Маугликс: Девятый

Медленно открыв глаза, Хенджин хмурится, чувствуя, как яркий свет бьёт по зрачкам, а веки прикрываются обратно. Неторопливо моргнув пару раз, тихо вздыхает, сглатывая. Смотрит на свою закрытую дверь, слышит пение птиц за окном и начинает понимать, что спать хочется уже не так сильно. Только собираясь встать с кровати, парень шевелит руками, понимая, что одна лежит под подушкой, а вторая словно на чём-то, а не как обычно — на второй части кровати. Дёрнув этой рукой сильнее, Хенджин опускает взгляд, желая понять, что не так. Смотрит. Больше ничего не желает. Наравне со своим подбородком он видит блондинистую голову, а ещё ниже ― лицо. Маленький носик, поле с веснушками, коричневые ресницы, светлые брови и пересохшие губы. И слышит тихое посвистывание при каждом вздохе. Хенджин, расслабившись в лице, опускает взгляд ещё ниже и понимает, что он обнимает, а Девятый жмётся к его телу, держа руки перед своей грудью. Посмотрев за спину ребёнка, замечает, что Пятый переполз на его сторону, из-за чего Хенджин сейчас лежит практически на краю, а ребёнок ― в середине. Но, быть может, никто никуда не переползал? Быть может, сам Хенджин притянул? Снова опустив глаза, смотрит на лицо, на волосы, на тело, укрытое одеялом до талии. Смотрит и понимает, что не торопится отпрыгнуть в страхе, в непонимании или нежелании. Пальцы руки, которая обнимает худощавую спину, начинают подрагивать. Ещё немного, и разбудят. Стучат по позвонкам, как птичка клювом в окно. Но в этом непонимании всё-таки проскальзывает эмоция, которой Хенджин совсем не ждал. Отвращение. Не к Девятому, а к самому себе. Лёжа рядом с ним, парень понимает, что ему нравится. Нравится лежать, обнимать и не думать о том, что это очередной ребёнок, за которым он следит. Что это просто человек, их гость, его гость, просто парень, просто юноша возраста Хенджина. Ему не десять лет, не шесть, не четыре. У него цельное тело, почти здоровый организм. А ещё Хенджин просто отказывается воспринимать его своим младшим братом, что очень и очень проблематично. Речи о любви и быть не может. Хенджин всё ещё остаётся его нянькой. Просто… Просто всё это ощущается так странно, что аж дурно становится. Словно оно не должно быть вот таким. Таким оно и не является, однако Хван всё же переживает насчёт чего-то. Быть может, чувствует будущее, быть может, ищет спасение в чём-то хорошем, быть может, желает почувствовать что-то такое в виду своего возраста. Чёрт знает, что и как здесь происходит. Фактом остаётся то, что Хенджину это не нравится, но отвернуться от Девятого он уже не может. Медленно отлепив руку от парня, Хван тихо поднимается с кровати и так же тихо уходит в ванную комнату. Нужно принять душ, нужно проснуться, взбодриться и понять, что это были лишь сонные бредни. Нужно доказать себе, что это был бред, пришедший в сонном состоянии. Нужно винить всех, а не себя, потому что так будет проще для тонкой душевной организации, скрытой под толстой бронёй. Броня в глазах Девятого ― одежда. Броня в глазах Хенджина ― собственное тело, переживающее все удары и падения, весь гнёт, страх, боль и всякое неприятное. За тонкой кожей хранится что-то более субтильное и хрустальное. Девятый считает тело Хенджина хрустальным, однако, вероятно, его голова просто лопнет, когда он поймёт, что в Драконе есть что-то ещё более тонкое и нежное, что он скрывает и защищает ото всех. Даже в Божьи руки он не отдаст свои сердце и душу, потому что Божьи руки ― всегда человеческие. А вкладывать что-то столь драгоценное во что-то людское заведомо провальная идея.

