с ним такого же зрительного контакта, как с Феей или Драконом, однако получается заприметить янтарный цвет в глазах с маленькими зрачками. Девятый никому не отвечает. Не видит в этом нужды. Они не переспрашивают, а он отвлекается на остальных детей, что оживились с приходом Дракона. Верно Девятый думал: Дракон оживляет не только места, но и людей. И ребёнок прекрасно понимает, почему остальным резко стало лучше. Сидя на диване, Маугли ощущает, что его глаза, словно попрыгунчики: сначала прыгнут на Безресничного мальчика, потом перепрыгнут на девочку с красивыми заколками, далее перенесутся за черношёрстного Лиса, а в конце остановятся на неулыбчивой Ласке. Все занимались своими делами, не нарушая чей-то покой и не навязывая своё дело. Дракон общался с Лисом, улыбаясь и очень часто махая руками, словно мыслям было настолько мало места, что они с языка решили прыгнуть ещё и на руки. Мальчик с девочкой что-то смотрели в непонятной штуковине, которая есть и у Дракона. Вероятно, это что-то важное, раз уже не один человек носит её с собой повсюду. Мальчик иногда смотрел на девочку, улыбался ей или развёрнуто отвечал на её вопросы. Девочка смеялась, даже не смотря на него, но всё же внимательно слушала, когда мальчик что-то рассказывал. На коленях Ласки лежал какой-то прибор, а на подлокотнике кресла ― книга. Он что-то разбирал, разглядывая каждую деталь и откладывая её в сторону. На самом деле, Девятый не уверен, что Ласка сможет собрать всё это в изначальную конструкцию, потому что отложил он уже очень много. Фея же сидела и тыкала пальцем в разные места, подсказывая ему, что нужно взять, а что отложить, пытаясь, вероятно, помочь. А Кот вообще пропал с поля зрения Девятого. Неторопливо повернувшись назад, ребёнок положил руки на спинку дивана и уткнулся в них подбородком, наблюдая: Кот кружился около старого деревянного стола, разливая воду по кружкам. Он выглядел очень серьёзным, и создавалось ощущение, что ему совсем не нужна помощь. Он осторожно переставлял чашки, раскладывал пакетики и наливал воду, совсем не обращая внимания на сидящих. Когда Кот начал неторопливо переносить чашку за чашкой, Девятый уселся на место, однако взгляда не перевёл: наблюдал, как на стол ставятся белая кружка с морковками, синяя с цветами, опять белая, но с гусями, красная с белыми бабочками, просто зелёная и в конце жёлтая с чёрными лапками животных. А затем на стол положилось несколько пакетиков с разным печеньем, и это очень заинтересовало Девятого. ― Хочешь? ― звучит справа. Девятый, повернув голову, видит, как Кот присаживается рядом, подтягивая к себе зелёную кружку, из которой пахло клубникой. Ребёнок молчит, смотрит на красивого Кота и не понимает, что ему ответить. Он, конечно, очень хочет, но значит ли это, что ему можно взять? ― Попей чаю и поешь, ― этот голос он узнаёт сразу же. Резко поворачивает голову и видит Дракона. Создаётся ощущение, что пока Девятый сидел и смотрел на всех, прошли целые годы, в течении которых он не виделся с Драконом. И вот сейчас слышать его голос и видеть его добрый взгляд на себе очень приятно. ― Теперь это твоя чашка, ― опустив взгляд, видит, как рядом с ним ставят белую кружку с морковками. Снова подняв голову, видит, что Дракон больше не смотрит на него, из-за чего слегка расстраивается, однако до конца опечалиться ему не позволяют: ― Сколько ты уже живёшь с Хенджином? ― повернув голову к Коту, видит добрые глаза. Но опять не отвечает. Просто не хочет. Вопрос задали, а ему не важно. Ему интересно смотреть на этих красивых детей, наблюдать за их действиями и слушать голоса. ― Я вот познакомился с ним в пятом классе, когда перевёлся в эту школу, ― обыденно продолжает Минхо, даже не обращая внимания на то, что его игнорируют. Девятый, осторожно взяв горячую кружку и одно печенье с каким-то джемом, принимается тихо наслаждаться. Минхо рассказывает об их знакомстве с Хенджином, затем вещает про Чанбина, а после ― про Сынмина. Девятый, метнув взгляд на Ласку, наконец понимает, о каком Сынмине говорили тётя и Дракон. Маугли слушает и кушает, не сводя взгляда с красивого человека с рыжими волосами. Когда к ним подключается Рюджин, Девятый не может свести взгляда уже с неё, потому что блёстки манят, а розовые косички забавно прыгают при каждом её движении. Она начинает рассказывать про их компанию девочек ― оказывается, сегодня пришли не все. Теперь Девятому очень хочется посмотреть на этих девочек, потому что, ему кажется, у всех девочек есть красивые заколки и блёстки на глазах. ― А почему тебя зовут Девятый? ― по-доброму спрашивает Рюджин в тот момент, когда ребёнок доедает третье печенье. Запив всё это дело чаем, проглатывает и поджимает губы. ― Потому что Десятый так сказал, ― говорит тише, но всё же осмеливается поднять взгляд. Он уже начинает не любить тему про Десятого, потому что после каждого упоминания его имени у всех неожиданно возникает куча странных вопросов. ― Ого, ― усмехается девушка, обнажая зубы. ― А Восьмой у вас есть? ― задаёт неожиданный вопрос, из-за чего Девятый стопорится, замирая. Вопросы про детей у него уже были, но только на Десятом это всегда обрывалось чем-то странным. А Фея… Действительно фея: добрая, понимающая, красивая. ― У нас есть Восьмая, ― говорит слегка смущённо, но явно чувствует, что не хочет закрываться. Он любит разговоры