Маугликс: Девятый

Люблю — Марія Чайковська, Евгений Соя Хенджин открывает глаза ранним-ранним утром, когда солнце только поднимается из-за горизонта. Пара часов ― и всё высохнет после вчерашней вакханалии, что устроил дождь. Солнце приберётся, просто ему нужно проснуться. Хенджину тоже нужно. Потянуться, разлепить глаза, полежать и посмотреть в потолок, подумать, вспомнить вчерашний день и попытаться осознать, что вообще произошло. Однако ему не позволяют остаться наедине в своей же комнате. Слух улавливает какой-то шум, а затем кашель, перерастающий во что-то страшное и непонятное. Ему не приходится думать и гадать даже секунды: резко расширив глаза и подскочив с кровати, парень буквально вылетает в основную комнату. Встав, внимательно слушает, желая понять, откуда именно идёт звук. Развернувшись и заметив открытую дверь в ванную, он забегает и замирает лишь на секунду: Феликс сидит на полу на коленях и одной рукой держится за бортик ванны, а вторую держит на груди; его рот открыт, сам он испуганно смотрит в пол, пока пытается вдохнуть хотя бы каплю кислорода. Хенджин понимает, что подбежать к Девятому нужно, однако ещё нужнее ― найти его новый ингалятор. Куда Хван вчера положил его? Где оставил сумку? Он ведь оставил всё на столике на улице, пока курил, но позже снова покинул дом. Выходит, ингалятор всю ночь пролежал под дождём? Молясь всем Богам, чтобы эта вещица не промокла и всё ещё могла работать, парень подлетает ко входной двери, начинает быстро надевать уличные тапочки и, только опустив взгляд на тумбу, замечает свою сумку. Резко схватив её, сначала осматривает тумбу, желая найти нужное, а затем открывает сумку, начиная копаться. Как только ингалятор оказывается в руках, Хенджин буквально разрывает упаковку, вытаскивает тюбик и бежит обратно в ванную комнату. Падает на колени, садится на пятую точку, прилегает спиной к ванне и тянет на себя Феликса, кладя его голову на свою грудь и прижимая его спиной к себе. ― Вот-вот, Девятый! ― не кричит, шепчет напугано, слыша дрожание в собственном голосе. ― Бери, Феликс. Я принёс. Бери скорее, ― пытается всучить в руку, старается буквально сажать ингалятор чужими пальцами. ― Вот-вот-вот, правильно, да, бери его. Как только юноша кое-как нажимает кнопку и вдыхает полной грудью то необходимое, без чего буквально невозможно жить, он резко опускает руку на пол, из-за чего костяшки обиваются о плитку, а ингалятор откатывается в сторону. Они сидят на полу ванной комнаты, Хенджин держит Пятого на себе, прижимается губами к его голове и гладит по волосам, в то время как Феликс лежит молча, тяжело дыша, и держит глаза закрытыми. Оба чуть не потеряли жизнь. Один ― из-за отсутствия воздуха, второй ― из-за остановки сердца. Хенджин очень давно не испытывал столь сильный страх. Видеть, как Девятому плохо, как он задыхается, и понимать, что нет возможности подать руку помощи в эту же секунду ― сродню последней минуте жизни: больно и невероятно страшно. ― Всё хорошо, Девятый, ― шепчет, словно в бреду и словно самому себе, продолжая жалеть, целовать в затылок или макушку, прижимать к себе и слушать, как юноша дышит. ― Я больше не сделаю так. Больше не оставлю его где-то, где ты не будешь знать. Буду стараться помочь быстрее, буду следить, чтобы такого больше не случилось, ― обнимает и чувствует сильную хватку на своём предплечье. Солнце обмануло. Десятый неудачно пошутил. Вроде обещал принести детей-лучиков из их дома, осветить город, высушить всё после дождя, однако, вероятно, увидев новые приближающиеся тучки, испугался. Девятый сказал бы, что Десятый никогда и ничего не боялся, но, судя по всему, только Хенджин знал об обещании солнца прийти сегодня, а потом только Хенджин и увидел, как оно скрылось за облаками. Дождь снова покрывал город, снова не было возможности выбраться на улицу и хотя бы сходить в магазин. Благо в их доме ещё были продукты, а также готовая