***

Anxiety — Nathan Wagner Середина апреля подкралась так же незаметно, как Девятый проник в сердце дома и Хенджина. Возможно, он проник в сердце и миссис Хван, но, скорее всего, вспоминала она об этом только тогда, когда пребывала в здравии. Получается, не сегодня. С момента мини-ремонта, ночных объятий и утренних испугов прошла неделя. Может быть, в чьей-то жизни неделя заменяет целую жизнь. Может быть, за эту неделю кто-то женится или разводится, рожает или убивает; может, учит что-то новое, может, влюбляется во врага или начинает ненавидеть любимого. Много. Очень много бесполезного. У них стабильность. Быть может, наоборот, заторможенность, ведь социальному существу неведомо вести себя так отстранённо в семье, в которой тебя кормят и растят, однако и семья не жалуется. Не жалуется уже никто. Вчера Девятый закончил смотреть «Волчонка», проплакал полночи ― понравился конец, но не понравилось, что это ― конец. Хенджин говорил о фильме, который они смотрели с ребятами ещё зимой, но ребёнок отказался. Слезливую подушку парень забрал из солнечной комнаты, из-за чего Хвану пришлось ютиться лишь на одной, когда он привык спать то на одной, то на другой. А сегодня Пятый остался один, потому что у Хенджина был первый пробный экзамен. Сегодня Девятый возненавидел Дракона всеми фибрами души, потому что он опять не помог и бросил. Пусть лучше обнимает, пусть Девятого тошнит от страха, а кровь льётся рекой из носа. Пусть. Но не бросает. Просто пусть не оставляет его. Сегодня Девятый хотел домой, но уже не знал, где это. Он слышал, как громко хлопнула входная дверь. Слышал множество голосов ― детских и взрослых. Слышал шум на первом этаже порядка часа, а затем услышал своё имя. Спустившись на первый этаж, юноша остановился в проходе на кухню и замер. Не в страхе, а скорее в осмотрении. Кухня снова была не в себе. На полу валялись детские игрушки или одежда, стол был переполнен посудой, едой и напитками; пахло чем-то приятно-неприятным. За столом сидели три женщины и мужчина, а также около стола поставили два кресла для ещё одной женщины и одного мужчины. Они болтали, смеялись, кушали и выпивали. Трое детей бегали по кухне, кидаясь игрушками или обувью, принесённой с прихожей; они брали еду со стола грязными руками, упускали её на пол и не поднимали, а ещё разрисовывали какие-то части пола или стен. Это было очень неприятно. Здесь вонь, здесь грязь, шум, крики. Здесь не как дома. Дракону бы точно это не понравилось. И не понравилось Девятому ещё сильнее тогда, когда он встретился взглядом с тётей. ― О! ― радостно вскрикивает женщина, смотря на парня и улыбаясь. ― Пришёл! Девятый не подаёт ни единой эмоции, продолжая стоять, молчать и смотреть на всех. Мужчины и женщины поворачиваются к нему, а дети продолжают бегать по комнате, иногда обегая парня и задевая то своим телом, то какой-то вещью. ― Вы взяли ещё одного ребёнка? ― звучит от первой женщины. Её речь нескладная, рука, держащая бокал, потрясывается, с ноги почти слетает тапочек, пока она держит ступни на подножке барного стула. ― Хенджин настоял, ― усмехается миссис Хван, бросая краткий взгляд на подругу. Пятый не верит её словам. Почему-то не хочется верить, что именно Дракон настоял на том, чтобы забрать Девятого из родного дома. Дракон не тот, кто по собственной воле будет брать и любить. Дракон такой, которому дай насильно, и он возьмёт и полюбит. ― Ну, а этот у вас что умеет? ― пьяно улыбается мужчина, сидящий в кресле. ― Тот, без руки, помню, пел, как соловей! ― смеётся, опуская голову. ― А без глаза мальчик тот! ― прикрикивает другая женщина, сидящая на месте Дракона. ― Как готовил хорошо! Помню, кормил всех нас! ― улыбается живо, радостно. ― После него вроде какой-то ещё был, ― подаёт голос второй мужчина. ― Бесполезный он был, ― бросает невзрачное миссис