про детей. ― Ух ты, ― улыбается Рюджин. ― А ещё кто есть? ― берёт свою жёлтую чашку с чёрными лапками и начинает слушать с неподдельным интересом. ― Ещё Третий, Пятый, Седьмая, Одиннадцатая, Двенадцатый, Тринадцатая, Четырнадцатая, Пятнадцатый, Шестнадцатый, Семнадцатый и Восемнадцатый, ― говорит, смотря на свою чашку и качая головой, словно перечисляя. ― Всем им давал имена Десятый? ― улыбается, иногда бросая взгляд на также слушающего Минхо. ― Вроде да, ― слегка хмурится. ― Помню, некоторым он давал их летом, когда мы собирались на речку. ― На речку? Вы жили в деревне? ― спрашивает уже Минхо. ― Около неё, ― смотрит на Кота и пытается улыбнуться в ответ. ― Наш дом был на самом краю, поэтому нам было легче добираться до речки. Нужно было пробежать мимо двух больших огородов, потом пройти через небольшой лес и… ― хмурится, смотря на морковки. ― И всё. Приходили к речке. ― А расскажи, каково оно ― жить в таком месте? ― ещё удобнее устраивается Рюджин, отставляя чашку и обращая всё своё внимание на парнишку. Хенджин, доселе сидевший на своём месте, иногда посматривал в сторону Девятого, желая понять: нормально ли всё с ним и с остальными, сидящими рядом? Он видел, что ребёнок и молчал, и смотрел, и разглядывал ребят, но, в целом, ничего плохого или странного не делал. Конечно, Хван напрягся, когда с ребёнком заговорил Минхо, однако тот лишь молчал и кушал, внимательно слушая. Заметил и тогда, когда уже Девятый начал говорить ― на этом моменте стало не по себе, потому что Хенджин ещё не научился понимать, когда Девятый скажет что-то нормальное, а когда выкинет несусветную ересь или что-то грубоватое. Но Рюджин слушала его, улыбалась и говорила. А Девятый отвечал. Не закрывался, не молчал и смотрел на неё в ответ. Также он отвечал Минхо, также и смотрел на него. Хенджину было очень непривычно видеть такое. Конечно, Девятый не был гиперактивным и мегавовлечённым в диалог, однако он говорил, слушал и смотрел. Не боялся. И Хенджин выдохнул, понимая, что такое общество спокойных и добрых детей ему близко. Заметив, что Минхо смотрит на него, Хенджин стопорит взгляд, смотря с некоей обеспокоенностью. Однако затем друг усмехается, кивая. Старается успокоить, пытается показать, что всё в порядке и ребёнок им не мешает. ― Не хочешь завтра погулять? ― звучит слева от Чанбина. ― Мы этой же компанией собрались в кино. ― Лучше посижу дома. Хочу уроки сделать да и просто отдохнуть в середине недели, ― поджимая губы, спокойно отвечает Хван. Чувствуя, что кто-то трогает его рукав справа, поворачивает голову и видит, что Чонин протягивает ему свою красную чашку с бабочками. ― Я там половину оставил, попей. ― Спасибо, ― улыбается Хенджин и, приняв кружку, переводит взгляд на свою с морковками, что до сих пор теплится в маленьких ладонях. ― Ну послезавтра уже никто гулять не пойдёт, ― тянет недовольно Со. ― Сделай уроки послезавтра, а завтра погнали с нами, ― наклонив голову вбок, смотрит со всей надеждой. ― М, ― хмыкает, хмурясь и слегка мотая головой в стороны. ― Завтра вообще никуда выходить не хочу. ― Зану-у-уда, ― тянет недовольно, из-за чего Хенджин усмехается. Вечер был пропитан семью чашками с клубничным чаем, восьмью парами глаз, разрисованным антигононовым потолком и расклеенными бабочками на стенах. Жёлтый свет лампочки заставлял детские тени гулять по полу и стенам, играя в мяч, в салки или прятки. Чайник больше не включался, потому что отец Со запретил гонять много электричества. Девятый продолжал вещать кратко, но интересно, Рюджин вступила с ним в полноценный диалог, а Минхо иногда что-то вкидывал, переспрашивая и уточняя. Чанбин не смел двигаться с дивана, на котором сидела Чэрён, он отказался даже от перекура, потому что не хотел, чтобы девушка вдыхала этот запах. Сынмин давно отбросил старый магнитофон, из которого вытащил половину внутренностей, а Чонин заинтересовался книгой, из которой Ким вычитывал обо всех деталях этой техники. ― Он тихий, ― звучит со стороны Сынмина, когда Хван тянется к столу, ставя кружку, ― но довольно обычный и, судя по всему, интересный, ― взглянув на Минхо и Рюджин, усмехается. Хенджин, также посмотрев сначала на них, потом на Девятого, а в конце на Сынмина, улыбнулся. Отчего-то посчитал, что может позволить себе такую улыбку в этот вечер. Ничего плохого не происходит, поэтому, почему бы и не улыбнуться? Когда Девятый и Хенджин уже уходили, они встретились с единственным курящим на улице. ― Пока, ― дёргает уголками губ Хенджин и видит кивок Кима. По дороге домой молчали. Автобусы уже не ходили в это время, поэтому до самого дома шагали на своих двоих, держась рядом. Ближе к ночи холодало неприлично сильно, поэтому Хенджин велел Девятому держать руки в карманах, а с головы не снимать капюшон. Сам же он сделал так же, однако часто поворачивался вбок, следя, чтобы этот пингвин шёл рядом. И им совсем не хотелось говорить. Не из-за неловкости или от «нечего сказать», а просто потому что наговорились в гараже и сейчас внутри полыхали какие-то неведомые эмоции. Хенджин просто шёл и смотрел на проезжую часть, что расстилалась сбоку: дорога была уже опустевшей, на ней поблёскивала тонкая корочка льда от света ряда фонарей, смиренно освещающих округу. В некоторых домах уже не горел свет, а в некоторых мимо окон ещё летали маленькие дети, играя и веселясь. Девятый