Маугликс: Девятый

누군가 필요해 I Need Somebody — DAY6 У Хенджина экзамены на носу, а ещё ближе больная мама. Приступы миссис Хван стали случаться всё чаще, из-за чего парень начал даже пропускать школу, что делать не рекомендовалось. Он не мог оставлять Девят… Феликса одного, а также не мог держать женщину весь день в её же комнате. Если бы Хенджин попросил Феликса выпускать её, то, он уверен, завести женщину обратно в комнату он бы не смог, так ещё и пострадал бы в придачу. Всё больше и чаще он думал над тем, чтобы поселить маму в другом доме. Где белые стены, где усиленная помощь, где врачи. Потом сам не заметил, как перестал думать и начал искать подходящие клиники. А также не заметил, как они с Девятым снова отдалились друг от друга. Повлиял ли на это тот случай с гостями? Или, быть может, Девятый не хотел говорить своё настоящее имя, но сказал под гнётом стресса и страха, а теперь жалеет и ненавидит Хенджина? «Феликс» ― точно ли настоящее имя? Или он придумал его? Или нашёл в какой-то книжке и забрал себе? Никто об этом не говорил вот уже две недели. Хван даже не обращался к нему, потому что либо был занят, либо специально не приходил, ведомый непонятно какими мыслями, либо ждал его у себя в солнечной комнате, а тот оставался в своей заплаканной. Должны были сблизиться, по идее, но, как говориться: были бы должны ― сблизились бы. Значит, не должны. Жаль. Конец апреля тёк по венам, как ручьи по тропинкам. Дожди ушли, куртки с меховыми капюшонами спрятались, пришли ветровки и джинсовки, а кроссовки больше не пачкались в грязи. В выходные дни по вечерам людей на улице становилось всё больше и больше. Кто-то наблюдал за ними в окно, но не желал выходить ― просто нравилось смотреть. Кто-то не замечал, потому что собирал документы. Последняя неделя апреля прошла буквально по Хенджину ― возможно, он немножечко и совсем чуть-чуть желал, чтобы месяц наступил на него и раздавил, как букашку. Юноша решился перевезти маму и подарить ей новый дом. Благо все её документы были в одной папке, именуемой «Мама. Деме*ция». Больше проблем пришло тогда, когда настал момент отдавать бумаги в разные организации, чтобы приём прошёл спокойно и безопасно, а также чтобы женщину забрали прямо из родного дома. На улице она не была уже достаточно давно, а Хенджин и не настаивал ― видел и понимал, что в таком состоянии человека нельзя выпускать на улицу, не то что сажать за руль. Попутно парень готовился к экзаменам, а также к своему… К их переезду. Можно было бы остаться в этом городе и в этом доме, но когда Хенджин начал замечать, что Девятый перестал спускаться на кухню, понял, что ребёнок боится дома. Его голод снова увеличился, юноша смотрел на еду, которую приносил Хван, как на самое ценное, и ел с невероятным удовольствием. Когда Пятый мог спуститься и взять что-то ― проблем не было, сейчас такая возможность тоже была, но парень больше не появлялся на первом этаже. По этой же причине и не выходил на улицу ― не хотел видеть женщину даже мельком, не хотел видеть комнату, в которой случилось много неприятного. Хенджин понял, что пора менять всё это. Он знал, что может приобрести небольшой домик на средства, которые теперь будут идти не на мамины лекарства и в целом не на неё, а парню. Выплаты по инвалидности могли убрать, однако миссис Хван, будучи в более-менее адекватном состоянии, подписала бумаги, гласящие о том, что средства должны дать и на дом, и на три месяца проживания в новом месте. Дальше ― сами. Им дали две недели, чтобы собраться и съехать. Как только женщину заберут, в ближайшие дни они также должны покинуть дом. В эти две недели Хенджин досрочно сдавал экзамены по справке о состоянии здоровья, выбирал дом с риэлтором, собирал всё самое важное, первым из которых был Девятый. Или Феликс. Или Пятый. Всё вместе. Всё в охапку. И, наконец, наступило двадцатое мая. С последнего экзамена Хенджина прошло три дня. У Чанбина, Минхо и Сынмина намечался только первый экзамен, но, несмотря на подготовку, они помогали другу переезжать. Благо у Сынмина была своя машина, а Чанбин взял автомобиль у отца. Минхо и Хенджин носили коробки с вещами, Со и Ким таскали остальное, что могло влезть в багажник, а Феликс сидел на заднем сиденье и смотрел в окно, наблюдая. Возможно, будь он более расположен к человеческим отношениям, то тоже почувствовал бы, что они с Хенджином отдалились. Однако у него понимание работало лишь на то, что Дракон перестал общаться с ним, значит, Дракон зол и ему что-то не понравилось. Девятый не обижался, но в моменты, когда чувствовал подобное, становился тише воды, лишь бы не злить ещё сильнее. А с учётом того, что в последние две недели Хван даже не здоровался ― лишь молча приносил еду да уходил, Пятый понял, что проблема точно есть. И поэтому, сидя в машине, он понимал, что они куда-то едут, но спрашивать боялся, потому что Дракон мог разнервничаться ещё сильнее.