Хван. ― И тупой. Вышел ночью на улицу без одежды, так там и замёрз. ― А ещё один был. Вот один из первых почти, ― говорит женщина, сидящая на другом кресле. ― Помню, стихи писал. ― Это какой? ― хмурится миссис Хван, держа бокал в руке. ― Ну, у него ещё с сердцем было что-то, ― также хмурится и женщина, вспоминая. ― Только делся куда потом ― не знаю. «Отдал все вещи Дракону и умер», ― Девятый тихо сглатывает, продолжая стоять и смотреть. ― Ну, так, а этот чего? ― мужчина, сидящий в кресле, кивает в сторону парня. ― Он чем хорош? ― Танцевать умеет! ― неожиданно громко выкрикивает миссис Хван и поднимает бокал, смотря на Девятого. Парень, всё это время наблюдающий и ничего не говорящий, больше не хочет ни смотреть, ни начинать говорить. Девятый не особо знаком с алкоголем и всеми его последствиями, он просто помнит мужчин, что жили в деревне, но спали всегда на улице. Выглядели они всегда крайне отвратительно, никто к ним не приходил, а сами они не меняли своего положения ― обложились старыми одеялами да грелись около заброшенного магазина. Сейчас случай был не тот: все сидят в приличном доме, в хорошей одежде и с хорошими причёсками; заметно, что им не очень хорошо, но не настолько, как мужчинам из деревни. Однако некое понимание, что здесь Девятому будет небезопасно, присутствует. ― Танцевать? ― разбивает его мыслительный процесс голос женщины, сидящей в кресле. ― Танцевать! ― вторит радостно хозяйка дома, улыбаясь. ― Иди сюда, мальчик! Покажи! Девятый не умеет танцевать. Девятый ― не «мальчик». Тётя забыла или не захотела произносить его имени ― из-за этого стало ещё неприятнее. ― Я не умею, ― отвечает негромко, всё ещё стоя в проходе. ― Да как же не умеешь? ― начинает смеяться, смотря на каждого гостя. ― Говорил же! Умеешь же! ― Я не говорил, ― а он не сводит с неё взгляда, потому что одного пьяного человека в поле зрения ему вполне достаточно. ― Говорил-говорил, ― улыбаясь, женщина медленно поднимается из-за стола. ― Иди сюда, ― зазывает рукой, но пальцы держит кверху. Зовёт, как собаку, а не как человека. ― Мне нужно в туалет, ― рискует отказаться ещё раз, пусть и понимает, что зря вообще начал всё это. Ему и правда нужно в туалет, однако он понимает, что спрятаться на втором этаже не сможет. Просто надеется, что время уже подходит к тому, когда Дракон приходит из школы, и Девятый сможет повозиться на втором этаже до его прихода. ― Не нужно тебе никуда. Женщина резко хватает Пятого за руку и затаскивает на кухню, ставя его перед гостями. Подбежав к тумбе, которая была под телевизором, она находит какую-то энергичную песню и выкручивает громкость так, чтобы слышали все. Но чтобы и её выкрики тоже были слышны. Снова подбежав к столу и остановившись около кресел, начинает шататься и едва заметно прыгать из стороны в сторону, хлопая в ладоши. Гостям, вероятно, нравится эта музыка, раз они тоже начинают улыбаться или покачиваться, смотря то на хозяйку, то на своих детей, то на Девятого. ― Дети! Идите к нам! Потанцуйте с мальчиком! Зазывала, тащила, цепляла грязные руки детей к чистым Девятого. Дети прыгали под музыку и дёргали его за шорты, пытаясь поиграть; взрослые наливали новые бокалы, смеялись и ждали шоу. А шоу как не было, так и нет, потому что Девятый всё ещё пребывал в уме и здравии, понимая, что ему это не нравится и делать он это не хочет. Захотел. Отключился. Превратился в испуганного зверя, когда тётя прикрикнула, дала ему сильного подзатыльника, а затем подняла своего друга с кресла и заставила снять ремень с его брюк. Ремня Девятый боялся, как огня. И он понимал, что это не просто угроза, понимал, что на него снова осадятся каждый кожаный сантиметр и толстая металлическая бляшка. Осознавал, что бежать больше некуда, потому что Дракон не вернулся. Он танцевал. Неуклюже, со слезами на глазах, с болью в голове, со