Маугликс: Девятый

Болото — RAM (REVOLT) Прошло уже пару дней, как они не разговаривали. Девятый наотрез отказывался выходить из своей комнаты, хотя не сказать, что его прям звали. Он просто уложил в своей голове, что не будет выходить из своей комнаты, если за дверью будет слышать шаги Дракона. Ребёнок сильно обиделся на него, так ещё и постоянно думал, почему именно его Дракон называет странным, хотя сам говорит и делает такое? Хенджин уже понял, что в такие игры ему играть не весело. Да, поначалу в нём была смесь эмоций и куча всего липкого и сладкого, но затем оно начало расслаиваться, разлагаться и утрамбовываться ошмётками по полкам черепной коробки. В воскресенье он уже понимал, что натворил ерунды. Только не шёл к ребёнку не из-за обиды, а из-за того, что не знал, что ему говорить. Ну, мог бы извиниться, только вот если бы Девятый сказал хоть какое-то лишнее слово или колкую фразу, Хенджин тут же снова взорвался бы, словно маленькая бомба. Для него всё ещё являлось забавным то, что ребёнок ― животноподобный, молчаливый, пугливый, нелюдимый, странный ― может доводить нормального человека до состояния истерии спокойным тоном и довольно объяснимыми вещами. Ладно бы Девятый тоже кричал или впадал в истерику, однако он, слабее духом и телом, просто говорил, а другой, сильнее во всех аспектах, плакал. В среду, когда Хенджин уже шёл со школы, он понимал, что такой расклад ему вообще не нравится. Его попустили эмоции, из-за чего голова начала варить лучше и сильнее. Каша в ней больше не пригорала и была достаточно съедобной. Юноша понимал, что поговорить нужно, что извиниться сто́ит, что важно прояснить границы дозволенного в их словесных перепалках, которые заведомо таковыми и не являются, однако через время всё же впадают в состояние невозвратного. Хенджин устал от всего этого, верно. Но Хенджин всё ещё может понимать, что Девятый ― обычный человек, которого просто нужно чему-то научить, что он не безнадёжен, что не потерян, как личность. И Девятый может идти на контакт, может не поступать так, как мама ― и это значит уже очень много, имея невероятный вес. Только пройдя в дом и встав в прихожей, Хван видит, что на вешалке висят две чужие куртки ― женская и детская ― а затем слышит голоса, доносящиеся из кухни. Не пришлось прикладывать особых усилий, чтобы понять, что в гости пришла семья Ким ― не Сынмина, просто однофамильцы. В целом, такие посиделки обычно никому не мешают, так что Хенджин даже выдыхает, понимая, что сегодня никто не будет тревожить его. Пожелав хотя бы поздороваться с Джиын и Поён, Хенджин тихо подходит ко входу на кухню и, остановившись, дёргает уголками губ. ― Здравствуйте, ― кивает, видя, как на него поворачиваются две женщины, сидящие за столом. ― Хенджин, здравствуй! ― широко улыбается женщина. На самом деле, она никогда не нравилась Хенджину, потому что, исходя из наблюдений, с ней мама расслаблялась слишком сильно, выпуская часть своего странного характера. У мамы были друзья, с которыми всегда всё было хорошо, а вот с Джиын на такую же удачу надеяться не стоило. Ведя взглядом по комнате, желая найти Поён, чтобы хотя бы посмотреть на пятилетнюю девочку, которую он не видел полгода точно, Хван замирает, останавливая взор около кресла. Джиын что-то говорит ему, мама поддакивает или отвечает за сына, но сам Хенджин их уже не слушает и даже не слышит. На полу около кресла Поён сидит вместе с Девятым. На парне надеты мамины домашние штаны, в которых летом она работает в саду ― тряпичные, цветастые, иногда их носят даже мужчины; футболка у Девятого своя. Поён ― девочка очень непослушная, хотя такое и не удивительно: раз мать может раззадорить даже больного взрослого человека, не думая о последствиях, о каком воспитании может идти речь? И вот Поён сидит и держит тарелку с кашей, только всё содержимое льётся на футболку Девятого: девочка набирает ложку, подводит к плечу юноши и переворачивает, заставляя пищу стекать по его