***

Девятый стоит посреди холла с большой коробкой в руках и не шевелится. Видит, как по этому странному и чужому пространству летают Дракон, Кот, Ласка и Безресничный. Они вносят такие же коробки, как у Феликса, затаскивают сумки и какие-то вещи ― маленькие или большие, твёрдые или мягкие. Ставят всё на пол или на обмотанную плёнкой мебель. Кот бегает по дому, отворяя все двери и любознательно осматриваясь. Ласка открывает окна, а в них проникает прохладный ветерок. Безресничный мальчик стоит с Драконом на улице и о чём-то говорит. Всё чуждо. Всё странно. Такое необычное, немножко страшное, интересное и непонятное. Зачем Девятый стоит с этой коробкой? Зачем приносят другие? Почему все дети собраны здесь? Почему они вообще находятся в другом доме? Где дом с его детьми? Где страшный дом с тётей? Где сама тётя? Феликс ничего не понимает. Ещё и Дракон не разговаривает с ним. Даже не смотрит в его сторону. Постоянно хмурый и угрюмый. Стоя у самой стены, Пятый смотрит вправо и видит открытую входную дверь. По обеим сторонам от неё находятся окна: около одного из них стоит пустая тумба, а около другого перемотанная плёнкой вешалка. Напротив Феликса или же справа от входа виднеется кухня ― это он понимает по большому столу в середине и куску торчащего холодильника. Слева от Девятого или же напротив входа три двери: одна точно ванная, потому что дверь в неё открыта, а вот другие две неизвестно для чего или для кого. Пока Девятый перекатывает грунтовые глаза по комнатам и маленькому дому, он даже не замечает, как солнечные дети уезжают, а Дракон входит внутрь. Медленно повернув голову прямо, смотрит на снова недовольного парня. Тот, молча подойдя к двери, что находится ближе всего к кухне, отворяет и указывает рукой. ― Это твоя комната. И больше ничего не говорит. Ни улыбается, ни приглашает, не просит помощи в переносе коробок. Пятый, тихо вздохнув, неторопливо движется к своей комнате. С опаской зайдя внутрь, оглядывается. «Маленькая», ― шепчет мысленно и нежно. Она намного меньше заплаканной, но оттого и более уютная. В середине правой стены стоит кровать, прижимаясь изголовьем: она не такая большая, как старая у Дракона. Сюда поместится два человека, но они будут тесниться. Будут лежать в тепле, касаться друг друга, сопеть в затылок и… «Обнимать», ― сглатывает, смотря на кровать, и вздыхает. Не стоит думать об этом. Это было случайно. Дракон даже не помнит. Он не хотел делать этого. Это произошло необдуманно. Если бы Волшебник увидел и осознал ― сразу бы отпрыгнул. Поэтому не стоит вспоминать, а особенно рассказывать Дракону. Неизвестно, кого потом поругает: себя, что вытворил такую глупость и странность, или Девятого, что соврал и отказался говорить правду, ведь такого не могло случиться. Переведя взгляд прямо, юноша видит большое окно, а за ним ― улицу и дома. Они переехали в совсем новый и спокойный район, поэтому дома и дворы здесь были практически одинаковыми: небольшими, чистыми, красивыми. Немного опустив глаза, Девятый видит письменный стол и интересный стул ― не табурет, а красивый, белоснежный, на колёсиках, с мягким сиденьем, широкой спинкой и подлокотниками. Повернув голову влево, замечает небольшой белый шкаф. Его вещей там ещё нет, но, наверное, их повесит и сложит Дракон ― вряд ли он доверит такую важную миссию самому Девятому. И, в целом, всё. А Феликсу большего и не нужно. Ему этого вполне хватает. Тихо вздохнув и медленно подойдя к кровати, присаживается на край и ставит коробку на колени. Что находится в этой картонной конструкции ― он не знает, но явно что-то не тяжёлое. Куда её девать? Его ли она? Их ли вообще или чужая? Ничего не знает, но и не отпускает: пригрела живот и руки, а в доме холодно из-за открытых окон, поэтому продолжит держать, может, согреются ещё и бёдра с коленями. А у Хенджина вот-вот взорвётся голова. Они прибыли в новое место двадцатого мая. 20.05.2017 ― вот новая дата их чистого листа. Чистый ли? Абсолютно нет. Весь измазанный, порванный в некоторых местах, переклеенный скотчем десять раз. Хенджин постарается очистить его, написать новое, стереть старое. Если бы переезжали в спокойствии и полной собранности, всё было бы хорошо, но буквально вчера забрали маму, той же ночью парень докидывал последние вещи в коробки, а сейчас, днём, они уже тут и теперь только вдвоём. Хван понимает, что Девятому нужно всё объяснить. Нужно рассказать, показать и дать понять, что это ― теперь их новое пристанище, а также теперь мамы здесь не будет. Станет ли ребёнку легче от этих слов? Вероятно. Процент слишком высок. Однако Хенджин всё ещё не до конца понимает это существо, этого маугли, отчего не может делать выводов с таким высоким процентом. Он провозился с вещами до самого вечера. Мог бы попросить помощи, но был уверен, что Девятый лишь испортит. Может, он бы и не портил ничего, но так как Хенджин ни ел, ни спал нормально вот уже неделю, а также чрезмерно много нервничал, то был не способен думать рационально и снисходительно. Тревога, нервозность и злость были на пике, почему и Хван, ведомый всем этим, желал сделать всё сам, потому что был уверен, что лучше него никто не сделает. Глупый. К вечеру был готов только холл. На диване, что стоял посередине, теперь лежали маленькие подушечки. Телевизор был протёрт со всех сторон, на тумбу встали маленькие фигурки или свечи, чтобы уютнее было, а в сами ящики легли книги или нужные принадлежности по типу пульта, батареек, зажигалки и всякого прочего. Перед бежевым диваном был чёрный столик. Вешалка размоталась от плёнки и начала дышать, принимая ветровку парня. Тумба около окна почувствовала вес ключей, ложки для обуви и небольшой сумки Хенджина с важными вещицами. Придверный коврик пока не ложился, потому что полы не подметались и не мылись ― не было смысла, пока в остальных комнатах всё ещё была пыль, которую ребята снесут своими тапочками или носками в холл. Часть коробок парень унёс в свою комнату ― она была дальше всего от кухни, часть ― в ванную, что была меж комнат ребят, а часть ― на кухню. На большее у Хенджина не хватило сил. Хотелось просто поесть и поспать. Сейчас тёмную кухню освещает светильник, что стоит на полу. Он подключён к удлинителю, обмазанному пылью, понуро склоняет голову в шапочке и бьёт светом прямо в грязный ламинат. Рядом с ним стоит чайник и громко-громко бурчит, из-за чего даже вода бурлит, а сам он светится синим цветом. Ворчливый. Рядом с ними стоит два бумажных ведёрка с рамёном, ожидающие своего погружения в кипяток, после чего последует неминуемая гибель. В какой-то из комнат кашляет и задыхается ребёнок, затем гремят коробки, а в последствии слышится глубокий вдох. Встать бы, пойти бы и помочь. Либо же хотя бы проверить, как он там? Жив ли? Дышит ли? Да сил нет. Около столешницы на полу сидит