страхом в теле. Смотрел только на ремень, слышал музыку, не попадал в ритм. Когда случайно задевал чужого ребёнка ― слышал рявканье от отца. И это тоже пуга́ло. Ещё ни разу на него не кричали мужчины, почему он не имел понятия, что крик женщины и мужчины может очень сильно отличаться. Парень неуверенно двигал руками, топтался на месте, в страхе смотрел то на ремень, то на тётю, то на мужчин. Старался не подходить к детям, которые буквально липли к нему, дёргали за шорты, за футболку, за руки. Они обнимали, пищали, смеялись. Все улыбались, пританцовывали, пили и хлопали. Девятый всё это время сдерживал слёзы и панику, колотящую по сердцу и голове. Надеялся, что скоро это закончится. Что вот-вот ― и его отпустят. Не сдержался тогда, когда не выдержал его мочевой пузырь. Тряска была сильной, организм был на пике стресса, а шорты, к сожалению, были светло-бежевого цвета. И Девятый заплакал. По его ногам текло тёплое и мокрое, глаза жмурились в страхе и стыде, но танцевать продолжал. Просто дрыгался в истерике, потому что иначе ― ремень и мужчины. Первый крик и смех тёти разбили его. ― Это что такое?! ― она смеялась и тыкала пальцем, словно ей пять лет. Юноша остановился. Он в панике смотрел на взрослых, которые либо пялились на него, либо показательно прикрывали нос, либо улыбались, смотря в стол. Дети «фукали», также тыкали пальцами и разбегались в стороны. Пятый совсем не понимал, что ещё больший выход на эмоции будет лишь провоцировать наблюдателей, отчего плакал, шмыгал носом, но не смел уходить. Было стыдно, было холодно в районе бёдер и ног, было ужасно и просто до слёз страшно, потому что он не знал: можно ли ему уйти. Вдруг, забьют, как собаку. Вдруг, начнут издеваться, как над дворовой кошкой. Он ненавидит Дракона. А Дракон ненавидит себя. Стоя в проходе, Хенджин даже не может отпустить ручки рюкзака, в которые пальцы вцепились мёртвой хваткой. Он знает сидящих за столом, знает бегающих по комнате, знает маму. Не знает Девятого. Он уже десятки и сотни раз видел непоколебимого, разрушенного и испуганного Девятого ― к этому можно привыкнуть, потому что есть понимание, как это можно исправить. Сегодня же Хенджин посмотрел на него, как на нового человека. Как на что-то дивное, ненастоящее, всемогущее. И разбитое. Хенджин растерялся в эмоциях. Не понял, какую маску надеть на лицо, чтобы все сразу испугались и послушали его. Тело словно сковало. Пятый плакал, взрослые смеялись. Девятый трусился, дети бегали вокруг и пихали его. Хвану впервые захотелось убить. Бросив рюкзак с грохотом, он видит, как все разом поворачиваются к нему. Девятый же продолжает стоять и плакать, даже не собираясь повернуть головы. Хенджину сейчас и не хочется, чтобы этот человек смотрел в его глаза. Самому ведь стыдно смотреть будет. Пройдя на негнущихся ногах на кухню, парень подходит к аппаратуре, обхватывает рукой небольшую технику и, резко дёрнув, отбрасывает её назад, из-за чего вещь бьётся о дверь комнаты миссис Хван. Руки Хенджина начинают труситься тогда, когда в комнате становится тихо, но шмыганья носом продолжаются. Хван и не считал, что ему это чудится, но слышать его плач так чётко и вживую было сравни пыткам. Медленно повернувшись направо, юноша видит, как все смотрят на него, а Пятый стоит повёрнутым спиной. ― Получается, ― начинает хрипло, находя глазами мать, ― так ты отдыхаешь, пока меня нет дома? ― не кричит, не эмоционирует, а говорит достаточно спокойно, почти даже мёртво. ― Хенджин… ― начинает с лёгкой улыбкой миссис Хван. ― Да это же… ― Закрой рот! ― рявкает, смотря со злостью и ненавистью. ― Когда в последний раз ты пила свои таблетки? ― Причём тут… ― Когда?! ― хмурится, сжимая кулаки. ― Ты вообще пьёшь их? ― щурится в подозрении, чувствуя сердцебиение уже в горле. ― Или бросила? Где они вообще? Не дождавшись