шёл и просто смотрел себе под ноги, переваривая всё это. Сегодня он говорил много. Может, для кого-то это было чем-то из ряда недостаточного, однако для него это ― очень и очень много. Он рассказал о детях, о прекрасном времени летом. Промолчал о смертях, голоде, холоде и зиме ― это к лучшему. Когда уже зашли домой, миссис Хван спала, а на плите ещё стоял тёплый ужин. Наверное, приготовила и пошла к себе. Как только ребёнок почувствовал приятный аромат, тут же повернул голову в сторону кухни и даже забыл о том, что ему нужно раздеться. ― Снимай куртку, ― шепчет с усмешкой Хенджин, также раздеваясь. ― Сейчас покушаем. Девятый, только услышав что-то про еду, начал раздеваться быстрее, криво вешая куртку, а шарф и вовсе роняя. Тихо заскочив в тёмную кухню, увидел, что Дракон стоял около раковины и мыл руки. Никто не включал свет, потому что так разбудили бы маму, но благо свет, идущий из окна, помогал видеть хотя бы часть комнаты и ориентироваться в ней. Подойдя к раковине и закатив рукава, Девятый принимается молча ждать, а затем, когда видит, что Дракон тянется к тарелкам, моет руки. Уже сидя на своём месте, наблюдает за тем, как на столе появляются две тарелки с рисом и мясом, маленькие мисочки с кимчи и соусами. И когда Хенджин садится, Девятый переводит взгляд и замирает. В последнее время они редко кушают вместе, особенно за завтраком или обедом, да и при том: если кушают, то лишь в присутствии тёти. И сейчас, сидя и смотря на Дракона, чувствует внутри себя еле ощутимую нотку радости. На Девятого не давят тишина и темнота, а Хенджин впервые кушает здесь в ночи, понимая, что перед этим не случилось ничего страшного. Достаточно давно состояние мамы не менялось, и Хенджин не знает, насколько её ещё хватит. И насколько хватит его. Девятый всё ещё словно гость в их доме, однако сейчас, посмотрев на тихо и спокойно кушающего парня, Хенджин понимает, что подобное спокойствие всё-таки нужно было в его жизни. Да, с мальчиком тоже есть проблемы. Да, Хенджину часто непросто. Но иногда ему всё же невероятно приятно посидеть, помолчать и поделать что-то вместе в спокойствии ― это его своеобразный отдых.

***

Flora — Ludovico Einaudi Выходной в середине недели казался поистине волшебным. Хенджин проснулся не слишком поздно, но и не так рано, как в учебное время. А Девятый снова встал в пять утра. До самых десяти часов он сидел в своей комнате, писал в блокноте и слушал морозную тишину. Буря почти настигла его тело и голову, но его сердце всё ещё грела солнечная комната, что не позволяло ему прямо здесь лечь и умереть. И только тогда, когда услышал, как закрылась дверь в ванной, а в коридоре послышались шаги, замер, поднимая голову и вслушиваясь. Вчера они с Драконом очень хорошо провели время, а тётя не несла негатива, из-за чего сегодня голова Девятого не была наполнена ничем, кроме Дракона и хороших эмоций. Но когда он услышал стук в свою дверь, резко закрыл тетрадь и перевёл взгляд на ручку, что начала медленно опускаться. Большая гора сразу же появилась перед взором, а Девятый ощутил небольшое тепло внутри от вида Дракона. Ему мало думать о Драконе, нужно видеть и слышать, чтобы чувствовать себя в полном спокойствии. ― Ты завтракал? ― Хенджин стоит в проходе и смотрит на парня, зачёсывая распущенные волосы пятернёй. В ответ молчание, но больше глаза не уводятся в сторону, что позволяет Хенджину понять, что ребёнок слушает его, а вот отвечать не хочет. ― Если ещё не кушал, то спустись, поешь, а потом одевайся. Поедем с тобой в больницу и посмотрим твоё горло. ― Оно не болит, ― негромко отвечает, не сводя взгляда. ― У тебя голос хрипит, и это не есть хорошо, Девятый, ― с большей серьёзностью говорит Хенджин, складывая руки на груди. ― В общем, кушай, надевай вчерашнюю одежду и выходи в прихожую. Не дав Девятому сказать даже и слова, Хенджин разворачивается и уходит из комнаты, направляясь к себе. Конечно, Хван сегодня не планировал выходить куда-либо, однако мама всё же напомнила ему о горле ребёнка и о записи ко врачу, поэтому планы пришлось изменить. Честно признаться, Девятого слегка смутила серьёзность Хенджина, которая появилась лишь на секунду, да и то не в злобном контексте. Но ребёнок не хотел разочаровывать Хенджина даже на половину этой секунды, поэтому его настроение немного ухудшилось, а мысли в голове снова замельтешили, словно пчёлы в улье. На завтрак была молочная рисовая каша, которую Пятый уплетал с невероятным удовольствием. Таких вкусностей он ещё не ел, да и по молоку, которое приносили им женщины в деревне, когда доили своих коров, он, признаться, сильно скучал. Девятый уже успел позабыть этот вкус, но конкретно этот рис с конкретно этим молоком почему-то казались намного слаще и вкуснее, чем ребёнок ел обычно, поглощая каждый продукт по отдельности. И только тогда, когда вновь оделся и спустился на первый этаж, он встретил уже одетого Дракона, стоящего около двери и смотрящего в свою маленькую штуковину, водя по ней пальцем. Слегка нахмурившись, ребёнок медленно подошёл к Хенджину и, начав снимать куртку с вешалки, не уводил взгляда от светящегося устройства. ― Всё хорошо? ― заметив внимательный взгляд на своём телефоне, Хван поворачивает голову и улыбается. ― Что это? ― хмурится ещё сильнее, подходя ближе. ― Телефон, ― не убирая улыбки, Хенджин передаёт смартфон