Маугликс: Девятый

Wicked Fever — Jonah Им пора начинать новую жизнь. Хватит этого прибеднения и жалости к себе. В жизни каждого человека однажды наступает момент, когда ему самому надоедает быть жалким, генерируя мерзкую жалость к самому себе и обиду на всё и вся. Но, наверное, всё-таки не факт, что любому человеку может надоесть подобное, ведь это так удобно: у всего есть причины и всё так легко, ведь нет ничего более лёгкого, чем страдать. Хенджин устал страдать. Точнее, он и не думал о том, что страдает или жалеет себя иногда чересчур сильно, однако уловил лёгкое подозрение, когда к ним в гости наведались Сынмин, Минхо и Чанбин. Они рассказывали о поступлении, о новых общежитиях или квартирах, о том, что в городе, где живут Хенджин с Девятым, есть много интересных мест для прогулок, и что в целом город очень красив. Девятый сидел в своей комнате, пока ребята были на кухне, и слушал с упоением. У него не было желания идти учиться, он хотел работать. Он любил работать. Любил чем-то заниматься, где не требуется разговоров или слишком активной мозговой деятельности. Он, конечно, умел и такое, но не любил. И больше всего Феликс пребывал в восторге, когда слышал о кафе, о магазинах, о парках, где есть лавочки, а также лужайки для пикника. Что такое пикник? Он даже и представить не может. Однако услышал, что там можно сидеть буквально на земле и вкусно кушать. Прямо, как в его доме. Феликс захотел на пикник. А Хенджин понял, что хватит с него. Сидеть часами в комнате, выгуливать собственную тушку только по вечерам и на кресле с сигаретой, развлекаться готовкой и походами в магазин. Конечно, он проводил время и с Девятым, но в данной ситуации это тоже было не тем. ― Ты можешь попробовать, Хенджин. Сынмин сидит за столом, сложив руки на груди, и серьёзно смотрит на друга. Позади него находится широкое прямоугольное окно, а справа около другой части стола, где помещается только один стул, сидит хозяин дома. Чанбин ходит по кухне, рассматривая каждый уголок и желая узнать, что и как создали для общей жизни два подростка. А Минхо сидит прямо напротив Хенджина и, соответственно, слева от Кима, слушая этот увлекательный диалог. ― Я вышел из школы по справке, куда меня возьмут? ― лениво перемешивает чай ложкой, хотя ни сахара, ни каких-то добавок там нет. Просто тревожит горячую воду. ― Минхо же взяли, ― пожимает плечами Ким, тут же ловя недовольный взгляд на себе. ― Спасибо, мистер очевидность. А ещё туда взяли Чанбина, половину этого города и несколько сотен человек из других городов. Как тебе такая информация? ― Ли кривляется в небольшом недовольстве и даже злости, из-за чего Хван хмурится в непонимании. ― Минхо пошёл на филолога, но, тут уж вернее сказать: пополз и еле дополз, ― усмехается Ким. ― По английскому не хватало одного балла, ну, ему там его подкинули, делая вид, что никто ничего не понял и не видел, ― смотрит с улыбкой на удивлённого Хенджина. ― Знаешь что? ― ерепенится Ли, недовольно смотря на друга. ― Что? ― выгибает бровь Сынмин. ― Мы договаривались никому не говорить об этом, ― складывает руки на груди. ― Хенджин в нашей семье, так что… ― специально не заканчивает, лишь пожимая плечами и продолжая смотреть на Минхо. ― Заткнись, ― плюёт обиженное Минхо и откидывается на стуле, отворачиваясь. ― У вас что, есть торт? ― слышит Хенджин позади себя, из-за чего замирает, пытаясь вспомнить, откуда у них дома торт. ― А, ― всё же вспоминает через пару секунд, ― да, Девятый готовил, ― отпивает из чашки. ― А можно? А можно ли? Наверное, да. Но Хенджин не имеет права решать, можно ли Чанбину попробовать торт, который он не покупал и не готовил. Вероятно, стоит спросить у самого Девятого. ― Поэтому… ― вздыхает Ким, прерывая мыслительный процесс друга. ― Думаю, раз Минхо даже помогли пройти на эту специальность, то тебя с твоей справкой точно пропустят, ― Хенджин поднимает спокойный взгляд, но Сынмин сразу замечает, что тот передаёт вопросительность. Странную, спокойную, незаинтересованную, в общем ― Хенджинову. ― Ты же хотел туда. Не конкретно в этот университет, но на эту специальность. Пусть ты и выбрал сдавать биологию как основной предмет, однако нужные предметы для подачи документов у тебя сданы на отлично. А также все мы знаем твои способности и отношение и стремление к учёбе, ― продолжает уже почти монолог, начиная разглядывать кухню. ― Вероятно, их смутит твоя справка, но, посмотрев на все твои достижения и также, возможно, дав тебе пару тестов, они поймут, что ты ― очень хороший кандидат. Хенджину не хочется отвечать. Ему дали пищу для размышлений, вот и будет пережёвывать и переваривать столько, сколько нужно. Точнее, до июля ― до первого числа ещё можно подать документы. Ему нужно подумать и понять: действительно ли это его желание, действительно ли это удобно для их с Девятым жизни, и действительно ли оно ему надо; или это Сынмин просто вспомнил его слова о поступлении и подкинул их сейчас, а Хенджин обманчиво повёлся, считая, что да, оно ему нужно. Неторопливо повернув голову, Хван смотрит на Со через правое плечо. ― Пойди спроси у Де… У… У