ответа, парень срывается с места и направляется в сторону шкафчика, что находится над холодильником. В этот же момент женщина подлетает и хватает сына за руки, смотря со страхом и злостью. Злость была не человеческой, она была как у психически больного или наркозависимого человека, который будет биться за «своё», отстаивая любой ценой, лишь бы не отобрали. ― Отойди! ― рявкает громче и забирает руки у матери, поднимая голову к шкафчику. Открыв дверцы, юноша начинает в панике рыться во всех коробочках с таблетками, желая найти нужные. Они были в красной упаковке. Всегда лежали там, но сейчас ― не «всегда». Поняв, что таблеток уже нет, Хенджин подходит к двери комнаты миссис Хван. ― Что ты делаешь?! ― кричит, пищит, дёргает за плечи и руки. ― Уйди от моей двери! Не трогай мои вещи! В этот момент для Хенджина не существует ничего, кроме таблеток и их поиска. Безучастность гостей, напуганные крики детей, ещё более громкий крик и физическое причастие матери, плачущий Девятый. Ни-че-го. Он копается в её шкафу, в тумбах и в кровати. Переворачивает всё, но ничего, по итогу, не находит. Медленно выйдя из комнаты, парень поднимает взгляд на напуганную женщину и чувствует, как дёргается его глаз, а в переносице начинает давить. ― Они закончились, ― говорит тихо и разочарованно усмехается. ― И ты не сказала, ― продолжает улыбаться, понимая, что перед глазами появляется пелена слёз. ― И вы все тут веселитесь, пьёте, ― осматривает гостей с такой же усмешкой, ― и ничего вас не смущает, да? Вы знаете, в каком она положении. Ты знаешь, ― снова смотрит на мать, ― в каком ты положении. И вы всё равно творите подобное? Зачем ты тронула Девятого? ― спрашивает ещё тише и опускает уголки губ. ― Кого? ― хмурится женщина. ― Его! ― кричит на всю кухню, из-за чего какой-то ребёнок начинает плакать и лезет на руки к отцу, а женщины медленно встают с мест. ― Какого чёрта ты трогала ребёнка? Чтобы повеселиться?! Он тебе игрушка какая-то или зверёк домашний? Что вы с ним сделали?! ― смотрит на всех гневно, ненавистно, злобно. Резко сорвавшись с места, Хенджин подходит к Пятому, берёт его за руку и, только собираясь увести на второй этаж, замирает. До этого он не замечал, в каком состоянии шорты ребёнка. Просто не увидел. Просто даже подумать не мог. От этой злости и этого понимания начинает даже тошнить. Начинает трусить и морозить. Хочется закричать, зарыдать или что-то ударить. Чем больше приходит понимание, что сделали с Девятым, тем сильнее он ненавидит и их, и себя. ― Иди к себе, ― говорит спокойно, но сквозь зубы, и отпускает руку парня. Девятый медленно поднимает к нему голову, а Хенджин специально уводит взгляд. Он не сможет посмотреть в заплаканные глаза и ничего не сделать. Захочет обнять, тысячу раз извиниться и успокоить. Сейчас ему это не позволено, поэтому он не смотрит. Когда Пятый молча уходит на второй этаж, Хван неторопливо осматривает всю кухню. ― Не уведёте детей и не уйдёте сами ― они увидят, как бьют их отцов и матерей, ― говорит безэмоционально и смотрит просто в никуда. Какие-то женщины начинают быстро собираться и вставать с мест, уводя детей в прихожую и одевая их. Другие пытаются противостоять и усмехнуться, но когда Хенджин одним рывком сбрасывает со стола практически всю посуду, ребёнок, сидящий на руках отца, дёргается от страха и начинает плакать навзрыд. Все понимают, что это не шутки. Все бегут из дома, как от огня. ― Ты думаешь, можешь позволять себе делать такое?! ― повернувшись к матери, видит её растерянный, слегка хмельной взгляд. ― Это живые люди! Это дети! Дети, которых ты брала и вешала на меня! Ты не сидела с ними, не ухаживала и не растила! Имей хоть каплю уважения и к ним, и ко мне, раз сама ничего не делаешь! Крики являются пустой тратой времени, потому что Хенджин понимает: мама не прикидывается, не обманывает