тело, прижимаясь частью спины к гарнитуру, а частью ― к рядом стоящему холодильнику. Холодно, голодно, устало. Острые колени натягивают спортивные грязные штаны, пухлые губы полуоткрыты, глаза пересыхают от неморгания, руки висят мёртвой петлёй, опираясь о колени. Подними он свои руки, прижми ладони к шее да затяни петлю ― всё прекратится. Не останавливает ничего. Учёба окончена, мама под присмотром, пару месяцев у Девятого будет этот дом, а затем он вернётся к себе. Как? Каким образом найдёт и доберётся? Нет ни малейшего понятия. Но Хенджин знает, что ребёнок точно найдёт, что определит по запаху, почувствует присутствие, услышит дыхание полуусопших. Но не может. Если были бы силы просто поднять руки, он бы сразу и в эту же секунду! А так… Просто не поднимаются. Правда, поднимаются, чтобы залить водой два рамёна, но до шеи почему-то не доползают. Вероятно, нужда в еде и заботе о ком-то более слабом оказывается немного выше самоубийства. Однако Хенджин пуст. До безумия уставший, до безобразия нервозный, по-старому пустой. Уходила ли когда-то эта пустота? Он уже не уверен. Казалось, что да. Казалось, что Девятый заменил её, влез в Хвана и поселился там, заполняя всё пространство. Казалось. А сейчас появилось понимание, что в тот момент она просто отошла в сторону. Смотрела, изучала, наблюдала за даже самыми незначительными деталями, отдохнула и пришла обратно. Это самое отвратительное чувство ― ложное. Хван верил, думал, считал, надеялся, радовался, что всё это закончилось, что в нём снова появилась жизнь и он стал живым. Однажды убитый не может умереть дважды. Хенджина убила первая смерть ребёнка по вине мамы, а, быть может, он был мёртв ещё и до неё. Вот тогда парень вцепился в пустоту, а смерть ― в него. И сейчас всё это состояние медленно перетекает из апатичного в злое, потому что… Почему? Почему его обманули? Почему снова предали? Зачем посадили в него такое безобразие, как ложные чувства, кажущиеся истинными? Это предательство. Это злит. Рамён уже начинает разбухать, что нежелательно, но ему плевать. Неторопливо достав пачку сигарет из кармана штанов и оттуда же зажигалку, юноша прикусывает фильтр, слегка наклоняет голову и подносит зажигалку. Не загорается. И зажигалка пропадает из руки. Даже не дёрнувшись, не испугавшись, не разозлившись сильнее и не смутившись, медленно поднимает глаза, смотря исподлобья, и молчит, продолжая держать сигарету в зубах. ― При мне нельзя курить. Звучит спокойное, умиротворённое, совсем не такое, какое бы сказал напуганный Девятый, который стоял в холле и смотрел на всё с невероятным шоком и страхом. Опустив взгляд, Хенджин наблюдает, как ребёнок садится в позу лотоса практически напротив него, а затем перетаскивает два бумажных ведёрка, ставя между их ног. Просовывает палочки в лапшу, перемешивает, двигает одно ведёрко ближе к Хвану, а своё берёт в руки. Хенджин продолжает смотреть исподлобья, забывая моргать. Он всё ещё зол и недоволен, но не может начать кричать или психовать. Ситуация… Нет, даже просто этот человек сводит с ума настолько, что полутрезвый мозг Хвана просто не может переваривать его. Медленно достав сигарету, юноша обессилено опускает руку, а затем неторопливо опирается затылком о часть гарнитура. Продолжает просто смотреть, внимать, изучать, запечатливать, как Пятый сидит и ест, иногда посматривая по сторонам. ― Теперь мы живём только вдвоём, ― говорит строго, но спокойно. Замечает, как Девятый лишь на полсекунды замирает, но затем продолжает жевать и вести себя обычно, при этом кратко кивая и смотря в пол. ― Я понял. Может быть, если бы не эта половина секунды, при которой Феликс замер в какой-то необъяснимой эмоции, Хенджин бы и не придал значения абсолютно ничему. Может быть. Но Хенджин понимает, что Девятого удивили и, возможно, даже испугали эти слова, они посадили кучу вопросов в светлую голову и заставили извилины работать на всю мощность. Только почему же он просто сказал, что всё понял? Где удивлённый взгляд? Где миллион вопросов? Где молчаливые гляделки, в которых Хван запутался бы ещё сильнее? Девятый редко демонстрирует свою эмпатию, редко входит в положение, но, получается, сейчас Хенджин выглядит настолько плохо, что Феликс решил не нагружать парня ничем лишним? Он чувствует себя ещё хуже. Чувствует себя жалким. ― Лапша почти разбухла, ― вырывает из мыслей спокойный голос. ― Поешь, ― и ведёрко медленно подъезжает ещё ближе к согнутым коленям. Хенджин ест. Плачет и ест. Слёзы катятся по щекам, в самих щеках перемалывается лапша, плечи дрожат, руки и пальцы трясутся, нос постоянно шмыгает, а губы часто поджимаются. Девятый не лезет. Вообще. Даже не смотрит. Делает вид, что всё в порядке, что всё, как обычно, что всё так, как и должно быть. Хенджину от этого ещё хуже. Он так сильно запутан в этом ребёнке, что становится ещё более тошно и обидно от осознания, что Хенджин просто не понимает его, как человека. Проблемы и так давят на голову, а тут ещё и человек, при котором Хван слаб, обессилен и словно открытая книга, а Феликс просто понимает всё это и не бьёт в больные места, не показывает, что он жалок. Хенджин не может понять этого человека даже на половину, а Пятый листает его и словно уже даже перечитывает в третий раз, зная, где нужно промолчать, где помочь, а где занять пространство собой, чтобы ему было хорошо. Хенджину страшно потерять этого ребёнка. Вдруг, он притеплится к кому-то другому? Вдруг, где-то трава будет зеленее? Вдруг, будет хорошо там, где нет Хенджина? Хван может жить один, может ухаживать даже за тремя людьми сразу. Может. Но всего лишь один раз почувствовав на себе помощь, заботу, нежность и человеческое тепло, он понимает, что не хочет терять этого человека. Не хочет находить новых, вспоминать старых, думать о несуществующих, мечтать о нереальных. Хочет только Девятого. Боится, что Пятый упорхнёт по первому зову большего тепла, а Хенджин не сможет ничего с этим поделать. Одно было хорошо в этом вечере: лапша была съедена до того, как разбухла.