Феликса, ― осёкся, забылся, запутался, как его правильно назвать. Сначала запнулся, думая, что нужно сказать его настоящее имя. Потом задумался, а стоит ли произносить его имя при остальных? Может, он не хотел, чтобы об этом знал кто-то, кто не Хенджин? Может. Но выхода не было, надо было выплёвывать хоть что-то. Выплюнул ли опрометчиво? Всё возможно. ― У кого? ― встревает Минхо, выпрямляясь на стуле. Чанбин опирается ягодицами о столешницу. Сынмин всё так же держит руки на груди. Все смотрят на Хенджина. ― У него… ― закусывает нижнюю губу, смотря в стол. Без стыда или страха. Просто смотрит в стол. Просто ведёт себя, как обычно ― самое спокойное существо в их семье. ― У него, оказывается, есть настоящее имя. ― Значит, не зря мне казалось, что «Девятый» ― что-то стр… ― Но это не факт, ― перебивает Хенджин Минхо. ― Может, он придумал. Может, оно правда настоящее. Не знаю, ― пожимает плечами. ― Значит, я могу… ― Нет, ― прерывает уже Чанбина. ― Я не знаю, можно ли вообще было рассказывать вам об этом, поэтому… ― Так мы же всегда всё рассказываем друг другу, ― слегка хмурится Сынмин в смятении. ― Это… Это другое? Хочется ли Хенджину ответить именно это? А не будет ли это странным или слишком тривиальным? Но это ведь действительно другое. Это ведь… Это ведь связано с ним. С Девятым. С Пятым. С Феликсом. Это же другое, нет? Хотя они ведь всегда обсуждали всё и всех, вне зависимости от того, чего касалось обсуждение: человека, события или чего-то другого. А тут Хенджин не может. И оправданий найти не может. ― Просто не нужно, ― по итогу выносит странное и корявое. Ребята особо не удивляются, да и вопросов не задают, однако переглядываются пару раз между собой. ― Выходит: Девятый? ― осторожно уточняет Чанбин. ― Выходит, ― отвечает тише и поднимается с места. ― Пойдёмте покурим. Хенджин никого не ждёт, Минхо с Сынмином переглядываются, но встают со стульев, а Чанбин, проводив их взглядом, подходит к двери, ведущей в комнату ребёнка. Стучит пару раз, ждёт какого-то ответа или знака. И слегка удивляется, когда дверь сама открывается, а затем около неё что-то прошмыгивает. Как только Чанбин осторожно проходит в чужую комнату, тут же замечает, что около изголовья кровати сидит белоснежное нечто, светясь, словно волшебное существо. Волосы пушатся, хотя он их, вроде как, пытался завязать. Белые носки натянуты почти до икр, светло-голубые шорты мнутся из-за согнутых коленей, белая футболка висит на хрупких плечах. И лишь грунтовые глаза смотрят с интересом, страхом, нетерпением, изучением. Скользят по всему Чанбину, останавливаются на каждом сантиметре, оценивают красоту мальчика, расценивают опасность. Девятый видел Чанбина лишь пару раз, да и то когда он сидел с девочкой с красивыми ресницами или заносил коробки в их новый дом. Они не общались и почти даже не смотрели друг на друга, а теперь Безресничный стоит в его комнате. ― Привет, ― звучит ласковое и нежное. ― Привет, ― отвечает не так нежно, но явно заинтересованно, хотя с места не двигается. ― Ты же Девятый, верно? ― вопрос, скорее, риторический. Чанбину нужно было хоть раз сказать об имени мальчика, чтобы он понял, что все до сих пор думают, что он ― Девятый, а не Феликс. А Девятый всё слышал. И про учёбу, и про своё имя. Стало ли грустно или обидно? Вроде нет. Это, наверное, скорее смутило. Никто не обсуждал с ним, что его настоящее имя произнесётся при других людях. Однако он благодарен Дракону, что тот подумал и решил предупредить, а точнее попросить других называть его так, как он именовал себя при приезде в мир этих чудных детей. Поэтому и сейчас Феликс не думал о Драконе как-то плохо, ведь тот вовремя исправил ситуацию. ― Девятый, ― продолжает смотреть в безресничные глаза. ― А там… ― Чанбин отводит руку в сторону выхода из комнаты и, соответственно, в сторону кухни. ― Там твой торт? Ну, ты его готовил? ― Я читал и делал, ― продолжает пронизывать Со взглядом, а Чанбин хмурится, немного не понимая ответа. Такой ответ точно понял бы Хенджин, но не тот человек, который не общался с ребёнком даже дня. ― А… ― слегка кивает. ― Понятно, ― неловко улыбаясь, начинает неосознанно чесать затылок рукой. ― Я это… Ну… ― Ты хочешь торт? ― спрашивает спокойно, продолжая смотреть глазами-пуговицами. Чанбин перестаёт улыбаться и просто смотрит на мальчика. Он ― именно мальчик. Не подросток, не тем более мужчина, даже не человек. Волшебный мальчик. Солнечный, пушистый, блестящий. Глаза добрые-добрые, взгляд доверчивый, улыбка наивная, тело хрупкое ― но это лишь с виду. И Чанбин не отвечает. В этом мире, в этой семье, с этим Девятым все почему-то резко перестали отвечать на что-либо. Хотя так не должно быть в обществе, так не должно быть, уж тем более, в семье. Однако с Девятым все почему-то почти всегда молчат. То ли боятся его, то ли думают, что скажут лишнего, то ли переживают, что он не поймёт, то ли надеются, что он сможет понять их безмолвный монолог и решит всё сам без слов и намёков. Феликс решает. Почти всегда решает. То ли действительно понимает их, то ли просто берёт всё в свои руки и делает так, как удобно ему, а остальным просто по стечению