и не шутит, когда говорит, что ничего не помнит. Он знает её болезнь, её состояние и её поведение. Однако её нездоровая голова не может оправдать отвратительных поступков, которые она совершает. По большей части во всём виноват Хенджин, потому что именно он не отправил её на должное лечение. Но сейчас он всё равно кричит, всё бросает и разбивает. Толкает мебель, выбрасывает еду и продолжает кричать на весь дом. Это не помогает привести в чувства маму, но помогает выплеснуть собственные эмоции. Женщина уже завтра или послезавтра обо всём забудет, так что её уже даже не жалко. Иногда даже родство и настолько крепкая связь не помогают в том, чтобы пожалеть своего близкого, понять его и принять такого, какой он есть. Человек ищет выгоду во всём, и если эта выгода дарит ему спокойствие и комфорт, он пойдёт даже к незнакомцу, отворачиваясь от родного. Закрыв маму в её комнате, Хенджин разворачивается и уходит из кухни. Он хочет просто упасть, разрыдаться и умереть прямо на полу, потому что такая жизнь ему осточертела. Он бы и лёг. Он бы и умер. Но проклятые душа и сердце тянутся на второй этаж, заставляя тело двигаться и идти дальше, пусть оно совершенно и не хочет. Встав в коридоре второго этажа, Хван только сейчас понимает, как сильно трясутся его колени и руки. Как колотится сердце, звенит в ушах, и как слёзы омывают лицо. Он не плачет, но что-то внутри, вероятно, да. Подойдя к двум дверям, сначала смотрит на свою, но, заметив краем глаза, что дверь, находящаяся справа, закрыта не до конца, вздыхает. Медленно отворив её, тихо проходит внутрь и сразу же обводит комнату глазами, ища. Находит только тогда, когда прикрывает дверь и слышит всхлипы. Неторопливо обойдя кровать, видит, что Девятый сидит на полу, забившись в угол. У Хенджина сердце сейчас лопнет. Медленно опустившись на колени, юноша старается поднести трясущуюся руку к оголённой ноге, чтобы просто дотронуться и показать, что он рядом. Он здесь. Он пришёл. ― Не трогай! Впервые кричит так громко. Впервые смотрит с ненавистью, страхом и злостью. Жмётся в угол, как избитое животное. Хенджин не может сказать ни слова. Ощущение такой боли внутри, понимание, что из-за него с Девятым сделали такое, осознание, что сейчас Пятый не подпускает к себе того, к кому всегда тянулся ― эти вещи заставляют опустить руки и ощутить, как сердце падает на пол. Настолько отвратительное чувство не передать никакими словами. Не двигаются тело, язык, мысли. Всё мертво, всё обездвижено. ― Уходи! ― кричит, дёргает ногами, пихая Хенджина в колени. ― Не трогай меня и уйди отсюда! ― не смотрит, трёт кулаками глаза, жмётся к стене и прижимает голову, словно прячась. ― Пожалуйста… ― хрипит еле слышно, но после этого же слова понимает, как молчание сдерживало его слёзы. Перед глазами начинает всё двоиться, а слёзы катятся по щекам. ― П… П-пожалуйста, не прогоняй ме… ― Я не хочу видеть тебя! Я не хочу видеть вас всех! Верните меня домой! Верните… Верните… ― захлёбывается в слезах, заикается, трясётся. ― Верните к детям. ― Прости меня, пожалуйста… ― Хенджин просто ползет к ребёнку, как слепой котёнок, и плачет. ― Прости меня, Девятый. Прости. Прости. Прости… ― Нет! Не трогай! Хенджин понимает, что пугает ещё сильнее. Видит, что он неприятен человеку. Знает и слышит, что его здесь не хотят. Он мешает. Его боятся и не любят. Он не нужен. Но он жмётся. Ластится. Притирается. Осторожно обхватывает чужие руки, тянет на себя, наклоняется вперёд, желая оказаться ближе. Просто сидит, опустив голову, и держит запястья Девятого, пока тот пытается забрать свои руки. ― Извини меня, пожалуйста… ― шепчет, словно в бреду, пока чувствует, как Девятый дёргается и отпирается. ― Прости меня, я тебя умоляю. Я не хотел, чтобы так вышло. Извини меня, пожалуйста. Жмурится, держит Девятого за запястья и чувствует, как