одежде с плеча до торса. Его волосы разлохмачены ― вероятно, девочка заплетала его; лицо и вовсе измазано детской косметикой. И он просто сидит и наблюдает за Поён с нечитаемым взглядом. Девятый любит детей ― это верно. Он никогда не видел настолько непослушных детей, потому что своих старался вырастить более воспитанными ― это тоже верно. Ребёнок может сделать из другого ребёнка бо́льшего человека, нежели если этим начнёт заниматься взрослый ― к сожалению, непрописанная аксиома. Хенджин чувствует жалость и злость. Девятый не перечит, не убегает, не говорит ― слушает, молчит, повинуется. Мама и Джиын сидят, хохочут, болтают, пьют чай. А Поён продолжает развлекаться. Здесь у всех всё словно по-обычному. Здесь все ведут себя так, будто вот такое ― общепринятая норма, которой нужно повиноваться, как закону. И, честно, Хван бы так и стоял дальше, пытаясь переварить внутреннее брожение полумёртвых органов, от которого подташнивало, если бы не взгляд Девятого. Он, вероятно, замечает Дракона только сейчас и теперь не может свести взора. Маугли даже не моргает, просто смотрит. Парню становится достаточно этого мёртвого взгляда, чтобы понять: Девятому всё это не нравится. Сжав кулаки, Хенджин молча проходит на кухню, останавливается около юноши и девочки и опускает голову. Малышка, держа полупустую тарелку, смотрит вверх своими большими и слегка напуганными глазами, а Девятый, наоборот, опускает взгляд, сглатывая. Хенджину плевать, когда Поён отползает в сторону, вероятно, ведомая испугом такого большого мужчины; он, слегка наклоняясь, просто опускает руку и берёт Девятого за запястье, подтягивая к себе. Молча уводя ребёнка из комнаты, Хван слышит, как его зовёт мама и как начинает плакать девочка. Возможно, парню должно быть жаль её, но когда он слышит «Дядя увёл игрушку», ему хочется выкинуть этих двоих на улицу прямо без одежды. Злость заставляет его буквально дрожать, пинать вещи, лежащие на пути, с гулким хлопком отворять двери. Как только он заводит Девятого в ванную комнату, громко закрывает дверь. ― Да твою мать! Впервые Девятый видит такую эмоцию. Он её чувствует. То, как кричал Дракон в своей комнате, и то, как кричит сейчас, разнится. Он не может понять, из-за чего тон и эмоции изменились, но это точно произошло. Стоя около двери, Пятый молчит, слегка хмурится и наблюдает, как рюкзак Дракона летит в стену ― из-за этого на пол падают ещё не открытые гели для душа и шампуни, туда же летят пижамы и полотенца. Затем Дракон со всей силы пинает корзину для белья, и часть вещей вываливается. И в конце он подбегает к Девятому, резко останавливаясь. Впервые ребёнок не боится его. Разгневанного, покрасневшего, одурманенного собственными чувствами и эмоциями. Просто стоит и спокойно смотрит. Водит глазами по красивому лицу, чувствует, как расширенные зрачки поглощают его, ощущает, как земля уходит из-под ног от понимания, что он больше не злится на Дракона. Он ударил его, даже не извинился, снова ушёл в школу и оставил на растерзание, пришёл, молча и грубо увёл, разбросал всё в ванной и просто встал, смотря разгневанно. Положительного ― ни-че-го. Но, в целом, в их жизни и так нет ничего положительного, так зачем же раздариваться на какие-то мнимые мечты и надежды о чём-то хорошем и прикрываться этим, лишь бы не прощать? Правильно. Незачем. ― Почему ты позволил делать это с собой? Тяжело дыша, Хенджин смотрит недовольно, но старается держать себя в руках. Девятый стоит в маминых садовых штанах, его футболка «от» и «до» перепачкана кашей, волосы похожи на гнездо, а лицо… Просто чумазая кукла. Хван жмурится и стискивает зубы, пытаясь совладать с эмоциями. Его просто злит, что Девятый… Он был просто игрушкой, которая молчала, когда с ней делали всё это; которая разрешала и позволяла. ― Я позволил сделать с собой не только это, ― говорит еле слышно, но это заставляет Хенджина открыть глаза. Юноша смотрит на него нахмурено, но в то же время удивлённо. Девятый