обстоятельств и по великому совпадению это подходит. Встав с кровати, ребёнок даже не равняется с Чанбином, хотя делает так обычно с Хенджином. Мимо Безресничного он просто проходит, заворачивая на кухню. Феликс постоял бы с Драконом. Посмотрел бы в вечно уставшие и добрые глаза, подождал бы какого-то слова или действия, подумал бы над очередным странным вопросом, ответил бы что-то ещё более странное, увидел бы нахмуренные брови, а затем понаблюдал бы, как Дракон уходит. Девятый хочет и может отпускать его только после всего этого, но не просто так. Просто так у них не было с самого начала. Как началось всё странно, так оно будет продолжаться, так и закончится. Как только Чанбин проходит обратно на кухню, он уже видит, что чайник греется, а ребёнок осторожно достаёт торт из холодильника. Сев за стол, Со слегка расслабляется и ведёт взглядом вокруг себя: напротив видит окно, а за ним ― курящую троицу. Один из ребят сидит на траве, потому что кресел не хватило, и, кажется, это Минхо ― рыжая голова отблёскивает в солнечном водопаде. Повернув голову влево, Чанбин замечает, что Девятый ставит тарелку на столешницу, а затем достаёт нож. И стоит. Стоит, смотрит, разглядывает торт, изучает нож. ― Ты умеешь им пользоваться? ― вздёргивает бровями, смотря скорее с интересом, нежели с волнением. ― Таким большим — нет, ― а он продолжает смотреть на нож. ― Умею только топором, пилой или ножом поменьше. Чанбина и забавляет, и удивляет этот ответ. Хенджин совсем ничего не рассказывал о ребёнке, поэтому сейчас слышать такое крайне неожиданно. Встав с места и подойдя к Девятому, Со смотрит на большую чёрную ручку, лежащую в миниатюрной ладони, и вздыхает, улыбаясь. ― Смотри, ― делает шаг ближе, ― дай мне, но осторожно. Всегда передавай нож рукояткой к человеку, а остриём к себе. ― Почему? ― поворачивает голову, слегка вскидывая брови. ― Я же могу пораниться. ― Он тоже может, ― смотрит с лёгкой улыбкой. ― Только если ты возьмёшь нож и повернёшь его лезвием так, как удобно тебе, точно будешь знать, что острая часть не касается твоей руки, что она не нажимает на твою кожу, и что уж точно не сможет поранить тебя. Ты следишь за этим, ты это контролируешь, ― Чанбин не является голословным, он показывает всё на себе: держит нож и за рукоять, и за остриё, и показывает, в каком случае лезвие не касается и не ранит. ― Я это контролирую, ― лишь тихо повторяет Девятый, наблюдая за движением чужих рук. ― А вот если ты схватишься за рукоять и протянешь нож человеку, то он может пораниться: может схватиться, не глядя, может начать брать, но возьмётся со стороны лезвия, может взять, а потом резко отпустить, вспомнив о каком-то своём деле. То есть ― много нюансов. ― Не нюансов, а неуклюжести и безответственности человека, ― бурчит себе под нос, забирая нож и промывая тот под водой. Чанбин сначала хмурится, однако затем усмехается, умиляясь с этого создания: даже не знает, как нож держать, а ещё умудряется умничать и негодовать. И по итогу Со, наконец взяв нож, принялся осторожно показывать и рассказывать, как пользоваться вещью при работе с едой. Девятый стоял рядом, слушал и внимал. Разрезали всего лишь простой торт, но у Чанбина очень подвешен язык, а Девятому интересно всё новое, поэтому это походило на некую интересную лекцию о пользовании кухонными приборами. Они даже не услышали, как троица вернулась обратно. Все стояли в проходе на кухню и наблюдали за тем, как Чанбин перекладывает кусочки на тарелки, а Девятый не отходит от него буквально ни на шаг, наблюдая за каждым действием. Многие впервые увидели хотя бы какую-то эмоцию на лице Девятого, что не могло не радовать. Когда они сидели в гараже, то поначалу ребёнок был застенчив. Он влился в разговор спустя какое-то время, верно, однако при тусклом свете и множестве фонового шума было сложно понять, что это всё-таки за человек. Сейчас удалось. Сейчас увиделось. Услышалось. Прочувстовалось. Сияющий, улыбчивый, доверчивый, внимательный. Он ― ребёнок, никто не может с этим спорить. Никто не может, а Хенджин ― хочет и будет. Девятый лишь кажется ребёнком для новых людей, однако он ― что-то более глубокое, чувственное, взрослое и нечеловечное. Хенджин знает, что, пообщайся ребята с Феликсом хотя бы пару часов, они либо обиделись бы на него за какую-то непонятную фразу, либо загрузили бы свои головы до краёв, пытаясь обдумать и вкусить человека. Они больше не считали бы его ребёнком, однако считали бы странным, о чём Девятому точно знать не нужно. Он не любит это слово, а особенно тогда, когда оно применяется лично к нему. Сынмин и Минхо садятся за стол, Чанбин подаёт им торт и чай, а Девятый опять уходит к себе, не пожелав остаться. Торт оказывается очень вкусным, в комнате стоит лёгкая прохлада, где как раз можно прятаться от жары, а решение с учёбой практически принято. Почти всё в этом дне было хорошо. «Почти» ― то, что волнует Хенджина. Он рад, что Феликс хотя бы вышел к ребятам и даже пообщался с кем-то из них, однако… Это ведь его Феликс. Точнее, не прям его, но… Хенджин ― тот, кто бывает с Девятым чаще всего. Это Хенджин — тот, кто