***

Angel (Huglife Remix) — The XX Солнце светит так сильно и ярко, что даже будучи с закрытыми глазами приходится жмуриться. Май ― тёплое время. Конец мая ― ещё более тёплое время. Под одеялом жарко, с закрытыми окнами душно, а в сердце так приятно, что ни о каких слезах и плохом настроении и речи быть не может. Открыв глаза, первым делом Феликс смотрит в яркое и светлое окно, через которое просачиваются лучи, а затем осматривает комнату ещё разок. Яркая, светлая, маленькая. Его. Да, в ней не так хорошо, как в солнечной, однако это намного лучше заплаканной. Ещё вчера юноша понял, что без тапочек тут не обойдёшься, поэтому ещё с ночи поставил их около кровати, в которые прямо сейчас и просовывает ноги, поднимаясь. Тело не болит из-за хорошего матраса, нет разбитого состояния, а также отсутствует страх того, что за дверью снова что-то плохое: злой Дракон, странная тётя, разгромленные кухня или половина дома. Верить в подобное сложно, но возможно и очень приятно. Открыв дверь, парень сразу выглядывает из комнаты, но не выходит. Осматривается. По пыльному ламинату ползут утренние лучи солнца, и из-за них же пыль стоит струйками, идя от окна до стены. На вычищенной мебели не появилось новых коробок, телевизор не работает, а также чувствуется запах свежести. В доме тишина и покой. Пусть везде пыль, неразложенные вещи и нераскрытые коробки, не пахнет едой и не показываются интересные программы, но от этого и теплее. Здесь безопасно. Безопасно ― одно лишь словно будоражит, а при понимании, что это даже не слово, а состояние, пальцы начинают подрагивать. Тихо шаркая тапочками по полу, выскальзывает из комнаты и сразу смотрит влево ― на кухне пусто. Точнее, на кухне нет Дракона, но жизни здесь ― хоть отбавляй. Струится всё та же пыль, летает проскользнувшая в окно бабочка, столы окрашиваются в золотистые цвета. За окном виднеются зелёные деревья, сухой асфальт, ухоженный дворик и множество девочек и мальчиков, что играют около своего двора, а также около двора этих потерянных детей. Почистив зубы и переодевшись в ванной комнате, Девятый снова тихо проскальзывает на кухню. Кроме беспыльного участка на полу, который вчера был придавлен весом двух тел и двумя ведёрками рамёна, всё остальное было в крайне странном и грязном виде. Медленно подойдя к одному из стульев, что были плотно придвинуты к столу, Феликс осторожно отодвигает его, а затем тихо переносит к окну. Поставив мебель спинкой вбок, юноша, невзирая на пыль, просто присаживается на твёрдую поверхность, опирается о спинку и, сняв тапочки, поджимает к себе ноги, обхватывая колени. И смотрит. Просто смотрит в окно. На шелестящие деревья, на танцующие на них зелёные листья, на быстрых птиц, порхающих бабочек; на траву, что двигается лёгкой волной, на висящее бельё, что сушится на верёвке у соседей. Смотрит, как одни дети в соседнем дворе играют в мяч, как другие дети бегут по асфальту и рассыпаются, словно бисер, в стороны, когда замечают едущую машину. Как коты гоняются друг за другом, а собаки спят на пороге дома или под большими красивыми стриженными кустами, прячась от солнца в теньке. Смотрит на жизнь. В доме с родными детьми у него было всё это. Не такое дорогое и красивое, но такое же живое. Иногда в некрасивом и дешёвом жизни больше, чем в самом роскошном и прекрасном. Воздух, зелёная трава, большие деревья, улыбки на лицах людей, энергия в их телах и душах, палящее солнце, пыль на кухонном гарнитуре, щепки под босыми ступнями около входа, запечатанные коробки, перемотанные плёнкой картины, завёрнутая в десять бумажных пакетов настольная лампа, спокойствие в душе и теле, безопасность и тепло ― вот, что является бесценным в глазах юноши. Девятый впервые не думает о похоронах и своих детях. Возможно, если бы подумал хотя бы на секунду, то оборвал бы себе созерцание жизни. Не думает. Улыбается. Впервые за почти четыре месяца улыбается сам, искренне, желанно. Замечает ли? Ни в коем случае. Но замечает он. Стоя около прохода на кухню, просто молчит и смотрит. Как блондинистые волосы пушатся, как тонкие волоски торчат в разные стороны, иногда покачиваясь от ветра. Как хрупкое создание ютится на стуле, держит уже покрасневшие от давления колени и улыбается. Как создание поворачивает голову, как продолжает тянуть уголки губ вверх, как его глаза блестят, а футболка, кажется, даже слегка шевелится от того, насколько сильно бьётся его сердце. Хенджин пропал. Девятый нашёлся. Они долго искали свой дом и, наконец, нашли дорогу к нему. Один отмыкал дверь, переживая и рыдая, второй замыкал её с внутренней стороны, молча двигая ведёрко с рамёном к худым щиколоткам.

***

Весь день их работа была в молчании. Приятном, спокойном, нежном и родном. Возможно, им стоило бы поговорить друг с другом хотя бы по поводу завтрака, возможно, стоило спросить: «Как спалось на новом месте?» или что-то подобное, однако нет. Они сами не заметили, как начали просто работать. На лицах было серьёзное или спокойное выражение, но в душе были теплота и спокойствие. Хенджин поднимал коробки и какие-то небольшие вещи, ставя их на поверхность, чтобы очистить пол в ванной, в своей и в комнате Девятого. Феликс делал то же самое, но на кухне. Приходилось ставить некоторые коробки друг на друга, бояться, что рухнут, присматривать, чтобы успеть словить. Девятый молча подметал пол, стараясь не пропустить ни соринки, ни пылинки, ни щепки; Дракон орудовал шваброй и ведром. Когда оба подобрались к самому входу, Хенджин молча забрал веник и корец, выдал Девятому новые тапочки, попросил снять старые, а затем вышел на улицу. Феликс не мог сразу уйти, не мог пойти начать разбирать коробки, ведь вещей там немало. Стоял около входной двери и просто наблюдал за Драконом: он стоял босыми ногами на зелёной траве, мыл половую тряпку под водой, что шла из уличной колонки, а затем начинал мыть и их тапочки. Его бежевые спортивные штаны были подвернуты до колен, из-за чего выглядели как достаточно интересные шорты; рукава белой футболки были подвёрнуты до самых подмышек, а волосы собраны в хвостик ― они снова завивались в кудряшки. И Девятому хорошо. Он привык работать летом, привык делать что-то с Десятым, привык помогать. Он отдыхал, когда работал летом. Это не приносило ему никакого дискомфорта, наоборот, давало больше сил и энергии. Сегодня уже двадцать первое мая, ещё десять дней ― и начнётся новая жизнь. Ещё более продуктивная, весёлая, счастливая. Феликс не решился трогать вещи в ванной, своей комнате и комнате Дракона, потому что знал, что обязательно сделает что-то не так, положит вещь не на то место или запутается и вообще разнесёт всё не по своим комнатам ― пусть таким важным и более ответственным делом занимается сам Дракон. Поэтому Девятый снова пробрался на кухню в чистых тапочках и принялся возиться с тем, в чём точно уверен. До самого вечера ни единого слова. Быть может, что-то было сказано в бытовом плане, но слова беспокойства, интереса, просто бурчание под нос ― ничего. Хотелось ли Феликсу говорить, пока он вытаскивал посуду из коробок, мыл её, вытирал и расставлял по полкам? Наверное, всё-таки нет. Десятый приучил его работать без болтаний и чрезмерного отдыха. Говорили они чаще всего по вечерам или ночам. Когда дети спали, когда ужин был готов, когда Десятый курил, а Девятый сидел рядом, пока они находились на берегу реки и, свесив ноги, касались пальцами тёплой воды. Только благодаря таким разговорам Девятый изучал жизнь, понимал, как делать можно, а как нельзя, как нужно, а как запрещено. Поэтому и сейчас Феликс молчал. Хотелось ли, чтобы Дракон был