смотрит спокойно, пока о его голову бьются воспоминания обо всём, что делала миссис Хван, пока парень был в школе. ― Что ты имеешь в виду? ― хмурится ещё сильнее, пока карие глаза начинают быстро ползать по чумазому лицу. ― Помоги мне помыться, пожалуйста. Опустив голову, Пятый обходит Хенджина и, будучи отвёрнутым, неторопливо стягивает футболку. Включив воду в ванне, выпрямляется и, невзначай повернувшись вправо, на пару секунд замирает. Снова видит себя в зеркале, но уже не пугается и не удивляется. Не сказать, что за эти два месяца ребёнок успел насмотреться на себя или привыкнуть к укладу их странной жизни, но… Наверное, всё же действительно привык. Хотя бы немного, но смог. Из зеркала на него смотрит безэмоциональное некрасивое лицо, в чьих глазах нет жизни. Ребёнок никогда не думал о том, что жизнь ему не мила; Девятого никогда не ломали настолько, чтобы смотрел он так, как обычно смотрит Дракон. Но просто сейчас впервые замечает не свои всегда расширенные глаза и удивлённый взгляд, а… А Дракона, что подошёл, встал рядом, подле левого плеча юноши, и, опустив голову, смотрел в пол. Дракон правда как гора, но после той вспышки ярости и слёз Девятый перестал видеть в нём всемогущего. Просто сломанное крылатое существо, зовущееся ребёнком и являющееся разбитой, но склеенной вазой. ― Ты весь в трещинах, ― шепчет, всё ещё смотря в отражение. Хенджин, медленно подняв голову, смотрит на разлохмаченную макушку. Чувствует, как в отражении его пожирает чужой взгляд. Сдирает кожу, оголяет душу, делает так, как не делал ни один из детей. ― А ты странный, ― колет, словно остриём ножа. ― Ты же знаешь, что мне обидно слышать это. ― Я поэтому и говорю, ― шепчет, опуская взгляд и делая шаг назад. Как только Девятый садится в ванну, Хенджин молча присаживается на её угол и, перетянув шланг, направляет тёплый поток воды на чужую голову. Девятого стоит расчесать перед тем, как мочить волосы, но, честно, на это всем абсолютно всё равно. Молча промывая волосы, елозя пальцами по коже головы и копаясь в пене, Хенджин ощущает дрожь внутри себя. Ему не холодно, не страшно и не злостно, просто… Просто тошнотворно по необъяснимым причинам. Когда волосы Пятого оказываются полностью вымытыми, Хенджин опускает руки, позволяя тёплой воде из душевой насадки литься в ванну. Он видит, как Девятый молча закрывает кран, затем наблюдает, как тот берёт мыло и, вспенив руки, водит ими по лицу, убирая косметику. И Хенджину не хочется уходить. Девятый уже научился мыться сам, и даже с учётом того, что сейчас Хван помог ― он здесь больше не нужен. Но он не уходит. Просто сидит и смотрит на сгорбленную спину парня, который спокойно умывается. Неторопливо водя глазами по мокрой спине и волосам, Хенджин понимает, что привык к Девятому. Прошло так мало времени, и у них, по сути, было не так много совместных моментов, что позволили бы привыкнуть друг к другу, но, возможно, именно это и позволило им стать ближе. С прошлыми детьми Хенджин возился, убирал за ними, готовил им и кормил. Они его не тревожили, а он плакал из-за них только после их же смерти. Однако только с Девятым Хенджин чувствует некое спокойствие: словно в его голове постоянно шумит тихое море, он сидит в полном одиночестве на песке, а вдалеке видит угасающее солнце ― вот так ощущается времяпрепровождение с Девятым, когда в реальной жизни у них всё плохо просто до полуобморочного состояния. Можно было предположить, что привязка Хенджина к Маугли произошла из-за его возраста, ведь остальные дети были маленькими. Можно, но не нужно. Девятый по характеру как те дети. Да, он растёт, развивается, пытается отстаивать своё «Я», помнит что-то из прошлой жизни, однако он всё равно ребёнок, который не проживёт без кого-то ближнего. Хенджин никогда не ответит на вопрос: «Почему он привык к Девятому?» Но он всегда будет чувствовать именно это, даже если и этот ребёнок покинет их по вынужденным обстоятельствам, обличёнными смертью.