кормит, учит, понимает и принимает Феликса. Это он — тот, кто живёт с Пятым. Они с Девятым за последние дни общались очень редко, да и то когда Феликс приходил сам. Сам Хван почти не подходил к нему первым, потому что всё ещё думал над своими чувствами. Но почему-то именно сейчас его волнует, что Девятому было интересно и хорошо с кем-то другим. С кем-то, кто не Хенджин. Юноша знает своих друзей дольше, чем Девятого. Он уверен в них, а особенно в Чанбине, которому вообще нравится Чэрён. Не другие девушки, а именно Чэрён. Но Хенджин задумывается вот о чём: ведь могут быть и другие люди, с кем Девятый сможет заобщаться. Соседи, какие-то прохожие, коллеги ― если Феликса вообще куда-то возьмут и он сам этого захочет. Вдруг, всё же найдётся человек, который не будет заинтересован ни в Чэрён, ни в девушках в целом? Хван не уверен в том, кто может нравиться Феликсу. На самом деле, Хенджин иногда подумывает, что Феликс вообще не знает, что такое «отношения между парнем и девушкой» ― про парня и парня или девушку и девушку он даже не думает. Между ними был всего один неловкий момент, когда при просмотре «Волчонка» им попался момент целующихся парней, однако даже в тот случай Девятый выдал слишком странную реакцию по поводу этого. И вот сейчас… Ревнует ли он Феликса к Чанбину? Нет. Нет никакого резона. А боится ли, что кто-то захочет и сможет показать Феликсу те самые отношения, которые боится показать Хенджин? Конечно. «Те самые» ― речь не о постели и голых телах, а о чём-то более чувственном и близком: о разговорах, о касаниях, о поцелуях в лоб; чтобы при диалоге чувствовалось, что душу выворачивают наизнанку, а тебе совсем не больно; чтобы при касаниях сердце сжималось, чуть ли не лопаясь, а ты думал лишь: «Я отдам тебе всего себя, я заберу всего тебя, я не хочу видеть никого другого рядом с собой, я поглощён тобою». Постель и голые тела в сравнении с этим ― глупый лепет, от которого даже смешно. Нет сближения через тело. Пока не срастутся души ― ничего другого не стоит ждать, пусть в человеке и останется очень много неиспользованных органов и чувств. Наверное, Хенджин боится именно этого: кто-то другой сможет показать Феликсу эту близость. Что просочится в его пространство, в его душу. Это ужасает Хенджина до дрожи в пальцах и до тряски в коленях. Однако Хван принимает решение ничего с этим не делать. Глупец. С того самого дня, с третьего июня, с момента прихода ребят, прошла уже неделя. Всё это время Хенджин сначала думал и размышлял о предложении Кима о поступлении, а затем, приняв решение, начал смотреть университеты их города. Однако через какое-то время всё же понял, что университет, в котором учатся Чанбин и Минхо, являлся самым подходящим для него, поэтому поиски учебного заведения закончились. В понедельник ― десятого июня ― когда Хенджин решил впервые уехать из дома не на час, а почти на весь день, он, конечно, много переживал. Не было желания оставлять Девятого в одиночестве, а особенно понимая, что он вряд ли сможет связаться с ребёнком. Хенджин отчаянно пытался донести до Феликса, что телефон ― очень полезная вещь, однако всё было тщетно. Наверное, было настоящим благословением, когда Пятый согласился поддерживать с ним связь хотя бы через ноутбук ― Хван специально скачал туда несколько мессенджеров и объяснил базово, как ими пользоваться, чтобы держать самую минимальную связь. В первые дни рабочей недели Хенджин с тряской в коленях уезжал из дома и при возвращении сразу же проверял, в каком состоянии дом и сам Девятый. Парню нужно было сдавать экзамены, проходить проверки, ожидать, пока на его объяснительные о получении справки придёт хоть какой-то ответ. Это ужасно выматывало. И ещё большей паники прибавляли мысли о том, как там Девятый и ничего ли не случилось в момент отсутствия Хвана. Но Феликс снова спасал его. Он не приносил проблем ни себе, ни Хенджину. Плутал по дому, смотрел шоу и фильмы, старался что-то готовить, расстраивался, когда портил продукты, радовался, когда не портил. Грел себя под солнцем, здоровался с солнцем, именуя его Десятым. Наблюдал за соседскими детьми и животными, гулял без обуви по чистому газону. Хенджин каждый день боялся, что что-то произошло, однако с таким же каждым днём страха приходило успокоение, и юноша выдыхал. А иногда даже забавлялся, потому что: Х.Х-джин: «Девятый, у тебя всё в порядке?» В первый раз он получил ответ только через минут пять, кабы не более. Сначала думал, что сообщение не дошло, потом ― что Девятый не может ответить, потому что что-то случилось, затем ― что Феликс всё-таки понял, как отвечать, но по какой-то причине не смог. И когда пришло:

Дом (ноутбук, Феликс):

«Д а»

Хенджин выдохнул. Усмехнулся, положил руку на сердце, прикрыл глаза. Понял, что Девятый просто пытался разобраться в работе ноутбука, а также, возможно и сильно вероятно, искал буквы на клавиатуре. Следующие ответы стали приходить быстрее, а также в какой-то раз Девятый даже смог написать что-то большее, чем «да».

Дом (ноутбук, Феликс):

«Т ы смож ешь купить что-то с клубни»

Дом (ноутбук, Феликс):

«кой»

Дом (ноутбук, Феликс):

»?»