в руки ребёнка, а сам принимается застёгивать его куртку. ― Благодаря ему можно звонить или писать своим друзьям или кому-то ещё. Можно смотреть разные фотографии, сериалы или фильмы. Можно… ― Зачем им звонить или писать? ― держа в руке выключенный гаджет, Девятый поднимает нахмуренный взгляд. ― К ним можно просто прийти и позвать гулять. ― А… ― только собирается ответить Хван, но стопорится, смотря на парнишку. Прокручивая его слова в своей голове, он начинает вспоминать своё детство, когда ещё не было телефонов или таковые были только у родителей. Перед его глазами начинают проскальзывать картинки, как он прибегал к дому Чанбина и, стоя около его забора, кричал на всю округу, а Со, высовывая голову из окна, кричал ему в ответ о том, что сейчас выйдет. Это было тёплое беззаботное детство, благодаря воспоминаниям о котором уголки губ потянулись выше. ― Верно, ― усмехается, до конца застёгивая куртку. ― Выходи на улицу, я сейчас, ― и, забрав телефон из чужих рук и бросив его в карман куртки, Хван следит, как Девятый выползает за дверь, а сам вытягивает шею в сторону кухни. ― Мам! Мы пошли! ― Давайте-давайте! ― звучит доброе из комнаты. Когда они идут к остановке, Девятый даже не поднимает головы, чтобы рассмотреть дневную округу, которая блестит от утреннего инея, ещё не сошедшего из-за недостаточного тепла солнца. Сегодня мороз, но снег не идёт, а ветер не дует, что очень кстати, иначе никто из них вообще бы не вышел из дома. ― Так зачем им звонить? ― наконец подаёт голос и поднимает голову. ― Ну… ― вздыхает Хван, разглядывая местность, по которой они идут. — Сейчас не такое время, когда кто-то идёт к кому-то и зовёт его гулять. Этот человек может быть занят, его вообще может не быть дома, так что наведываться в гости без приглашения и звать гулять не очень здорово. Поэтому звонки и сообщения очень помогают в этом деле: ты можешь даже не выходить из дома, но всё равно узнаешь, сможет ли друг пойти гулять или нет. Таким образом, ты не потратишь и своё время, и его, ― спокойно заканчивает Хенджин, продолжая смотреть либо на тротуар, по которому они идут, либо на проезжую часть. ― А как ты потратишь своё время? ― а Девятый при каждом своём вопросе смотрит лишь вверх, на чужой профиль, желая узнать подробности. ― Ну, вот смотри: вы живёте очень далеко друг от друга, ты идёшь или едешь к нему, а потом узнаёшь, что он не сможет выйти погулять. В таком случае, тебе придётся возвращаться обратно домой, тем самым тратя своё время, которое ты мог провести иначе. Девятый не отвечает. Просто идёт и молчит, обдумывая это. ― Странное сейчас время, конечно. У нас было лучше, ― всё же выдаёт негромкое и задумчивое. ― Было, ― усмехается, кивая, и вспоминает своё детство. ― Там было лучше. ― А смотреть сериалы? ― всё не унимается ребёнок. ― Их ведь можно смотреть на твоём ноутбуке. ― Ноутбук ты не всегда можешь взять. Да и постоянно носить его с собой не очень уж и удобно. ― Но он же носится у тебя, ― снова поднимает голову. ― Значит, можно взять везде. ― Не везде, ― улыбается, видя вдалеке остановку. ― Например, если ты едешь в автобусе и хочешь что-то посмотреть, то удобнее это делать в телефоне, потому что народу может быть очень много, а пользоваться такой большой вещью будет крайне неудобно. А ещё можешь лежать ночью в кровати и, если тебе просто лень встать и открыть ноутбук, то можно воспользоваться телефоном. ― Получается, телефон ― это маленький ноутбук? ― Ну, ― ещё сильнее усмехается, ― можно сказать и так, но у телефона всё же больше возможностей. И больше Девятый ничего не отвечал и не спрашивал. Он наконец-то узнал, что за штуковины в руках практически каждого человека, которого он встречает. Правда, не понял сути любви к этому устройству, но это не страшно. Для Девятого ноутбук с сериалами стоял на первом месте. Они ехали в автобусе, смотря по сторонам и не разговаривая. Сейчас Пятый любовался не Драконом, как вчера, а дневным городом, мелькающим перед глазами. Он, наверное, никогда не сможет привыкнуть к такому потоку людей и машин, хотя этот город даже не мегаполис. Однако в сравнении с деревней, в которой жил ребёнок, это целый отдельный мир. И только тогда, когда они вышли из автобуса, ребёнок понял, что в этом месте он ещё не был. В целом, он плохо запоминает места, в которых находится, но такого он точно ещё не видел. Хенджин, взяв Маугли за руку, уверенно шагает вперёд, заходя в поликлинику. Благо в это время очередь была небольшая, а пару окон вообще было свободно, поэтому Хван смело подходит к одному из них. ― Здравствуйте, мы хотели бы записаться к терапевту. Девятый услышал лишь это, а затем началось что-то непонятное, странное и немножко страшное. Его водили из кабинета в кабинет совершенно одного. С ним говорили и его осматривали несколько разных людей в белых халатах, пытаясь что-то узнать. Когда его пытались осмотреть, то поначалу ребёнок пытался отстраняться, однако позже зашёл Хенджин и грозно посмотрел ― этого хватило, чтобы Девятый сидел смирно и послушно. Ему приходилось дышать в какую-то трубку, из-за чего даже слегка закружилась голова. Просили поднять свитер, прикладывали холодную головку стетоскопа, приговаривая, что ему снова нужно дышать медленно и глубоко. Для полного понимания и уверенности хотели отправить на ещё один тест, включающий в себя физические