***

У Дракона снова выходные, а Девятый по-прежнему не выходит из комнаты. Лёжа на своей кровати и смотря в потолок, Маугли думает о том, что совсем недавно начал чувствовать что-то странное. Его комната больше не кажется морозной и метельной, а комната Дракона больше не ощущается солнечной. Это было крайне странно: понимать, что из жизни пропадает что-то сказочное, будь оно плохим или хорошим. Просто водя глазами по светлому потолку, юноша подмечает, что в его окно тоже попадают лучи уже весеннего солнца, пролезая с каждым днём всё сильнее. Идёт только вторая неделя марта, но, наверное, даже этот крохотный весенний момент помогает почувствовать себя более живым. Может, всё дело было не во времени года, а в понимании своего существования, привыкании к этому дому и к этим людям, а также в принятии своей участи и того, что жизнь здесь ― не временна, не волшебна и не страшна? Это обычная жизнь, в которой он, наверное, останется. Это обычный дом, и в свой он, скорее всего, не вернётся. И на втором этаже тишина была до самого вечера. Хенджин спустился на кухню лишь раз: чтобы взять какие-то фрукты. Девятый сделал точно так же, но только за обедом, который он поел на кухне и ушёл обратно. Сама женщина сегодня уехала из дома по делам, однако перед этим Хенджин поговорил с ней. Он никогда открыто не показывал, что говорит с матерью в такие моменты для понимания её состояния, поэтому просто улыбался и поддерживал диалог, словно у них всё так, как обычно. Хенджин мог отдыхать до завтрашнего вечера, занимаясь только своими делами, но школьный проект вынудил его подняться с кровати и усесться на пол. Разложив вокруг себя ватман, кисти, краски и пару других принадлежностей, он опёрся спиной о кровать, подогнул колени и стал буравить взглядом большой белый лист. Им с Сынмином, Минхо и Чанбином нужно было подготовить лишь часть этого дела, потому что сам по себе проект довольно масштабный ― его разделили на всех учеников. Их, в свою очередь, разбили по кучкам, давая определённые задания. Хенджин знал, что завтра к Чанбину придёт Минхо, и они вместе будут сидеть над первой частью презентации, а Сынмин будет возиться с технической частью. Так как в их компании Хенджин ― гуманитарий, ему сказали рисовать первую часть общего рисунка, вторую принесёт его одноклассница. Как связаны гуманитарные науки и творчество ― Хван сам не понял, но раз он в этом немного сильнее, нежели в технической части, то пусть возится. Аргументы так себе, но никто не хотел спорить. В целом, Хенджина устраивала перспектива этого вечера, потому что с рисованием у него всё было неплохо, сама часть рисунка тоже несложная, тем более это ещё нужно было перерисовывать, а не самовольничать, так что… Ну, ему нравилось. Первые минут сорок юноша лишь прикидывал, как в этот лист посадить часть общего рисунка, какими размерами изобразить фигуры и надписи, но это не было слишком сложным и тревожным делом, потому что его сопровождала тихо играющая музыка. Однако в тот момент, когда Хван поднялся с места, чтобы взять со стола ластик, он заметил таблетки, что прописали Девятому. И застопорился. Стоя и смотря на эти таблетки, невольно прикусил нижнюю губу и слегка нахмурил брови, понимая, что ребёнка он не видел весь день. Слышал вроде, что он выходил из комнаты, но таких случаев было так мало, словно он действительно весь день просидел у себя. «До сих пор обижается на меня, что ли?» ― опустил взгляд, вздыхая. Хенджин отчего-то думал, что после вчерашнего случая их отношения стали немного лучше, но, вероятно, нет. Может, и стали, но не настолько, чтобы Девятый стучался к нему и просил ноутбук или предлагал вместе что-то посмотреть. Снова развернувшись и взглянув на валяющиеся на полу вещи, Хван толкнулся языком за щёку и задрал голову, вздыхая громче. «Ладно, ― опускает голову, ― попробуй