рядом? Чтобы касался даже своей одеждой? Чтобы брал что-то из его рук и ставил самостоятельно? Чтобы командовал, держа руки на боках? Возможно, слегка. Совсем немного. Сейчас Дракон колючий и злой, с ним страшно находиться рядом, не хотелось разочаровывать его в чём-то, не хотелось, чтобы злился ещё сильнее. Желалось быть рядом, но не хотелось приносить проблем. Хотелось ли говорить Хенджину, пока она возился то в одной, то во второй, то в третьей комнате? Да. Что делал с ним Девятый ― он не понимал. Что-то безобразное, ужасное, отвратительное. Хенджин думал так не об отношениях между мужчинами, а между ним и собой. С Хваном никто и никогда не делал такого раньше: не заставлял хотеть быть ближе, хотеть касаться, говорить всякую чушь, слушать что-то умное или до безобразного глупое, не желать спать в разных комнатах или находиться так далеко даже при уборке. Вот всё это ― отвратительно. Хенджин рассыпался, он не хотел, боялся, бранился, однако понимал, что больше не мог иначе. Однако несмотря на желание поговорить ― он не говорил. Надеялся, что пройдёт, что отпустит, что это лишь помутнение. Понимал, что взаимодействовать им придётся, но пока был шанс не делать этого, Хенджин держался за этот шанс, как за спасательный круг. И даже тогда, когда Хван решил пойти в магазин, чтобы купить тюль для кухонных окон, а также еду, он ничего не сказал. Молча искупался, переоделся и ушёл. Три комнаты и холл были полностью прибраны, а про кухню он не знал. Не заходил, не смотрел, потому что понимал: захочет посмотреть на обстановку ― будет смотреть только на него. Это страшно. Так быть не должно. Вернулся парень домой только с закатными лучами. Тёмно-красные кеды ступали по асфальту, чёрные джинсы держались за талию, белая футболка, как и волосы, развевались на ветру, а он просто дышал. Этим новым местом, одинаковыми, маленькими и красивыми домами и двориками, солнечными лучами, превращающими всё в золото, беготнёй детей и спокойствием на душе. Он шёл в свой дом. Где не было мамы, проблем и тревоги. Скучал ли? Конечно, это же его родной человек, его мама. Какой бы плохой не была ― она оставалась близким человеком. Учёбы у него больше нет, а значит, проблем стало ещё меньше. Грустно ли? Возможно, да. Вернее, точно да. Школьные годы посетили его лишь наполовину, поэтому хотелось бы добрать вторую половину хотя бы от студенческих. Их новое место жительства находилось всего в часе езды от города, где будет учиться Сынмин. А вот Минхо и Чанбин нашли места прямо там, где теперь жили Хенджин с Феликсом, что являлось очень приятным совпадением. И тот факт, что они рядом друг с другом, что Хенджин мог видеть их, вселял больше желания пойти и учиться дальше. А может, стоит пойти на работу? А кем он сможет быть без образования? Конечно, образование сейчас не решает абсолютно ничего, однако повышает шансы на устройство на более высокооплачиваемую и менее тяжёлую работу. Хенджин хорошо пишет, много пишет, в его голове постоянно какой-то кавардак, но также отличная грамматика и пунктуация. Может быть, он может пойти в какое-то издательство или типографию и писать тексты для газет или буклетиков? Вырастить четыре ребёнка и мать, похоронить четверых и себя, отправить маму в дом для душевнобольных, взять на воспитание ещё одного ребёнка, чтобы по итогу писать тексты для буклетиков? Перспектива грустная, но имеющая место быть. И только войдя во двор и прикрыв калитку из белых недлинных деревяшек, он вздыхает. В каждой руке по три пакета ― четыре с едой и два с бытовыми вещами; ноги уставши, спина болит, а глаза лишь скользят по двум окнам, расположенным около двери. Может, Феликс выйдет? Может, захочет посидеть на пороге? Может, захочет выйти во двор и осмотреть просторы и чужие дворы? Может, захочет посмотреть на уходящие лучи солнца? Он видит эти лучи и из кухни, но всё же… Пусть Феликс выйдет, постоит, посмотрит, погуляет. Но не смотрит на Хенджина. Хван ужасно запутан, просто до одури и умопомрачения. Он не хочет терять Девятого из виду. Не хочет в принципе терять Феликса. Но и одновременно боится встретиться с ним взглядом и заговорить, потому что боится того, что творится внутри. По ощущениям: всего, что было с самого января, не было никогда. Словно он видит человека впервые, а человек ― его. Странно всё это как-то. Всё же решившись войти, Хенджин тихо ставит пакеты на пол и начинает разуваться. В доме пахнет свежестью и чистотой. И, только снимая небольшую сумку, что была на ремешке, и вешая её на вешалку, юноша замедляется в своих действиях, а затем и вовсе замирает, когда видит, как из кухни выходит Девятый. Одежда чистая, свежая, сам он ― тоже. Вероятно, уже был в душе. Смотрит глазами-пуговицами, еле заметно улыбается, идёт навстречу ― не как на добычу, не как на врага, а как во что-то самое безопасное и комфортное. Идёт навстречу к Хенджину, как домой. ― Сколько ты всего купил… Разносится тихое, удивлённое, беззлобное. Стоит и осматривает пакеты, старается заглянуть в каждый, замирает, когда видит что-то вкусное. Стоит рядом, не пугается, не дёргается, не кашляет. ― А зачем столько? Поднимает голову, расширяет глаза, смотрит в открытую, не стесняется. Смотрит, как на человека, к которому привык, как на того, с кем комфортно. Кому не страшно взглянуть в глаза, задать открытый вопрос и не засмущаться, если ему не ответили сразу. Хенджину очень тяжело. ― Чтобы поели нормально. Бросает невзрачно-прозрачное и, опустив взгляд, обходит Феликса, уходя к себе. Переодевается и думает. В голове постоянно кружится что-то живое, живущее и животворящее. Стоит ли выйти и приготовить ужин? Стоит ли пойти и попробовать включить телевизор? Стоит ли выйти и ещё раз перепроверить чистоту комнат? Объективно ― стоит. Субъективно ― нет. Хенджин будет смотреть на него, будет грубить ему, потому что боится своих чувств. Будет хотеть слушать только его, но будет злиться, потому что Девятый не отличается болтливостью и инициативностью. Его нужно поддеть, задеть, выцепить из запуганной и запутанной души тот стимул для разговора, при котором он не замолчит после первого слова. Хенджину нужно сделать что-то в их доме, как полноправному хозяину. Хенджину нужно сбежать от своей, возможно, первой любви, как полноправному неумельцу любить и быть любимым. Всё же надев белые джинсовые шорты до колен и такого же цвета футболку, вздыхает и просто выходит из комнаты. Не смотрится в зеркало, не поправляет причёску, хотя ветер запутал нижние пряди. Плевать. Ему нужно убежать. Он рассуждает субъективно, объективизация придёт к нему завтра, послезавтра или в другой день, но не сегодня и уж тем более не сейчас. Молча надев резиновые тапочки, просто выходит, не хлопая, а тихо прикрывая дверь. Со стороны входа находятся дорожка из камня, забор напротив и