Это был четверг. К тому дню Хенджин уже был ужасно вымотан ежедневными поездками, однако конкретно это сообщение заставило его улыбнуться и даже слегка расслабиться. Вы: «С клубникой что? Попить? Поесть? Просто клубнику?»

Дом (ноутбук, Феликс):

«Са м ре ши»

Одновременно и забавное, и раздражающее сообщение. Конечно, Хенджин понимал, что до переписок, в которых видны эмоции человека, Феликс ещё не дорос, поэтому лишь тихонько усмехался. Благо это сообщение помогло ему покинуть университет в хорошем настроении. И Хенджин, в целом, начал спасаться ― и сам, и с помощью других. Через ещё одну неделю выяснилось, что его могут принять в университет, однако было условие, что Хван должен отходить месяц летних занятий, чтобы доказать, что все его оценки настоящие, а справка действительно написана по жизненным обстоятельствам. В университет ему нужно было начать ходить только с двадцатого июля, что значит ― ещё целый месяц отдыха был предоставлен. Всё это просто не могло не радовать: у него были очень большие шансы на поступление, потому что за оригинальность своих оценок Хенджин мог отвечать смело и гордо, ведь заработал их и получил сам и без помощи; а также целый месяц можно было проводить в отдыхе и спокойствии. Они и без того проводили такое время с Девятым, однако грызущие голову мысли не могли не мешать, отвлекать и удручать. А сейчас их не будет. Сейчас и сама жизнь будет живее. Хенджин принял решение для самого же себя, что этот месяц он проведёт более живо, нежели все свои предыдущие годы. Что будет гулять с Девятым, с друзьями, продолжит писать свой рассказ, потому что и это дело ему бросать не хотелось, ему было плохо без него. Двадцатого июня Хван проснулся после крепкого сна, чувствовал себя лучше некуда, а также ощущал, что в нём имелось просто немереное количество энергии. Очень редко он ощущал в себе это. Оно ― словно живое, переплетающееся с сознанием природы, Вселенной и его самого. Только выйдя из ванной комнаты, парень потянулся, вдыхая побольше свежего воздуха, как тут же почувствовал, что в нос вдарил приятный аромат. Даже не думая и секунды, он направился в сторону кухни и, заглянув за угол, замер. Вся кухня жила, дышала, светилась, заполнялась ароматами. Девятый, словно маленькая пчёлка, летал от стола до стола, даже не отвлекаясь на посторонние звуки. Из магнитофона, который Чанбин привёз из гаража, тихо играли летние песни на английском языке; пушистые тапочки синего цвета шаркали то туда, то сюда; тарелки и остальная посуда переставлялась с места на место для большего удобства. И королём этого волшебства был необычный мальчик. Он научился завязывать свои волосы, поэтому не самый аккуратный невыпущенный хвост потирался о потную шею; бежевые домашние шорты были то в муке, то в каком-то соусе, то в молоке, а рукава серой футболки были закатаны до подмышек ― вероятно, очень жарко. На столе стоял противень с домашними синнабонами, в духовке выпекалось что-то большое и круглое, на столешнице стояло несколько мисок, в одной из которых Девятый продолжал смешивать продукты. Рядом находилась ваза с вымытыми фруктами, а также плоская тарелка с уже нарезанными бананами и клубникой. Опершись плечом о косяк, Хенджин складывает руки на груди и, нежно улыбнувшись, просто наблюдает за кухонной феей, не смея отвлекать. Наконец-то Феликс выглядит живым, наконец-то не боится, не стесняется, не сторонится. Он живёт и, по всей видимости, занимается тем, что ему приносит удовольствие. Не боится нашуметь или испортить, понимает, что это ― и его дом тоже. А затем, закрывая духовку после проверки, как оказалось, пирога, Феликс поворачивается. Смотрит в глаза, не пугается, но и не улыбается. Просто смотрит, прожигает, выжигает на сердце Хвана свой взгляд. ― Дракон. Говорит такое нежное, доброе, ласковое, тихое. Не перекрикивает музыку, не тревожит ушные перепонки Хвана. Вероятно, даже если он будет шептать, Хенджин всё равно услышит такое уже полюбившееся и родное ― «Дракон». ― Девятый. Кивает, вытягивая уголки губ сильнее. Опустив руки, медленно проникает в волшебное пространство. Из-за приоткрытых форточек колышутся небольшие шторы в жёлто-белую клетку, а светло-жёлтая ткань на столе не заляпана. Холодильник усеян магнитиками в виде фруктов, которые дарил Чонин, когда увидел Хенджина лично перед отъездом; а также увешан вырванными с блокнота листиками, на которых что-то написано. На столе стоит графин с холодным домашним чаем, а в нём плавают дольки лимона. На том же столе стоит ваза, переполненная апельсинами и лимонами, а ещё, рядом с графином, третья ваза, но уже с цветами ― подсолнухи. Большие и маленькие, раскрытые и старающиеся повернуться к солнцу. Заглянув за жёлто-белую штору, Хван видит, что на подоконнике стоят его старые кеды чёрного цвета. Ранее они были порванными в области подошвы, грязными и пыльными. Сейчас они выглядят, как новые, однако теперь они почему-то заполнены множеством ромашек ― эдакая вазочка. Проведя пальцами по подошве, Хенджин понимает, что трещины всё ещё там, поэтому приходит осознание, что теперь его полностью вычищенные и вымытые кеды ― декор для лимонной кухни. Медленно присаживается на