просто позвать его. Согласится ― здорово, нет ― пусть дальше сидит у себя». Выйдя из своей комнаты, подходит к чужой двери и тихо стучит, выжидая. Не услышав ни единого отклика, поджимает губы. Девятый никогда ему не отвечает, хотя он уже должен начать понимать, что такое ― не есть хорошо. Всё же отбросив внутренние негодования, Хенджин неторопливо открывает дверь и видит, как на кровати сидит юноша, что-то пишущий в своём блокноте. Он в шортах, поэтому Хван замечает, что Девятый всё же набрал несколько килограммов, из-за чего теперь его коленные чашечки не так сильно выпирают. Сам он сидит в синем свитере, рукава которого постоянно скатываются к его запястьям, накрывая кисть и часть блокнота. Переведя взгляд на тумбу, Хван подмечает, что ингалятор стоит без коробки, а сам он валяется рядом. Получается, парень либо рассматривал его, либо уже пользовался. От второго варианта Хенджину становится не по себе, потому что, зная Девятого, он вообще ничем не умеет пользоваться, а тут целый лечебный аппарат, пусть и маленький. Выходит, возился с этим сам, пока… «Задыхался?» ― переводит взгляд на всё ещё не смотрящего на него парня. ― Ты ещё обижаешься? ― спрашивает негромко, хотя понимает, что его вопрос ― риторический. Девятый перестал писать ещё с самого прихода Хенджина, однако всё это время он не поворачивался, что очень удивительно для него же самого. ― Ты не сделал нич… ― Я ударил тебя, ― перебивает, смотря спокойно. ― Меня бил не только ты, так что… ― вздыхает, закрывая блокнот. ― Но бил и я, ― смотрит слегка встревоженно. ― И я последний, кто сделал это с тобой, поэтому сейчас ты можешь обижаться на меня. ― Могу, ― поворачивает голову. ― И я обижаюсь, ― смотрит спокойно, не моргая. Хенджин опускает голову, вздыхая. Неужто он ударил его так сильно? А может, ему обидно вовсе не из-за силы удара, а из-за того, кто и почему это сделал? ― Прости меня, ― облизывает губы, всё ещё смотря себе под ноги. ― Я не… ― Ты хотел. Хенджин, подняв голову, хмурится. ― Ты сам говорил, что я не сделал ничего плохого. А теперь, когда я извиняюсь, ты специально тычешь меня в мою же ошибку. Сам себе противоречишь, Девятый, ― смотрит слегка недовольно. ― Нет, ― продолжает смотреть спокойно. ― Ты извинился ― и этого достаточно. А вот то, что ты начал говорить потом… ― опускает взгляд, задумываясь. ― Не нужно этого, Дракон. Ты хотел ударить, ты не смог сдержаться, ты сделал это. И говорить, что ты не хотел, не нужно. Если бы действительно не хотел, крикнул бы громче, ударил бы что-то другое, чтобы я отвлёкся и замолчал. Поэтому не нужно сначала приносить нормальные извинения, а следом выгораживать свой поступок чем-то крохотным и малоприятным, якобы защищая себя. ― Ты… ― Хенджин ставит руки на бока и, уведя взгляд, усмехается ― скорее нервно, а не потому что ему смешно. ― Ты вот прям любишь говорить всё, что есть в твоей голове, да? ― снова смотрит на парня. ― Ну, то есть, даже если ты понял это, то мог не говорить и не заставлять другого человека чувствовать себя неловко. ― Почему я должен не хотеть, чтобы тот, кто меня ударил, чувствовал себя неловко? Почему должен думать о его чувствах, когда о моих он не думал? И Хенджин понимает, что Девятый не выводит его на ссору. Он в целом не негодует и не злится. Просто говорит. Просто выносит всё, что томится в его голове, не фильтруя. С таким работать малоприятно, однако нужно и важно, потому что постоянно хранить свои чувства под защитой это, по сути, жалеть себя. А делать это во время извинений, когда ты причинил зло, вообще равняется лицемерию. ― В постоянных тепличных условиях человек начинает деградировать, ― звучит негромкое от юноши, и Хенджин, подняв взгляд, понимает, что Девятый говорит это просто так, а не конкретно Хвану. Сказал просто так, а у Хенджина аж сердце загорелось. Но не с добрыми