зелёная-зелёная трава. На углу их двора, с левой стороны, растут три яблони, создающие тень в жаркие солнечные дни. Они ютятся, притираются друг к другу, толкаются листьями, слетаются корнями, однако не жалуются. С родными и на куске газеты уместишься, потому что будет не страшно прижаться и прижать в ответ, потому что будет, словно так и должно быть: вы в объятиях, вы рядом, вы помогаете и принимаете помощь. И уже за домом, куда выходят кухонные окна, откуда виден закат, где сушится соседское бельё, находятся небольшой деревянный столик и два кресла. Мебель не дорогая, не вульгарная, не разваливающаяся, не сколоченная самостоятельно ― просто обычный квадратный столик, на углу которого лежит зелёный плед в клетку, и обычные кресла тёмно-зелёного цвета. Присев в одно из кресел, Хенджин вздыхает. В десяти метрах от него уже заканчивается их забор ― белоснежный, маленький, красивый. Напротив и ближе к правой стороне виднеется кусочек чужого забора и дома. И также напротив, но ближе к левому боку Хван не видит ничего, кроме зелёной травы ― это всё ещё участок соседей, однако ни забор, ни что-либо ещё они не стали располагать там. По идее, их заборы и дома должны начинаться и заканчиваться одинаково по сантиметрам и расположению, но соседи решили, что всё же сделают жилой участок более маленьким, а этот кусочек оставят для игр тех же детей или животных. И вот Хенджин сидит и смотрит. Ничего не мешает взору, чтобы разглядеть садящееся солнце и увидеть катающихся котов на траве. Ничего не мешает слышать шелест яблонь справа, крик птиц сверху ― на проводах, а также на других деревьях. Никто не зазывает его, не здоровается и не просит о помощи. Он просто сидит и дышит свежим воздухом, пытаясь осознать, что провожает закат в одиночестве, в комфорте, спокойствии и без тревожной паники. Аж плакать хочется. Впервые за несколько лет такое спокойствие. Впервые такая тишина. Комфортная, лёгкая, летняя. Своя. Слёзы наворачиваются на глаза, когда тёплый ветер обдувает его шею и руки. Не плачет. Ставит пепельницу на стол, которая теплилась на траве около, и достаёт из кармана сигареты с шоколадным вкусом. И курит. Курит, курит, курит. Затягивается, чувствует лёгкое послевкусие шоколада, не выдыхает дым, а позволяет ему выйти самостоятельно через нос. Даже тут не хочет напрягать себя, даже тут справляются без него, а ему же и лучше. Когда делает последнюю затяжку, думает, что эта сигарета — последняя на сегодня. Когда замечает, что справа на второе кресло присаживается тело, понимает, что выкурит ещё сигареты три. Теперь сидят вместе. Смотрят, курят, не курят, дышат с дымом или с присывистыванием. Умирают и любят, ненавидят и живут. Тепло. ― Помню, как в первый раз строил похожий забор. Разбивается неожиданное, нежданное, негаданное. Хенджин не выпускает дым изо рта, замирает, не поворачивает голову, боится напугать, ведь он может перехотеть рассказывать и замолчит. Нельзя молчать. Нельзя, чтобы Девятый лишал Хенджина жизни путём молчания. Ему важно слышать и слушать Девятого, важно, чтобы Феликс контактировал с ним, важно, чтобы был рядом. А сейчас он заговорил сам, и Хенджину стало страшно. ― Был летний день. Жаркий, липкий, ужасно душный и солнечный, ― дёргает уголком губ, смотря на закатные лучи. ― У Восьмой был очень большой живот, ей не разрешалось выходить из дома и напрягать себя, хотя обычно именно она помогала Десятому во многих делах. Не знаю, что с ней было, ― прикусывает нижнюю губу и еле заметно хмурит брови. ― Может, несварение… ― разглядывает лучи. ― Хотя длилось оно долго. Хенджин не глупый. Хенджин всё понимает. Хенджину становится грустно, что Феликс, оказывается, не понимает сути беременности. Медленно выпустив дым через нос, метает практически незаметный взгляд на Девятого, слегка хмурясь, но быстро возвращается в своё непоколебимое состояние. «Сколько же вам всем было лет?..» ― оно беспокоит ещё больше. Сколько Девятому ― он понимает хотя бы примерно. Сколько остальным ― остаётся загадкой. ― И вот в тот день Десятый подошёл к моей кровати, поставил на неё ящик с инструментами и, улыбнувшись, произнёс: «Идём строить забор!» Я поднял голову, а он светился. Как светлячок, как золотая рыбка, как луч солнца. Улыбался, щурился от лучей настоящего солнца, держал одной рукой молоток, а вторую ― на боку. В тот день я познакомился с солнцем. Оно доброе, оказывается. Может обжечь, но по большей части оно согревает. Расслабившись сильнее в кресле, Девятый вздыхает. ― Помню, выходим на улицу, а на траве дети. Бегающие, валяющиеся, катающиеся. Десятый был проволокой для браслета, который растерял свои украшения, и они рассыпались по траве. Она не была такой же красивой, как здесь, ― смотрит на зелёный идеальный газон. ― Была длинной и короткой, с камнями, с проплешинами. Но оттого и более красивой. Девятый улыбается, Хенджин задыхается. От влюблённости. Стоит покурить ещё. ― Сзади нашего дома есть небольшая полянка, на которой ничего не растёт ― лишь маленькие травинки и иногда цветочки. Спереди дома, если ты помнишь, ― помнит, ― неаккуратная тропинка, выводящая хоть на какую-то дорогу, где могут стоять или ездить машины. С левой стороны, если смотреть от дороги, также трава, а вот с правой ― совсем немного травы и дальше огороды живущих недалеко от нас людей. Мы на этих огородах и в салки играли, и в футбол, и просто загорали, когда бегать было жарко. Лежали, расставив руки и ноги в стороны, были испачканы в земле и пыли, обливались потом, но были так счастливы. Так по-детски счастливы. Смеётся негромко, улыбается ярко, влюбляет Хенджина в себя ещё сильнее. ― А потом убегали от женщин или мужчин, когда они бежали и кричали, что мы помяли их картофель или капусту. Бежали, летели, прыгали через грядки, а затем подбегали к лестной полосе, прошмыгивали через парочку деревьев и оказывались около склона. Снизу всегда был тёплый чистый песок, а около него река. Иногда быстро бегущая, иногда спокойно живущая. Девочки обычно плескались на берегу, а мы с Десятым играли наперегонки: кто быстрее доплывёт до второго берега. Плыть было совсем немного, там даже не глубоко было, возможно, ты со своим ростом встал бы там даже. Но это не важно. Важны были азарт, желание приплыть первым, порадоваться или пообижаться с чужой победы. Хенджину хочется плакать. Маугли жил жизнь настоящего, обычного подростка. Настоящий, обычный подросток жил жизнь маугли. Никто этого не понимал, пока Девятый не решил поведать всё сидящее в его душе. Никто никогда ничего не понимает, пока Девятый не решает поведать всё сидящее у него в душе. ― Ну и вот в тот день Десятый вытащил меня, а затем начал водить вокруг дома. «Смотри, Девятый!» ― говорил он ― «Вот тут я перемотал всё красными лентами. Здесь и будет наш забор! Полянку мы, конечно же, огородим, ведь