стул, наблюдает, как Феликс моет руки, затем как идёт к холодильнику, достаёт графин с апельсиновым соком, наливает в прозрачный бокал и ставит около Хенджина. А Хван не может оторвать от него глаз. Он готов просто смотреть часами, днями, годами. Готов даже не общаться. Если дадут возможность просто быть рядом и смотреть на Феликса, но не говорить с ним ― он будет готов. Если они останутся вместе, то Хенджин даже рот себе зашьёт, если таковым будет условие. ― Ты отдохнул? ― улыбается, снова надевает рукавицу и присаживается около духовки, открывая ту. ― Я не был в доме целую неделю? ― задаёт совершенно глупый и непонятый вопрос, однако Девятый понимает его. Хенджина действительно практически не было дома целую неделю: лишь университет и своя комната, иногда он забывал даже поесть. ― Ты был в себе, ― отвечает спокойно, протыкая вилкой пирог. ― А это иногда даже важнее, чем быть дома. ― Ты любишь жёлтый цвет, ― констатирует, запоминает. ― Поселил Десятого здесь. ― Поселил солнце. Стоя уже около столешницы, Феликс замирает, смотря перед собой. Обычно только он говорил о Десятом хотя бы что-то. Обычно только Девятый знал и помнил, каким был Десятый, как Феликс его любил и как тот ребёнок любил остальных детей. Дракон впервые поддержал разговор о Десятом, даже запомнил, что тот мальчик был, остаётся и навсегда останется солнцем. ― Поэтому в вазе десять подсолнухов, а в другой вазе ― девять апельсинов и лимонов? ― осторожно гладит цитрусы пальцами. ― Это просто совпадение, ― продолжает стоять около столешницы, хотя хочет повернуться и посмотреть. Хочет пересчитать, удостовериться, улыбнуться. Хочет предложить Дракону стать Двадцатым. Хочет полностью познакомить с семьёй и пригласить его к ним. Но не делает. Расплачется, если начнёт предлагать. Помнит о том, что слёзы ― страх и боль. Сейчас чувствует, что ему не страшно, однако не хочет показывать Дракону свою слабость, которая появилась непонятно откуда. Как будто хочется плакать не от боли, а от радости и приятного ощущения внутри. Хотя такого вроде быть не должно. ― Думаю, тебе пора купить новый ингалятор, ― держа бокал с соком, рассматривает вещицу, покоящуюся на столе. Он уже стал членом их семьи. ― Мне так не кажется, ― пожимает плечами, выкладывая клубнику на пироге с клубничной начинкой. ― Тебе ведь уже тяжело вдыхать, не так ли? ― Хенджин смотрит и не получает ответа. Кивает самому себе, вздыхает спокойно, принимает это молчание, как уже что-то обычное и родное. ― Хочешь, съездим завтра на пикник? Слова о пикнике заставляют Пятого остановиться и повернуться. Не резко, не судорожно, не с опаской. Просто в интересе, но с до ужаса горящими и удивлёнными глазами. Он ведь хотел на пикник, хотел понять и попробовать, что это такое и с чем его едят. ― Можно, ― дёргает уголками губ и кивает, смотря прямо во влюблённые глаза. ― С Минхо, Чанбином и Сынмином? ― Хван улыбается ещё нежнее, спрашивает ещё тише и спокойнее. ― Можно, ― улыбается в ответ. ― А если будут девочки? ― С красивыми ресницами и чёрная Кошка? ― Хенджин кивает. ― Они красивые. Я люблю всё красивое. «А я…», ― и останавливает мысль, пугаясь. В его голове были мысли только о симпатии, но не как не о любви. И сейчас Хенджин пугается аж до слёз и тошноты, но не уходит. Продолжает сидеть, не хочет уходить. Ему больно, страшно, не понятно, а не уходит, потому что родной человек рядом. Не хочется уходить не из-за него, потому что якобы бросит, а потому что сам оставит себя без этого человека. Сидит, руки трусятся, сердце колотится, от мыслей болит голова, но не уходит. Смотрит на него, наслаждается каждым движением, радуется, что проводит время вместе с ним. До самого вечера они занимались своими делами. Феликс, как только всё приготовил, понял, что кухню нужно не просто привести в порядок, а именно убрать ― уж очень перестарался. Хенджин решил повесить свои плакаты и картины, о которых постоянно забывал, а после открыл ноутбук и продолжил писать свою историю. О чём он писал? Что вкладывал в работу? Что пытался донести ею? Никто не знал. Миссис Хван никогда не интересовалась, друзья пытались узнать, но парень отмахивался, а Девятый спросил лишь раз, но после какого-то невнятного ответа понял, что Дракон просто не готов говорить об этом. Вероятно, файл с написанным текстом ― одно из единственного, чем он не готов делиться ни с кем. Вообще или пока что ― ему самому неизвестно. Ближе к вечеру Хенджин решил просто выдохнуть и посмотреть какой-то фильм. И стал фильм интересным только тогда, когда Девятый принёс Хвану кусочек клубничного пирога, стакан с холодным чаем и сел рядом. ― Ты сам-то кушал? ― не смотрит, но всем телом ощущает, как его тянет в левую сторону, к человеку, что почти касается его. ― Пока готовил и убирал, ― сложив руки на груди и поджав к себе одно колено, наблюдает за персонажами фильма. ― Такой приём пищи не самый нормальный, ― старается всеми силами не двинуть ногу в сторону или не пересесть так, чтобы коснуться его хоть одеждой. ― Давай завтра на пикнике покушаем нормально, ― не спрашивает, утверждает. И Девятый не ответил. Просто вздохнул, положил голову на спинку дивана и продолжил следить за событиями в фильме. Хенджину