еда, из-за чего эта вылазка не являлась чем-то жизненно важным. Практически до самой ночи длинные, местами изрезанные или искусанные пальцы отстукивали по кнопкам клавиатуры ноутбука, пока за стеной сопело нежное, уставшее, напуганное создание. Периодически Хенджин заходил к нему и смотрел: всё ли хорошо, дышит ли, не снятся ли кошмары? А затем накрывал одеялом, если было нужно, и уходил обратно. Только тогда, когда Хенджин сохраняет ещё один файл своей работы, он замечает, что в комнате стало совсем темно. Попробовав включить свет, он понимает, что электричество снова, как и вчера, отключили. И, выйдя из комнаты, замечает еле заметное свечение, идущее из кухни. Только собравшись пройти и посмотреть, как там Девятый, ведь никто, кроме ребёнка, не мог освещать комнату в данный момент, Хенджин видит, как юноша выходит из кухни, держа две толстых свечи. Резко остановившись, Пятый смотрит на тёмную большую Гору, которая молча смотрит в ответ, дышит размеренно и не спешит подойти. Если смотреть на Хенджина так ― при свете свечей, с большим отливом теней, не видя черт его лица и в целом его тела, то действительно можно считать, что он ― Гора или Дракон. Если сделать пару шагов ближе, как делает сейчас Девятый, то можно увидеть, как тёплый свет свечей демонстрирует разбитого, уставшего и напуганного человека. Никакой брони, чешуи, крыльев и острых зубов. В карих глазах отражаются свечи, пересохшие пухлые губы не спешат открыться, тело не шевелится. Осторожно протянув руку вперёд, Хенджин забирает одну из свечей и продолжает стоять. Смотрит, сожалеет, жалеет, любит, ненавидит. Он никогда не узнает, но Девятого не напугало то, что произошло вчера. Говорить Феликс об этом, конечно же, не будет, но сейчас, стоя рядом с тем, кто стал ребёнку ближе Десятого, Девятый ощущает лишь тепло и безопасность. Знал бы юноша, что такое любовь, он бы точно назвал свои чувства именно любовью, но пока что ― тепло и безопасность. Они просто стоят и смотрят друг на друга. Один хочет извиниться за всё, что произошло вчера. Второй хочет снова посидеть на улице, поговорить, а затем, выключив свет, ощутить такое приятное и мягкое чувство на своих губах. Дракон ещё никогда не был так близко, не трогал его лицо так, не стоял настолько тесно, не… Не целовал. Девятый видел по телевизору и читал в книгах, что когда люди прижимаются друг к другу губами ― это означает «поцелуй». Но он не уверен: есть ли у поцелуя какие-то другие понятия? Есть ли у прижатия губ какие-то другие значения? «Обычно целуют партнёров», ― звучит в его голове, пока он стоит и смотрит в карие добрые глаза. «Я — твой партнёр?» ― очень хочет спросить, но считает, что это будет лишним. ― Среди вещей я нашёл книгу, ― шепчет иное, но не менее важное. ― Она, наверное, твоя. ― Моя, ― шепчет в ответ. Ни у кого в старом доме, кроме Хенджина, книг не было, поэтому вероятность того, что Девятый нашёл именно его вещь, является сто процентной. ― Читал? ― Дочитал только что, ― опускает взгляд и, неторопливо развернувшись, подходит к дивану и ставит свечу на столик. ― И как она тебе? Хенджину даже не интересно название, он поймёт, что за книга, когда Феликс заговорит о ней. Однако Пятый не отвечает. Просто прижимается к углу дивана, подтягивает к себе ноги и обращает взор на пламя свечи. Хван, поставив свечу на тумбу с телевизором, присаживается в другом углу. Сейчас ему не очень хочется прижиматься или даже приближаться к Феликсу, пока оба помнят о странном поцелуе. Пока Хенджин помнит о том, что вообще он сделал, с кем он это сделал, как он это сделал. Будь Хван сейчас один или будь Девятый хотя бы немного более эмоциональным, Хенджин, вероятно, начал бы корить и ругать себя. Сейчас такой возможности нет, потому что Феликс создаёт вокруг себя слишком тёплую и спокойную атмосферу. Продолжая смотреть на языки пламени, Девятый облизывает губы и едва слышимо вздыхает. ― Было