она наша! А также отгородим огороды, а то миссис Пак уже ругается». И смеялся. Так громко, звонко, живо. Я видел улыбку солнца. Вот именно того, что сейчас сядет. Десятый был солнцем, а мы ― его лучами. Куда Десятый ― туда и мы. И смотрит на солнце. Влюблённо, нежно, как на родного человека. Хенджин тоже смотрит. С теми же чувствами. Не на солнце. ― Помню, начали где-то в обеденное время, а закончили к вечеру. Весь теперь наш участок был обрамлён множеством вертикальных толстых сучков, а к ним прикреплено также множество горизонтальных. Этот забор не был таким же идеальным, как здесь, зато был сделан с душой и в самом счастливом состоянии. Девятый улыбается, а Хенджин смотрит на забор и вспоминает фразу: «Толку от красивой тарелки, если она пустая?» И забор теперь пустой. Вряд ли его делали с такими же идеальными мыслями и чувствами. Никакой любви в белоснежных деревяшках, оказывается, и нет. ― А что… ― хрипит, продолжая смотреть на забор. ― Что вообще было с детьми? Вас, помню, было так много, ― опускает глаза, водит ими по столу, словно вспоминает и визуализирует странных зверят из того места. ― А ещё вы были… Не такими, ― вопрос бестактен и, возможно, вообще неуместен, однако в данную секунду это не волнует никого. ― И почему ваши номера… Почему вообще номера и почему они разбросаны так странно? ― Всего нас было девятнадцать, ― дёргает уголком губ, смотря на убегающее солнце. ― Не знаю, будет ли моя история полностью достоверной, но скажу то, что рассказал мне Десятый, а также то, что помню сам. Хенджин неторопливо поворачивает голову и смотрит на ребёнка. ― Первый и Вторая ― те, кто нашёл то место, кто поселил нас там. Насколько я помню… ― Ты говорил, что им отдали дом и вещи, ― перебивает, снова отворачиваясь. ― Да, верно, ― кивает, тихонько вздыхая. ― Насчёт номеров и нашего количества… Десятого назвали Десятым, потому что, как он говорил, Первому хотелось звать так своего, скажем так, первого ребёнка. Ну, что-то вроде у него цифра «1», а у ребёнка «1» и «0», вот так, ― шмыгает носом, смотря на свои колени. ― Но когда я, Третий, Четвёртая, Пятый, Шестой, Седьмой и Восьмая попали в этот дом, то этих двоих уже не было. Всем управлял Десятый. Он показывал, где наши кровати, где готовить еду, как готовить, где её брать. То есть, пытался приучить нас к какой-никакой жизни. ― Выходит, что Третий и все остальные старше тебя? ― снова смотрит. ― Нет, наверное, ― пожимает плечами. ― Я всё ещё немного не понимаю понятия возраста и не могу точно тебе сказать, ― смотрит в ответ, дёргая уголком губ. ― Но, судя по словам Десятого и по тому, что на мне было почти столько же обязанностей, сколько и на нём, я был старше их. ― Почему же тогда ты ― Девятый? ― Десятому захотелось поставить кого-то рядом. Одиннадцатым сделать меня не мог, потому что эта цифра выше десятки. А вот ниже десяти как раз цифра девять. ― Но вас было почти двадцать человек… ― слегка хмурится, смотря на парня. ― Каким образом давались номера остальным детям? Ведь, получается, некоторые всё-таки были выше Десятого по нумерации. ― Ну, а как ещё могли? ― усмехается, снова смотря на солнце. ― Выхода не было. Места ниже десяти закончились, поэтому он решил идти, наоборот, выше. ― А… А имена?.. ― смотрит внимательно, облизывая губы. ― Почему ты вообще ― Феликс? Откуда ты взялся? Откуда взялись все? ― Нас всех собирали, как котят, ― поворачивается и смотрит вроде спокойно, а вроде с небольшим разочарованием. ― Я совершенно ничего не помню, что было до прихода в дом. Помню лишь это имя. Может, оно вообще не моё. Может, это вообще не имя, а какое-то слово. Но Десятый сказал, что оно будет моим, а мне не было смысла перечить. ― А у него есть имя? У Десятого? ― Есть, ― вздыхает, отворачиваясь. ― Тебе я его не скажу. Это слишком личное, ― Хенджину, конечно, интересно, но он понимает, что имя незнакомого ребёнка не даст ему ровно ничего, поэтому просто кивает. ― У некоторых детей, помимо нас с Десятым, тоже есть имена. А некоторые на момент прихода были настолько маленькими или настолько напуганными, что даже одного слова о себе вспомнить не могли. Поэтому кто-то жил с именем-номером, а кто-то просто с номером. ― Что же вообще с вами случилось?.. ― говорит тише, смотря более спокойно. ― Вы все были… ― Странными, ― отвечает твёрже, но не грубее. ― У Третьего не было языка, ― и перед глазами Хенджина сразу встаёт картина, как какой-то мальчик водит его по дому и показывает всё вокруг. Парень ненадолго прикрывает глаза и отворачивается, пытаясь не вдаваться в подробности, которые подкидывает память. ― Десятый привёл его тогда, когда мы жили только вдвоём. Привёл, по сути, самым первым, поэтому и начал называть по порядку номеров. «То есть, номера вам давались не по возрасту, а по тому порядку, как вас приводили», ― хмурится Хван, смотря на пепельницу. «Выходит, младенец мог быть Четвёртым, а взрослый мужчина ― Пятым лишь потому, что пришёл позже», ― вздыхает, поднимая взгляд и смотря на горизонт. ― Привёл его полностью чумазым и перемотанным бинтами. Как я слышал: ехал с родителями на машине, а та перевернулась. Ну, он этот язык себе и откусил, ― Хенджин прикрывает глаза, стискивая зубы. ― Забирать его было некому. Наверное, родители погибли. Десятый проходил мимо, когда на дороге было множество машин с яркими фонарями и куча людей. Поехал за ними, расспросил, услышал печальные новости и забрал. У Четвёртой не было каких-то странностей, но однажды зимой я вышел на улицу, а на пороге спала она, свернувшись в клубок. Забрали, что же оставалось. Про себя, конечно, не рассказала ничего, хотя могла и, наверное, помнила. Но единственное, что помню я: рисовала хорошо. ― Я отдал ей свой шарф, ― хрипит, смотря прямо. ― Если из всех ваших рисовала только она, то на ней мой шарф. ― На ней, ― кивает Феликс. ― У Пятого не было уха. Те, кто жил с ним раньше, отрезали, ― Хенджин медленно расслабляется в лице и поворачивается к юноше. ― А Шестой бежал из горящего дома, что был в деревне, находящейся рядом с нами. Десятый выловил испуганного зверька, повёз куда-то, а потом привёз с перебинтованной частью лица. Седьмой был почему-то без волос, а ещё очень любил болтать с Восьмой. «Седьмой и Восьмая, видимо, те, кто сидели на диване», ― медленно отводит взгляд от парня к своим бёдрам. ― Один раз я услышал, как они говорили, что какая-то химия не помогла Седьмому, а почему он прибился к Десятому, ― Хван вздыхает. ― А потом уже и Восьмая пришла к нам. У неё тоже не было странностей, зато она быстро поняла суть нашей жизни и начала помогать нам с Десятым. Мои странности ты знаешь, ― дёргает уголком губ, ― а Десятый тоже, как и некоторые, был полностью нормальным. ― Ты не… ― Потом появились младенцы. «Наверное, как раз от Восьмой», — вздыхает Хенджин. — Одиннадцатая, Двенадцатый