нагрузки, однако по приказу врача отложили этот процесс. По уже проведённым тестам и так было понятно, что у ребёнка астма. Не сказать, что Хенджин ждал подобного, но и не сказать, что был удивлён. Было какое-то подвешенное состояние, перетекающее в негативное. Благо за осмотр платить не пришлось, но на некоторые лекарства и ингалятор Хенджин потратился ― карта матери всегда хранилась у него, потому что такую вещь лучше не оставлять с ней наедине. По итогу через пару часов ребята вышли из поликлиники и, сев в автобус, направились домой. Девятый молчал с выхода ещё из самого первого кабинета, а сейчас, сидя на кресле, он и вовсе не шевелился. Хенджин прекрасно понимал, что ребёнок просто испугался то ли врачей, то ли осмотра, но что делать с этим ― не особо осознавал. Да, страшно, да, напугали, а как успокаивать эту панику Хван не знал. Неторопливо повернув голову в сторону ребёнка, увидел, что Девятый просто смотрел вперёд, периодически моргая. Его нос и щёки слегка покраснели, отчего Хенджин понял, что сегодня они точно не пойдут гулять. Никто как бы и не планировал, но если бы вдруг и захотели ― не пошли бы точно. По пути домой Хван успел зайти в аптеку, пока Девятый стоял рядом и молча грелся, а когда уже попали домой, ребёнок просто пошёл на второй этаж, даже не обращая внимания на запах полдника, которым разило на весь дом. После такого самому Хенджину стало не по себе. Вот такое поведение Пятого ― это точно не нормально. Хван не виноват в страданиях и страхе Девятого, но и сам ребёнок не должен был страдать и бояться, ведь он не просил, ведь не лез туда сам, ведь не был виноват в болезни. Переодевшись и пройдя на кухню, юноша заметил, что мамы нет на месте. Неторопливо сложив пару горячих бутербродов в тарелку и налив в стакан апельсиновый сок, парень поднялся на второй этаж и встал перед чужой дверью, вздыхая. Эмпатия из души Хвана пропала уже давно, а жалость даже к близким улетучилась после смерти третьего ребёнка или, наверное, сотого маминого приступа, коих к нынешнему дню насчитывалось уже около тысячи. Поэтому и сейчас ему не было особо жаль Девятого, но… Наверное, это был один из немногих случаев, когда пострадавший в этой семье действительно не был виноват в последующей боли. Ребёнок не стоял на морозе, чтобы заболеть. Он не курил, не принимал чего-то дурного. Он не делал ничего, что могло вызвать эту болезнь из-за его личной ошибки. Вероятно, заболел ещё в том треклятом доме, а может, это пошло от матери или отца, кто знает. В любом случае, тот факт, что сейчас он сидел один, думал об этом, переживал и боялся, не являлся его виной. Наверное, поэтому и смягчился Хенджин. Тихо постучав в дверь, юноша открыл её, но не торопился войти. Это хорошо, что ребёнок перестал спать на полу под кроватью, но плохо было то, что сейчас Хенджина впервые не встретили большие карие глаза: Девятый лежал отвёрнутым от двери, даже не укрываясь одеялом. Тихо вздохнув, Хван подошёл ближе, поставил тарелку на тумбу, а сам присел на кровать. ― Девятый? ― спрашивает негромко, смотря на слегка сгорбленную спину. ― Ты обиделся на меня? ― Ты не сделал ничего плохого, ― бурчит в ответ, не проявляя недовольства. ― Тогда… ― опускает взгляд, облизывая губы. ― Ты испугался? В ответ молчание или же обдумывание. В любом случае, это даёт Хенджину понять, что ребёнок испугался. Это он понимал и до этого, но сейчас убедился полностью. Честно говоря, Хван совсем не умеет поддерживать. Он сам себя-то поддержать не в силах, а тут тратить силы на другого человека? На целую отдельную личность? Нет уж, Хенджин пассивный в этом плане. Но он всё же чувствует, что должен сделать хоть что-то. Или хочет. Или хочет, но не должен. Или должен, но не хочет. Сам не понимает, если честно. ― Может… Может, ты хочешь посмотреть сериал? ― это единственное, в чём ребёнок заинтересован, и единственное, что может дать Хенджин. Сидя и смотря на отвёрнутый профиль, замечает, как чужая голова слегка дёргается, немного поворачиваясь в его сторону. Хенджин без всяких левых мыслей осторожно кладёт руку на боковую часть бедра юноши, а Девятый замирает, ощущая, как солнечный свет начинает пронизывать каждую его частичку, наполняя силами. Честно признаться, Пятый не хотел отвечать даже на слова про сериал, но прикосновение Дракона словно безмолвно подтолкнуло его к тому, чтобы всё-таки сказать хотя бы что-то. Дракон ждёт. Он полагается на Девятого. Он желает, чтобы именно ребёнок поговорил с ним. ― Только в твоей комнате, ― бурчит тихо, не спеша повернуться и посмотреть. Хенджин дёргает уголком губ, убирая руку с бедра, и кивает. ― Тогда жду тебя там, ― встав с места, берёт тарелку с едой и стакан с соком и движется к себе, не закрывая дверей ни в своей комнате, ни в комнате ребёнка. Словно оставляет маленькую солнечную дорожку, освещающую верный путь. Девятый ведётся на это. Тихо скользит носками по ламинату и ковру, бесшумно проникает в чужой мир, медленно прикрывает все двери, чтобы кроме него больше никто не попал в эту комнату. Чтобы не забрал внимание Дракона на себя, чтобы не переключил серию раньше времени, чтобы не съел вкусные бутерброды, и чтобы не теснил Девятого на кровати. Всё это может запретить делать Дракон, а вот Девятому такое не позволено. Именно поэтому он будет стараться делать это окольными и тихими путями, будто