намерениями. ― Я нахожусь в постоянных тепличных условиях? ― усмехается нервно, смотря на парня. ― Я? ― вскидывает брови. ― Ты сказал настолько необдуманную фразу, кинутую вскользь, что от этого стало даже смешно. Если обидели только тебя, то не стоит обесценивать остальной труд человека, с которым он работает каждый день. Каждый день я борюсь со многими вещами. Каждый день стараюсь сохранять порядок и покой в этом доме. Никаких тепличных условий у меня нет и не было. ― А почему я должен думать о ком-то другом, когда обидели меня? ― снова поворачивает голову. ― Я знаю, как ты трудишься в школе, как устаёшь с тётей, но почему, когда ты обидел именно меня, я должен думать о твоих внешних проблемах и переживать, не скажу ли я чего-то неправильного? Конкретно в нашем общении ты находишься в тепличных условиях, конкретно в нашем общении ты меня обидел, конкретно из-за этого я сказал такую фразу, так почему, в таком случае, я должен думать не о нас с тобой, а о тебе и твоих проблемах? И Хенджину нечего ответить. Впервые, наверное. Иногда он мог молчать, но в его голове было хоть что-то, что он желал сказать, но сейчас… Господи, этот человек просто разрушает мозг Хенджина. Просто делает и говорит всё, чего Хван не может понять и принять. Он ведёт себя, как настоящий зверь, однако, стоит ему открыть рот, оттуда льётся всё, что только можно. И оно ведь не глупое. Самое интересное и забавное: всё, что говорит Девятый ― не глупое. Странное, обидное, неприятное, чрезмерно прямолинейное, но не такое, каким хочется это представлять. И впервые после чьих-то слов Хенджину стало больно. Не обидно, а именно больно. Раньше он даже не понимал этого, не думал о таком. Его друзья никогда не забывали о нелёгкой жизни Хвана, почему относились к нему с большей нежностью, ведь так делают почти все люди. А тут Девятый. Просто плюнул ему в лицо всю правду, после которой Хенджину захотелось сесть на пол и подумать об этом часов так десять или пятнадцать. ― Если ты такой, ― наконец вырывается хриплое после пары минут молчания, ― то я боюсь представить, каким был Десятый, раз уж именно он тебя растил, ― усмехается едва заметно, чувствуя, как внутри всё дрожит. ― Десятый тоже часто ругался на меня за то, что я говорю много лишнего, ― вздыхает, опуская взгляд. ― Это не лишнее, Девятый, ― вздыхает, осматривая парня. ― Это правда, которую многие боятся слышать. ― Получается, мне нужно быть мягче? ― поворачивает голову. ― Оставайся собой, Девятый, ― дёргает уголками губ. ― Такому, как ты, точно не стоит меняться. Ты очень правильный человек. ― Я не поломанный? ― Поломанные здесь абсолютно все, кроме тебя. Ребёнок, смотря на юношу, понимает, что снова видит в нём что-то новое. Только теперь от этого нового становится тепло самому Маугли. Каждое изменение в Драконе бьёт по Девятому, пусть это и бывает либо болезненным, либо приятным. И вот сейчас это как-то приятно. И изменения были не в новых словах, а во взгляде и голосе. Сидя и смотря на Дракона, ребёнок понимает, что теперь он точно больше не обижается на него. Стало как-то легко на душе. Как-то по-своему приятно. ― Я там проект делаю, ― складывает руки на груди, шмыгая носом. ― Хочешь, пойдём, посмотришь или даже поможешь? ― смотрит по-доброму. ― А что ты делаешь? ― смотрит так же. ― Рисую. Любишь такое? Девятый опускает взгляд, вспоминая, как летом он часто красил заборы бабушкам, как рисовал на своём доме вместе с другими детьми. Не сказать, что рисунки были превосходными, они, скорее, были именно детскими, но оттого и более прекрасными. Это тёплое воспоминание, от которого Девятый даже дёргает уголком губ. Подняв голову, слабо кивает Хенджину, на что Хван кивает в ответ, разворачиваясь и выходя из комнаты. Он снова открывает две двери, а Девятый снова видит едва заметную солнечную дорожку, хотя он уже успел