совсем не хотелось есть. Просто ужасно и наотрез. Пока парень писал, заметил в правой части экрана ноутбука уведомление, пришедшее с почты. Это была клиника, в которой лежала его мать. В целом, ничего плохого ему не сообщили ― просто дали информацию о том, что с миссис Хван всё хорошо, и уточнили, не хочет ли сын навестить её. А Хенджин не хотел. И это его убивало. Логически он понимал, по каким причинам не хотел видеть свою мать, однако сердце и совесть кричали о том, что он поступает неправильно, что ребёнок не должен поступать так со своим родителем. С тем, кто вырастил его и дал ему, можно сказать, всё. И жизнь, и травмы. ― Девятый, ― решается, потому что чувствует, как мысли начинают пожирать уже его самого, а не друг друга, ― а как понять: люблю ли я человека или уже нет? ― Думаю, в тот момент, когда ты задумываешься: любишь ты кого-то или нет, ― ты уже перестал любить этого человека. ― А если я иногда всё ещё чувствую, что он мне нужен? Или я ему? Если я даже иногда скучаю? ― Это нормально. Всё ещё скучать по человеку и не хотеть, чтобы он вернулся в твою жизнь ― нормально. Хенджин держался, чтобы не заплакать. Не хотел он этого слышать. Не хотел понимать, что его мысли ― не глупый лепет, не последствия раздражённой нервной системы, не обида, не жалость к себе. Что это — правда. Когда два человека, а не весь мир, думают об одном и том же — это тоже можно считать правдой. Мысль одного человека может переиначить мысль всего мира, и Хенджин искренне верит, что таким человеком смело может стать именно Девятый. — Ты говоришь о тёте, верно? — разбивается тихое и совсем ненавязчивое. Хенджин, сжав зубы, прикрывает глаза и сглатывает. Он не хочет говорить о ней, но понимает, что уже нет смысла скрывать что-то от Феликса. Девятый и так всё понял, спросил лишь, чтобы удостовериться. — О маме, да, — смотрит перед собой, не имея сил даже повернуться. — Вы всегда жили вдвоём? — Мы… — рассматривает пол, свои колени, всё, что есть перед глазами. — У нас был папа. У меня был отец. В мои восемь лет все узнали, что мама больна. Сначала считали, что справимся, думали, что сможем пережить и даже вылечиться. — Он ушёл? — Девятый также не проявляет особой активности, просто интересуется, словно поддерживая диалог о погоде. — Когда мне было десять. Состояние мамы начало ухудшаться, а отец, прикрываясь тем, что ему жалко оставлять маму одну, оставил с ней меня. — Акт трусости, прикрытый актом благородности, — вздыхает Феликс, рассматривая пол. Хенджину даже не нужно было отвечать, потому что, опять же, Девятый всё понял. Иногда создавалось ощущение, что Феликс знает обо всём, что происходило, происходит и будет происходить. Как он совмещает в себе две абсолютно разных личности — Хвану до сих пор не ясно. — Когда к вам пришёл Первый? — неторопливо поворачивает голову. — Я так понимаю, мой и твой Первый отличаются. — Ему было семь, когда мне — тринадцать. Он ничем не болел, был игривый, но немного непослушный. Я всегда говорил ему тепло одеваться в ночное время или, особенно, поздней осенью и зимой. Пытался донести, что так он может заболеть. — Заболел? — Однажды ночью я проснулся из-за того, что моя дверь распахнулась. Сначала подумал, что вбежала мама или Первый, потом оказалось — ветер. Проник в дом, потому что входная дверь была открыта. — Он не оделся? — Мы нашли его тело только на следующий день ближе к обеду. Лежал на соседней улице, заваленный снегом — в ту ночь был сильный снегопад, который практически закопал даже машины, — Хенджин прикусывает нижнюю губу, начиная чаще моргать и дышать. Плакать не хочется, но внутри почему-то всё сжимается аж до тошноты. — Насколько тебе было плохо? — продолжает смотреть на Дракона со всё тем же спокойствием. — Думаю, во мне что-то треснуло. — Новые трещины появлялись после каждого ребёнка? — Они… Они, скорее, увеличивались в количестве. Цепляли старые трещины, создавали намёк на новые. — В тебе вообще есть что-то цельное на данный момент? Хенджин медленно поднимает голову и, наконец, смотрит на Девятого. — Если я потеряю и тебя — разобьюсь вдребезги. — Я буду последней трещиной? — Будешь самой главной. Хенджин внимательно смотрит в любимые глаза, даже не веря, что он говорит подобное спокойно, что говорит чистейшую правду, не боясь, что его поймут не так. — А остальные? Что с ними было? — по-прежнему спокойно и обыденно. — Про Второго ты, думаю, помнишь, — помнит. — У Третьего не было глаза. Вина в этом была не наша, мама уже взяла его таким. Он очень любил кулинарию, а почему постоянно проводил время с мамой на кухне. По сути, как таковой мамой был для него я, а с ней он просто развлекался и занимался интересующими его делами. И однажды мы, вернувшись домой, увидели его лежащим на полу без сознания. — Без жизни, — тихо прерывает и поправляет Девятый. — Оказалось, вместо приправы насыпал в кастрюлю что-то из маминых лекарств. Может, не включил свет и делал всё только под свечение телевизора. Мы уезжали из дома вечером, вернулись через пару часов. Когда уезжали, помню, свет на кухне не горел, и когда вернулись, он по-прежнему был выключен, работал лишь телевизор. А может, было так, что мама