бы невзначай. Девятый посмотрел уже приличное количество серий этого сериала, однако на моменте, когда Стайлз попал в Дом Эха, его сердце сжалось, а кровь начала активно разливаться по сосудам, заставляя немного вспотеть. Все четыре серии были наполнены болью, страхом и неимоверным интересом. Поначалу ребёнок пытался понять суть работы психиатрического дома, затем начал пугаться, когда Стайлз нашёл труп бывшего военного, а в кармане его одежды ― фотографию своей подруги. Вещи, происходившие после этого момента, заставили Девятого отложить бутерброды, отставить стакан, сжаться в комок и позабыть, с кем он смотрит этот сериал. Дом Эха, подготовка к битве с О́ни, изменения тела и сознания Стайлза. Похищение родителей Стайлза, Скотта и Эллисон, затем их собственное погружение в ванну, наполненную омелой. Девятый неимоверно переживал за Дерека, борющегося с Друидом, а также был благодарен Дитону, который помогал им всем. Но в момент, когда произошла смерть одного из главных персонажей, Девятый заплакал. Не смог сдержаться, потому что привык к этому человеку, как к родному. Хенджину тоже было больно, его глаза тоже слезились, но он просто обнимал свернувшийся комочек слёз, жалея того по голове и по спине. Ребёнок даже не понимал, в чьих руках он теплится и роняет слёзы. Хенджин даже не думал о том, что впервые видит, как Девятый плачет. Жизнь выдуманных персонажей настолько заполнила их головы и души, что они просто не смогли заметить чего-то нового и главного в собственных. Эскапизм ― дело, конечно, хорошее, однако в данной ситуации оно не было запланированным, из-за чего теперь оставалось только надеяться, что юноши смогут вспомнить эти приятные мелочи, не находясь под воздействием сериала. Когда третий сезон подошёл к концу, наступил вечер, и Хенджин решил отвлечься, прихватывая с собой и Девятого. Поставив ноутбук на стол и открыв файл со своей работой, которую юноша начал писать относительно недавно, он подвинул кресло, что было у окна, а затем усадил туда Девятого. Глаза и нос ребёнка были красными, сам он был слегка загруженным, а почему Хван дал ему свой ежедневник и карандаш, предлагая посидеть и порисовать, чтобы немного прийти в себя. Ему не было настолько печально в виду того, что это явно не первый, не четвёртый и даже не шестой просмотр этого сериала, так что он мог собрать силы в кулак и заняться другим делом. От рисования Девятый отказался, Хенджин попытался предложить принести ему блокнот, чтобы он тоже что-то пописал, но ребёнок снова мотнул головой и шмыгнул носом. ― А чем тогда заняться хочешь? ― сев на корточки перед креслом и положив руки на мягкие края, Хенджин по-доброму посмотрел на Девятого. И Пятый ослеп. Дракон светился, улыбался и блестел. Был не настоящим человеком, а волшебником, сидящим в красивой оболочке. Дракон сидел так близко, смотрел так улыбчиво и говорил так спокойно, что Девятый просто не мог свести с него взгляда. Это было чем-то из ряда прекрасного. Было чем-то непостижимым. Недосягаемым. ― Может, хочешь к себе? ― шоколадные глаза покрываются прозрачной пеленой, потому что он забывает моргать, пока бледные пальцы сжимают пушистый плед, которым ребёнок укрывается. ― Хочу остаться здесь, ― говорит тихо, шмыгая носом. ― Хочу посмотреть в окно. Хенджин дёргает уголками губ и поднимается с корточек, протягивая руку. Маленькая холодная ладонь вкладывается в тёплую большую, и ребёнок, укутанный в плед с шеи до ног, отходит в сторону, наблюдая, как юноша снова двигает кресло на своё место. Как только Хенджин сажает ребёнка обратно, он уходит к себе, также присаживаясь. Мартовский вечер всё ещё дарил снегопад, мороз и темноту. Не спешил нести солнце, хотел посмотреть, как умирают дети в доме под его гнётом и взором. Девятый сидел и тихо смотрел в окно. Хенджин перемещал пальцы по клавиатуре, изливая мысли, что заполняли его голову, строя сюжетные ходы, диалоги и атмосферу. Большие карие глаза перемещались по окну, наблюдали за проходящими людьми, смотрели на горизонт и искали свой родной дом, коего за этим горизонтом и в помине не было. Когда Девятый слышит шуршания сбоку, он неторопливо поворачивает голову и видит, как Дракон копается в своём ящике, что-то ища. Книга поднимается за книгой, тетрадь за тетрадью, а ручки с карандашами вытаскиваются и вовсе. ― Что ты потерял? ― Капли для глаз, ― отвечает, продолжая искать. ― В прошлый раз ты положил их в шкатулку, что находится на столе, ― отворачивает голову, снова обращая внимание на жизнь за окном. ― Но не в красную, а в чёрную, ― Хенджин, остановившись, медленно ведёт взглядом вбок, смотря на парня, и, нахмурившись, всё же тянется к чёрной шкатулке. Действительно: капли мирно спали именно там. ― Спасибо, ― бросает тихое. Подняв голову и раскрыв глаза шире, пускает по одной капле в свои глаза, после прикрывая их, опуская голову и кладя пальцы на веки. Утопая носом в пледе, Девятый дышит спокойно, лишь изредка выплёвывая свисты из своих лёгких. По клавиатуре пока что никто не стучит, что позволяет лучше погрузиться в мысли, коих вроде нет, а вроде они уже отмирают на стенках мозга ― настолько долго там держатся. ― Тебе больно? ― продолжает рассматривать морозную улицу, видя, как дети бегут друг за другом, держа рюкзаки на спинах, и кидаются снежками. ― Что? ― усмехается Хенджин, всё ещё держа пальцы