и Тринадцатая. Одиннадцатая замёрзла в ночь перед вашим приездом. Вероятно, спала ближе всего к окну. «Её Десятый и закопал», ― прикрывает глаза. ― Двенадцатый, вроде как, жив и здоров. Чего-то странного я не наблюдал. А Тринадцатую загрызли собаки, когда Третий оставил её во дворе, забежав в дом за едой для них двоих. Выбежал, а уличные псы уже разбегались в стороны. Кровь с травы и земли потом смывали и засыпали песком мы втроём: я, Десятый и Восьмая. ― Его ругали? ― всё ещё держит глаза закрытыми, чувствуя, как дрожат руки. ― Третьего. Третьего ругали, что по его вине… ― Зачем? ― перебивает и спрашивает спокойно. ― Это место ― погибель. Это место, куда дети приходили доживать и умирать. Понимали, что о них позаботятся перед смертью, но знали, что не спасут. Смерть Тринадцатой была грустной, но ни разу неудивительной, пусть странностей у неё и не наблюдалось. Хенджин медленно открывает глаза и вздыхает. Ему больно и тошнотворно слышать о том, что ребёнок так спокойно говорит о смерти. Как воспринимает её, как ждёт её. В целом слушать обо всех детях неприятно, больно, страшно, но Хенджин не останавливает, потому что понимает: сам попросил. Если не дослушает ― не сможет спать, не узнав, что же было с остальными. ― У Четырнадцатой были проблемы с чем-то внутри. Она часто кашляла и задыхалась, но Десятый пытался спасать её, как мог. Не знаю, удалось ли ему, но родители, которые отказались от неё и не отвели в другое место, не стали этого делать. Эта семья также жила в деревне и, узнав, что Десятый забирает к себе всех хворных и больных, просто отдала и её. Пятнадцатый по виду был здоров, но частенько говорил со стенами или потолками. Сначала мы пугались, а затем привыкли. Шестнадцатый был здоров, но сам прибился к Десятому, когда тот был на рынке и покупал овощи. Как потом я узнал: бабушка с дедушкой часто били и выгоняли ребёнка на улицу, а Десятый, пообщавшись с ним пару часов, привлёк его домом, полным детьми. Конечно, Шестнадцатый понимал, куда шёл, Десятый не стал бы обманом тащить кого-то. Хенджин в очередной раз вздыхает, ощущая, как виски уже пульсируют, отдавая болью. Представлять жизнь каждого ребёнка, пусть и не с таким подробным описанием, было по истине пыткой. ― Семнадцатый был слепым, пусть и любил читать. Точнее… ― Просто листать журналы, ― перебивает тихо, вспоминая четвёрку, сидящую на диване. ― А Восемнадцатый просто боялся всего. Он записывал каждую секунду своей жизни в блокнот, боясь что-то упустить. Буквально жил с тетрадями и блокнотами. Писал туда всё, что слышит, видит и о чём думает. С нами почти не разговаривал. ― Но он же понимал, что тоже умрёт? Что позже записи станут бесполезными? ― Думаю, да, ― пожимает плечами, смотря вперёд. ― И если Тринадцатую просто загрызли, оставив куски и её, и тряпок, то Девятнадцатого съели. Не знаю, те ли самые собаки, а может, и не собаки вовсе… Просто однажды он ушёл к реке в вечернее время и не вернулся. Десятый позже ходил, смотрел и когда проходил через лесную полосу, увидел оторванную кисть руки, а неподалёку ― обглоданные кости. Ну, у Девятнадцатого не было одной ноги, поэтому и убежать он, вероятно, не смог. Вот и всё. У Хенджина было ощущение, что его мозг прокрутили через мясорубку, а затем ещё и перемешали ложкой. Он был уверен: каждый ребёнок будет сниться ему в кошмарах. Знал, что к его мёртвым детям прибавятся ещё и чужие. Было так мерзко и тошно внутри, что хотелось искупаться и вымыть голову изнутри. Виною всему были не рассказы Девятого, а само понимание: как умерли дети или что с ними сделали их родители или те, кто с ними жил. Медленно повернув голову на Феликса, Хенджин продолжает молчать. Видит, как парень улыбается. Не тревожится, не плачет, не думает о тяжёлом диалоге, о детях и их судьбах, а просто улыбается. Смотрит на лучи, прикрывает глаза от тёплого ветра, сидит расслабленно. Ведёт себя так, словно он дома. Словно этот дом принадлежит ему с самого рождения, и словно Хенджин является для него самым близким человеком, которому можно вывалить столь важную информацию. А затем Девятый поворачивает голову в ответ. Луна с солнцем смотрят друг на друга. Любят, дружат, понимают, принимают. Луна не улыбается, сидит с мокрыми глазами, с тлеющей в пальцах сигаретой, с разорванным сердцем и разбитой душой. Солнце светит. Сжигает, ослепляет, дарит жизнь, веру в себя, веру в людей, веру во что-то лучшее. ― Зачем ты рассказал всё это? ― хрипит, сглатывая ком. ― Я имею в виду… ― вздыхает. ― Да, позже я попросил сам, но в самом начале… ― Я просто хотел показать, что даже в самой печальной ситуации можно искать что-то хорошее. Что погибающие дети могли веселиться, жить и цвести лучше тех, кто боится даже какого-то упоминания смерти, болезни или даже банального синяка или царапины. У тебя был плохой день, Дракон, но не плохая жизнь. Хенджину разорвали сердце окончательно. ― Мы справимся без тёти. Ты сможешь пойти учиться или работать. Я буду помогать тебе. Я тоже буду работать. Никто не будет нас обижать. ― Кому же нас обижать, если нас всего двое?.. ― спрашивает тише сквозь слёзы. ― Верно. Нас всего двое. И мы не будем обижать друг друга. ― Я не смогу пойти учиться, Девятый, ― отворачивается, провожая последние лучи. ― Кто посадил это ошибочное мнение в твою голову? ― Хенджин чувствует этот внимательный взгляд и вздыхает. ― Я просто знаю это, ― опускает взгляд на свои бёдра. ― Ты сам посадил в себе это убеждение, сам же сможешь его и выкорчевать. Как сорняк. Он мешает тебе жить, мешает дышать и думать. Расти ― растёт, только какой в этом толк, если от его роста польза идёт только ему самому? Хотя живёт он даже не на своей территории. Это твоё место. Твой дом. Твоё сердце может спастись только твоими руками, Дракон. ― Кто-то другой спасает моё сердце лучше меня, ― сглатывает, глубоко вдыхая и выдыхая. ― Нормально ли это? ― поворачивается, слегка хмурится. ― Тебе нравится это спасение? Тебе от него не больно? ― Мне очень больно, ― шепчет. ― Но это действительно спасает меня, ― чувствует, как слеза течёт по щеке. ― Боль когда-нибудь уйдёт? ― смотрит спокойно, по-доброму, словно и не замечает, как человек, сидящий в метре, рассыпается на глазах. ― Я… ― порывается, останавливается, опускает взгляд. ― Я не знаю, ― вздыхает. ― Но я не хочу, чтобы это прекращалось. ― Значит, выдержишь, ― дёргает уголком губ, отворачиваясь к уже лиловому небу. ― Если уверен в этом «ком-то другом», значит, продержишься. А я почему-то уверен в том, что с работой и учёбой у тебя будет всё хорошо. Что с твоей жизнью будет всё хорошо. Почему-то именно в этом я уверен, ― скользит глазами по пушистым облакам. ― Тогда и я уверен в себе, если ты опираешься на меня, веришь и доверяешь, ― шепчет, смотря на профиль, усыпанный шоколадной крошкой. И Хенджин влюбился.