он вырывается. Не может поднять голову и посмотреть в глаза, может только плакать и извиняться. ― Девятый, пожалуйста. Прости меня, умоляю. Я не хотел. Я не знал. Прости, Девя… ― Я — не Девятый! Меня зовут не Девятый! Я ― Феликс! Феликс! У Хенджина, кажется, сердце остановилось. Замерев и резко перестав плакать, он смотрит красными глазами в пол, пытаясь понять. Правильно ли услышал? Кто это сказал? Что он сказал? Слегка приоткрыв рот, Хенджин медленно поднимает голову и сразу встречается с заплаканными глазами. Метает свои зрачки от одного карего глаза до другого. Не слышит, как бьётся своё сердце. Не ощущает хотя бы одну мысль в голове. Просто молча смотрит, пока на него злобно и напугано смотрят в ответ. Почувствовав, что собственные руки начинают труситься, переводит на них взгляд и замечает, что запястья ребёнка уже краснеют из-за того, как сильно он их сдавливает. Отпустив чужие руки, Хван снова переводит взгляд и снова встречается с чужими глазами, спрятанными за растрепавшейся чёлкой. ― Иди ко мне, Феликс, ― шепчет, не сводя взгляда. Ребёнок всё ещё не двигается и смотрит враждебно и напугано, а вот Хенджин, словно действуя уже в бреду, подползает ближе, наклоняется и осторожно обнимает Девятого. Руки проскальзывают за спину, а подбородок ложится на плечо. Хван прикрывает глаза. Его не обнимают, чужое тело не расслабляется, но он не желает отодвинуться. ― Прости меня, Феликс. ― Ты плохой, ― звучит тихое и обиженное. ― Я самый плохой на свете, ― жмурится, сдерживая слёзы. ― Ты бросил меня. ― Я больше никогда так не сделаю. Я буду рядом всегда. ― Надо мной издевались. ― Прости меня, пожалуйста, Девятый, Феликс. Извини меня. Больше такого не повторится, я обещаю тебе. Я ужасный человек, я самый плохой. Я не должен был… Я должен был понять. Ты должен был рассказать. Я должен был увидеть… Шептал, как в бреду. Обнимал так крепко, словно это было в самый последний раз. Извинялся, говорил правду, сожалел. И тогда, когда почувствовал ладони на своей спине, заплакал ещё сильнее. Впервые ощутил, насколько любовь осязаема. Любил Девятого, как человека, как ребёнка, как Пятого. Любил Феликса. ― Дракон не ужасный, ― шепчет и шмыгает носом, укладывая подбородок на чужое плечо. ― Плохой, но не ужасный. Внутри расцветали альстромерии и пионы. Было больно. Лепестки резали органы, стебли ломали рёбра, вились по кругу, перекрывали дыхание. Веснушки утопали в океане, задыхаясь. Огонь, что Дракон вечно испускал, тух под гнётом чужих слёз. Оба потухали. Но не отходили, не убирали рук. Прощали, извинялись, ластились и не желали уходить. В этом солнечном доме Девятому больно и страшно. Дракон совсем не всемогущ и не идеален. В покосившемся домишке жизни и роскоши больше, чем в этом Замке. Но Девятый уже не уйдёт. Дракон ― дом. В доме всегда может что-то ломаться, это «что-то» можно чинить и оно продолжит работать. Девятый починит Хенджина. Дракон починит Феликса. ― Давай сходим искупаемся, а потом пойдём спать? ― предлагает шёпотом. Пятый молчит, но руки убирает, чтобы Хенджин смог встать. В этот раз Хван не заходит с ним в ванную, зато расстилает постель и готовит всё ко сну. Уложив Девятого в кровать, сам идёт принимать душ. И только тогда, когда ложится, поворачивается на бок. Грунтовые глаза изучают карие ― видно, что всё ещё заплаканы. Губы пересохши, носы красноваты, взгляды влюблены. Для каждого любовь ― это что-то своё и всегда разное. В их глазах было это «разное». На первом этаже разгром, дом не закрыт изнутри, в ванной комнате валяется грязная одежда, комната Девятого перерастает из морозной в заплаканную, но сейчас им тепло. Комната становится ещё более солнечной, когда два мальчика чувствуют себя, как дома. Находят дом друг в друге. Наполняют комнату. Успокаивают сердца. ― Доброй ночи, Дракон. ― Доброй ночи, Феликс.