на веках. ― Это совсем не… ― Когда умирали дети ― тебе было больно? Хенджин чувствует, как уголки его губ опускаются, а пальцы покрываются лёгкой морозной корочкой. Такие вопросы запрещены в их доме. О запретах тут не было ни слова, но все должны были понимать, что о таком спрашивать не стоит. Хван очень не любит ворошить прошлое, потому что это, по сути, копошение в большой луже крови разных детей, в которой валяются кости Первого, клочки блондинистых волос Второго, повязка с отсутствующего глаза Третьего, гипс с руки Четвёртого. В луже лежат грязная майка и детские трусики, покрытые инеем, потому что Первый вышел зимней ночью на улицу и не вернулся. Там лежит личность Второго, которую он собирал в старый чемодан. И, вспоминая о таком, Хенджин всегда чувствует их кровь на своих руках, начинает ощущать трупный запах, а ещё хочет курить. Он зарёкся не делать этого, но от таких воспоминаний ему хочется подвинуть свои желания в сторону, потому что иначе невозможно. ― Я помню, что при мне Первого уже не было, ― спокойно продолжает ребёнок, смотря в окно. ― Мы попали в наш дом ещё не полным составом, но Десятый уже знал об этом месте. Наверное, об этом ему рассказали Первый и Вторая. Твоя мама объяснила мне понятие старшинства, я его понял. Самый старший у нас Десятый, я иду за ним, а остальные младшие. Но я помню, что Десятый говорил, что из-за возраста Первому разрешили забрать этот дом, когда оттуда уехали прошлые жильцы, а из-за множества знакомств Второй отдали много вещей и мебели для нас. Кем они были ― я не знаю, ― посильнее кутается в плед, поджимая колени. ― У нас был ещё Девятнадцатый, но его съели собаки. Хенджину приходится убрать руки от лица и открыть глаза, потому что… Отчего-то на последней фразе ему становится совсем нехорошо. В его голову врезается воспоминание, как перед уходом из того дома маленькая девочка сказала, что какую-то малютку загрызли уличные псы. Сейчас Девятый говорит о том же самом ребёнке? Девятый вообще имеет право делиться таким? Может позволять себе рассказывать такие важные секреты? Может переваливать свою ношу на другого человека, который вообще не просил об этом? ― А Тринадцатую загрызли. Хенджина тошнит. Это разные дети. И этих детей забирали у других детей собаки, раздирая и буквально сжирая. Хван просто сидит и молча смотрит в стол, чувствуя, как пальцы, покоящиеся на бёдрах, потряхивает. ― Мне было больно, ― продолжает говорить. Хенджин жмурится. Ему уже не мил этот монолог. Сначала спросили про его детей, а потом начали рассказывать про своих. Обычно рассказы о детях самые светлые, живые и яркие, а здесь лишь кости, собаки, смерть, боль. Нельзя говорить такое о детях. Нельзя так спокойно говорить о подобных моментах. ― Наверное, тебе тоже. И из-за тёти, наверное, тебе больно, ― Девятый не слышит его мыслей и желаний, что очень и очень плохо. У Хенджина не открывается рот, чтобы сказать хоть слово, хотя он желает, умоляет, требует. ― Я заметил, что ты редко плачешь, хотя в твоей жизни много плохого. Очень не хочется, чтобы Дракон плакал, но… Но, наверное, тебе постоянно больно, что ещё хуже. Хенджин опускает глаза, начиная медленнее дышать. Его губы пересыхают, зубы уже болят от сильного сжатия челюстей, а сам он покрывается тонкой корочкой льда, хотя по лбу бегут капли пота. Он хочет прервать Девятого, но просто не может: рот не открывается, а язык не поворачивается, потому что всё это ― настолько абсурдно, что даже слов не находится. ― Я знаю, что тихая боль ― самая жестокая. Никаких истерик, никаких слёз. Просто молчание. Снаружи и внутри. Ты уже просто не хочешь ничего говорить, не можешь ничего чувствовать. Ты смирился с этим. Видимо, слишком много переживал раньше. Но тебе по-прежнему больно. И самое ужасное здесь, наверное, отчаяние. Понимание того, что ты не способен что-либо изменить. Тебе приходится принять это, смириться и жить дальше. Тихая боль ― она самая жестокая. Ты молчишь о ней. И никому не хочешь говорить. Ещё ни разу Хенджина не настигала такая сильная боль. Словно всё, что было с детьми и с мамой, сложилось воедино, толкая в его сердце. Из его глаз катятся остатки раствора, однако, вероятно, не только они, раз ещё и нос краснеет. Он трясётся, молчит, думает. Мысли и понимание своей жизни разбивают. ― Хватит! ― кричит неожиданно громко и резко встаёт со стула, поворачиваясь. ― Прекрати говорить всё это! Ты не имеешь права! Ты ничего не знаешь! ― Девятый, медленно повернув голову в сторону, смотрит на него. Повернул так медленно не потому что ему плевать и не страшно, а потому что было неожиданно настолько, что сначала он даже подумал, что ему показалось. Дракон выглядел не героем сказок, а тем, кто похищал жителей страны, держал принцесс в замке и сжигал деревни. Он стоял, кричал, плакал и активно махал руками. ― Ты не знаешь моей жизни! А я не знаю твоей! И я не хочу, чтобы ты лез ко мне или тянул меня к себе! Как ты вообще смел рассказывать мне такие мерзкие подробности о маленьких детях?! Как ты… ― Раз дети маленькие и беспомощные, то о них не стоит говорить? ― спрашивает спокойно, смотря на Хвана. ― Можно говорить только о взрослых или старых? А дети защищены чем-то невидимым от таких рассказов? ― он впервые видит эмоции Дракона, но также впервые не обращает на них никакого внимания. ― Выходит, получается, как? Всё, что