случайно поставила свой порошок на полку, а Третий и не понял. Просто схватил что-то, что стояло на привычном месте, а сам даже не прочёл название. Я до сих пор не знаю правдивую и самую верную причину. — А тёте можно было принимать это, если… — слегка хмурится. — Если в нужной дозировке — да, а он, видимо, переборщил, — сглатывает, шмыгая носом. Очень желает выйти покурить, но даже с места сдвинуться не может. — Четвёртый был у нас в прошлом году. — С твоих тринадцати дети были здесь каждый год? «Надеюсь, в следующем и остальных годах я не увижу никого, кроме тебя, Девятый». — Четвёртый упал с лестницы в самую первую ночь и сломал руку. Это была обычная случайность, из-за чего после он носил гипс около месяца. Не доносил. Не успели снять с живого. Прошлым летом они с мамой были во дворе, она сидела и читала журнал, а он играл с соседскими детьми. Нельзя играть на проезжей части. Нужно убегать, когда едет машина. Никогда не нужно бежать за мячом, если он всё-таки выкатился на дорогу, а ты не можешь поднять его одной рукой. — Тётя не успела схватить его? — Она отвлеклась от журнала только после гудка машины и трения колёс, — говорит тихо, серьёзно, безэмоционально. Хенджина никто не заставлял вспоминать всё это, не умолял рассказывать. Девятый просто спросил. Хван просто рассказал. И снова осознал и вспомнил, почему не скучает по маме, почему он сам настолько разбит и сломлен. — У специальных служб и директоров детских домов и так были вопросы к нашей семье. Три ребёнка умерло, а потом ещё и четвёртый. Никто их не убивал и не мучал, но… — хмурится, понимая, что, по сути, они вместе убили всех: мама — своей безответственностью и болезнью, Хенджин — неимением сил противостоять женщине в том, чтобы не брать очередное дитя. — Поэтому вы взяли меня оттуда? — смотрит внимательно, но в глазах не проскальзывает беспокойство. — Оттуда, где вам дадут ребёнка и потом не будут задавать вопросы, если я вдруг умру? Хенджин, резко повернув голову, смотрит на Девятого. Он ведь совсем не это имел в виду. Юноша не хотел донести всё вот так. Феликс, конечно, прав насчёт того, по какой причине его взяли именно из того дома, но… Девятый не должен умирать и не умрёт ни в этой семье, ни где-либо ещё раньше положенного старческого срока. — Феликс, я не… — Я знаю, — перебивает, дёргая уголком губ. — Это был обычный вопрос, я ни к чему не подводил тебя. Хенджин, отвернувшись, просто смотрит перед собой. Ему не хочется даже слышать о том, что Девятый однажды покинет его. Что Феликса больше не будет ни рядом, ни где-либо ещё. Однако в тот момент, когда Хенджин чувствует, что к нему сбоку прижимается тело, а голова ложится на его плечо, он перестаёт дышать. Молча смотрит в пол, не моргает, чувствует, как горят глаза, но ничего с этим не делает. Девятый оказывается рядом и физически, и морально тогда, когда он нужен. Он, наверное, стал единственным человеком, который когда-то был и теперь является нужным для Хенджина. Хотя год назад Хван считал, что сможет прожить всю жизнь только с собственной поддержкой, что даже если и влюбится, то не доверится человеку настолько, чтобы вкладывать в его руки всё, что у него есть. Всего себя. ― Тебе нужно отдохнуть, ― кладёт руку на бицепс Хенджина, начиная поглаживать кожу через ткань. ― Твоя голова вечно забита всякими проблемами. Они когда-нибудь просто убьют тебя. ― Мне нельзя умирать, пока я не буду знать, что ты в безопасности и с тем человеком, с которым тебе хорошо. ― Я уже с этим человеком. Я могу умереть первым, чтобы ты не беспокоился обо мне, ― Хенджин осторожно переводит взгляд влево, стараясь посмотреть на Девятого. Стараясь услышать и расслышать то, что прозвучало секундой ранее. ― Только, пожалуйста, умирай сразу после меня, как и обещал. Потому что и я не хочу, чтобы здесь сидел кто-то, кто не я. ― Не нужно умирать, ― шепчет, ощущая мурашки по всему телу. ― Вот именно: не нужно. Ты не хочешь моей смерти, а я ― твоей. Поэтому не нужно больше говорить таких слов, мне неприятно это слышать. Я хочу видеть тебя живым, хочу видеть тебя каждый день, слышать, слушать и рассказывать тебе всякое неинтересное. Будь добр, не умирай, иначе я сделаю это первым, чтобы ты понял, насколько мне было больно слышать это и пытаться осознать и принять. Возможно, Хенджин пожалеет об этом уже завтра. Возможно, отругает себя и будет корить до конца жизни. Быть может. Может быть. Но не сейчас. Сейчас он забирает руку, которую гладили, перекидывает её через плечо Феликса и обнимает. Прижимает к себе, водит пальцами по плечу, прижимается щекой к голове, прикрывает глаза, стараясь запечатлеть этот момент. Девятый просто взял и сказал Хенджину то, что парень боялся выдать даже самому себе: «Я хочу видеть тебя живым, хочу видеть тебя каждый день, слышать, слушать и рассказывать тебе всякое неинтересное». Девятый и вправду сильнее, смелее и лучше. Он сможет построить своё счастье, потому что не струсил, потому что шёл на риск, не зная, что будет после его шага, а не оставался на месте, страшась неизвестно каких последствий. ― Прости, ― шепчет, прижимая к себе сильнее. ― Даже великие и могучие Драконы могут ошибаться, так что ничего страшного.