привыкнуть к пониманию того, что сказки ушли из его жизни. Пройдя в комнату Дракона, Девятый останавливается, видя, как юноша сидит на полу, а вокруг него разбросано много вещей. Больше всего, конечно, привлекают цветные краски. Что-то яркое и красивое. Неторопливо опустившись около кровати, Пятый поджимает колени и просто смотрит, как Хенджин водит карандашом по одному и тому же месту, либо часто вытирая его ластиком, либо стопоря руку и пытаясь, наверное, понять, как изобразить фигуру. ― Что ты пытаешься нарисовать? ― держа подбородок на коленях, следит за движением руки. ― Кошку, что сидит на мягком пуфике. У меня всегда были проблемы в рисовании животных, ― и в очередной раз тихо шикает, вытирая ластиком чужую голову. ― Могу я попробовать? ― поднимает взгляд и через пару секунд встречается с чужими глазами. Хенджин, уже оставив эти попытки, просто вздыхает и, положив карандаш, отползает в сторону. Они меняется местами, что позволяет Хвану передохнуть, а Девятому ― чем-то занять свои руки. Сидя и спокойно следя за тем, как ребёнок умело выводит кошачью голову, Хенджин едва заметно вскидывает брови. Значит, рисовать любит. Но больше Хван не выражает никаких эмоций ― просто наблюдает, расслабляется и даже гипнотизируется. ― Тебе тяжело со мной, да? ― спрашивает спокойно, продолжая рисовать. ― Мне многое в тебе не ясно, ― отвечает с таким же спокойствием. ― Я не собираюсь умирать, так что… ― Перестань, ― перебивает Хван. ― Давай в этом доме мы не будем говорить о смертях? Как ты и сказал тогда: я жалею себя. Да, возможно, так оно и есть, но менять этого я не хочу. От желания доказать кому-то, что я не жалкий, я быстрее сведу самого себя в могилу, пытаясь доказать, что я в силах вынести такие разговоры. Мои дети умирали, твои ― тоже, и ты очередной мой ребёнок, смерти которого я не хочу. На этом, думаю, всё. Девятый, продолжая рисовать, просто вздыхает. От такого честного и спокойного ответа ему не хочется перечить Дракону или думать о нём что-то плохое. Этот ответ его вполне устраивает, так что он с ним соглашается. ― Прости за это, ― выносит тихое, закрывая дверь в мёртвую комнату. ― Тебе тоже, наверное, не очень легко со мной, ― усмехается парень, видя, как голова и морда кошки почти закончены. ― Не могу исправить своё поведение. ― Тебе и не нужно, ― даже не желает поднять голову и хотя бы раз взглянуть на парня. ― Ты навсегда останешься для меня величественным Драконом, который способен нести мир на своих плечах. Ты будешь плакать и ругаться, но продолжишь делать это. Десятый был таким же, поэтому с тобой мне спокойно. ― Не сказал бы, что мои плюсы, которые ты придумал в своей голове, могут перевесить мои минусы, ― усмехается сильнее, но с некоей неловкостью. ― Человек обращает внимание не на твои достоинства, а на своё состояние рядом с тобой, ― выносит тихое. ― Может, многие твои плюсы я и придумал, но почему мне нельзя делать этого, если в таком случае я чувствую себя лучше? Многие же делают так, разве нет? ― вскидывает брови, продолжая рисовать, словно говоря сам с собой. ― У человека могут быть разного рода обычные достоинства, но тот, кто находится рядом, может украшать их в собственном восприятии. В одном была лишь капля этого достоинства, а второй создал из этого целый океан, чтобы постоянно наслаждаться этим и чувствовать себя хорошо. Мы не обманываем себя подобным путём, мы просто делаем свою жизнь немного легче, ведь кто, кроме нас самих, способен творить подобное со своими жизнями? ― переходит к рисованию туловища. ― Поэтому мне с тоб… ― Мне с тобой очень хорошо, ― шепчет, поднимая взгляд и смотря на опущенный профиль. ― Ты самое нелюдимое существо в моей жизни, но я впервые ощущаю себя в полной безопасности. «И поэтому… Не умирай. Просто не умирай, пожалуйста, Девятый», ― стискивает челюсти, опуская взгляд.