случилось с маленькими детьми, оно просто случилось, но говорить о таком нельзя, потому что они… Дети? Получается, знать о таком можно, но выносить на свет нельзя? А со взрослыми наоборот? И, выходит, детей нужно просто хоронить в своих воспоминаниях или где-то под землёй, понимая, какой ужас с ними случился, но говорить о них нельзя? Нельзя, потому что… ― хмурится, медленно поднимаясь с кресла. ― Почему? ― Замолчи, ― из его глаз бегут слёзы, всё лицо покрыто краснотой, а внутри его словно выворачивает. ― Прекрати говорить о таком и напоминать. Я не хочу слушать о твоих проклятых детях! Я не хочу помнить о своих! Мне и так хватает проблем в этом чёртовом доме! Мне хватает проблем с живыми людьми! Не тащи меня в это мёртвое болото! ― продолжает жестикулировать Хенджин, стоя и гневно смотря на юношу, который не подаёт ни единой эмоции ― лишь стоит и молча смотрит. ― Почему ты так смотришь на меня?! Почему ты такой, Девятый? Начинает буквально истерить парень, даже не думая о том, что мама может услышать. Она может подняться к ним и постараться всё разрешить. А может испугаться и войти в своё неведомое состояние, с которым управляется только Хенджин. И плохо лишь то, что сам Хенджин сейчас очень не в порядке. ― Почему у тебя такое имя? Откуда ты вообще взялся? Что ты за человек?! ― кричит, рыдая, и начинает ходить по комнате. У него истерика, его тошнит, кружит и выворачивает. Всё болит и трясётся, а он до ужаса напуган, хотя сам не понимает причин этого страха. ― Я просто не понимаю, как жить с тобой, как понимать тебя и как чувствовать. Ты что-то из ряда вон! Ты странный, ты наполовину неживой, ты… ― Наверное, ― перебивает его Девятый, ― ты не хотел слышать о мёртвых детях, потому что тебе больно. Ты поставил свои душевные страдания на первое место, а их жизнь и смерть задвинул назад, лишь бы твоей тонкой душевной организации было спокойно. Просто пожалел себя, как, в целом, это все и делают. О взрослых вы говорите спокойно, о детях не говорите вообще. Однако в то же время вы больше жалеете детей, чем взрослых, но предпочитаете чтить их память молчанием и вздохами, даже не раздариваясь на воспоминания. И Девятый получает пощёчину. Это было настолько неожиданно, что он даже сначала и не понял, что произошло и кто это сделал. Расширив глаза, юноша осторожно кладёт руку на горящую щёку, а затем медленно поворачивает голову к Хенджину. Тот стоит, не шевелясь, больше не кричит и не плачет. Тоже испугался, наверное. Молча смотря на Хвана, Девятый просто пытается понять, действительно ли Дракон сейчас ударил его или… Его била тётя, били дворовые дети, иногда бил даже Десятый, но… Но чтобы Дракон… Такого он не ожидал. О таком даже и подумать не мог. Ему больно, верно, но всё-таки бо́льшая боль колотит его где-то внутри, нежели снаружи. Опустив взгляд, юноша молча разворачивается и уходит к себе в комнату, закрывая все двери. Ему больше не нужен этот солнечный свет, потому что в солнечной комнате живёт не добрый и величественный, а злой и обиженный на всех Дракон. Улёгшись на кровать и укрывшись одеялом, ребёнок отворачивается и прикрывает глаза. Хенджин, стоя в своей комнате, понемногу приходит в себя. Молча смотря на свою кровать, чувствует, как горит его правая ладонь, и как в целом трясутся руки. Эта вспышка была словно ненастоящей, придуманной, взявшейся из ниоткуда. Он не помнит даже и половины того, что говорил, но, наверное, вспомнит позже, что точно не скажется положительно на его и без того шатком состоянии. Медленно приоткрыв губы, опускает голову, смотрит на слегка покрасневшую руку, затем поворачивает голову в сторону закрытой двери и вздыхает, опуская взгляд. Ну, вот и что он наделал? А что наделал Девятый? Каждый ведь не прав оказался, разве нет? Только, наверное, бить его точно не стоило. Это отрезвило не только ребёнка, но и самого Хенджина, и сейчас он, вероятно, чувствовал еще бо́льшую боль, нежели сам Девятый. Неторопливо сев на кровать, Хенджин опирается локтями о колени и, опустив голову, зарывается пальцами в волосы. Он не должен был такого делать, но просто… Просто, наверное, он устал. Если мама не творила ничего плохого вот уже пару недель, это совсем не значит, что рана от предыдущих лет затянулась. Если дети его окружения не умирали уже полгода, это не значит, что предыдущие стали живыми и у них всё хорошо. И поэтому всё, что говорил Девятый, было правдой, которую Хенджину было крайне неприятно слышать. Просто не хотел принимать это. Просто старался не думать. А ему кинули это буквально в лицо, при этом размазывая и заставляя вкуша́ть в полной мере. Хенджин должен пойти и попросить прощения, но… Но он не хочет. Он просто не хочет. Он должен, однако он также хочет получить извинения Девятого за сказанные слова. Не важно, правду говорил он или нет, Хенджину стало обидно, поэтому попросить у него прощения нужно. До самого вечера Хван не выходил из комнаты, делая уроки. Ему не хотелось ни писать свой рассказ, ни смотреть что-то интересное. Уроки не требовали вовлечения эмоций и чувств, а почему их выполнение стало самым удобным вариантом. Однако при всём при этом Хван неосознанно слушал шум за своей дверью. Точнее, ждал, когда тот появится. Не появился. Девятый действительно обиделся. ― Ну и чёрт с ним, ― вздыхает парень, полностью погружаясь в своё дело.