грустно, ― наконец произносит, не поднимая взгляда. ― Я не знал, что желать человека можно так сильно. Что можно знать о его вкусах, о его желаниях, о характере. Что можно жертвовать собой ради него, что можно рисковать всем, что есть, ради него. У меня было понимание того, как можно ценить своих близких, но в книге… ― немного хмурится, вздыхая. ― Ты любишь своих детей, как семью. В книге, вероятно, любовь была немного иной, ― всё ещё не понимает, о каком произведении говорят, но уже, на самом деле, как-то и не важно. ― Что такое любовь? ― поднимает взгляд, видя, как Дракон смотрит на свечу. ― Это… Пытался сказать быстро, слёту, не теряя ни секунды. У Хенджина накопилось столько слов о любви, что просто не счесть. А по итогу просто не смог. Когда пришло время говорить ― он закрыл рот. Теперь ему нужно было немного времени, чтобы собраться, рассказать и, возможно, признаться. ― Это когда ты дорожишь другим человеком больше, чем собой. Когда готов отдать ему всё: последний кусок еды, последний глоток, последнюю тёплую кофту, последнюю минуту своего времени, хотя у тебя самого этой минуты уже нет. Когда тебя тянет к человеку. Когда волнуешься о его здоровье и состоянии намного больше, чем о своём. Ты готов молчать с ним, готов кричать, говорить, просто смотреть на него спящего или делающего что-либо. Когда ты радуешься его победам больше, чем своим. Когда ты готов отдать ему всю свою заботу, которая у тебя только есть. ― А если ему не нужна забота? Ничья? ― Каждый человек хочет заботы. Кто-то говорит об этом, кто-то ― молчит и даже отрицает. Никогда не стоит верить во всё, где упоминается «не», там всегда ― «да». Каждому хочется ощущать себя нужным, чувствовать заботу, знать, что кого-то беспокоит: покушал ли он? Выспался ли? Как проведёт день? Он хочет слышать: «Тепло ли тебе? Тепло ли одет? Хорошо ли тебе там, где ты находишься? А если не хорошо, хочешь, чтобы стало хорошо, приди я к тебе?» Кто-то боится заботы ― принимать или проявлять, однако нужна она всем. Кто-то привык к ней, но воспринимает её не как должное, а как обыденное. Кому-то нужно привыкать к ней, потому что ранее ― бросали, били, обижали. Нужно проявлять заботу и к таким людям. Будут бояться, будут отрицать, браниться, будут кричать и, возможно, ругаться, но позже они привыкнут. Позже будут чувствовать себя нужными. Будут верить в это. Верить в тебя. Верить в вас. Верить в себя. Забота ― нужное, важное и ценное. Неторопливо подняв голову, Хенджин видит, что Феликс смотрит на него, не моргая. Взгляд спокойный, но очень глубокий и заинтересованный. ― Прояви терпение к тем, кого не всегда любили и ценили. Увеличь свою заботу и любовь к тем, кто знает, что это такое. Твоя забота будет отличимой от чужой или никакой. Она будет нужной для любого человека, она объединяет даже самых непохожих людей. Феликс опускает взгляд. Думает, переваривает. Эта информация очень тяжёлая, но такая интересная. Такая, которую хочется запомнить, выучить, говорить о ней в будущем и использовать её. ― Получается, я люблю своих детей? ― снова смотрит слегка нахмурено. Он не зол и не недоволен, просто загружен и заинтересован, желая понять до конца. ― Получается. ― Но моя любовь не похожа на ту любовь, которая была в книге. ― Потому что… ― облизывает губы, уводя взгляд от парня. ― Потому что есть семейная любовь, а есть любовь только между двумя людьми. Ты любишь свою семью, но в будущем, возможно, ты оставишь их, чтобы двигаться дальше. ― А если я не хочу бросать их? ― Тебе нужно строить свою семью, в этом проблема, Феликс, ― смотрит спокойно. ― Тебя никто не заставляет делать этого, однако так и создаётся наше человечество: мы рождаемся в одной семье, затем выходим из неё и создаем свою. Ты не обязан полностью забывать свою семью. Ты, конечно, можешь приезжать к ним, жить у них, заботиться о них, но… ― Так в чём же отличие? ― перебивает. ― Своей семье ты всегда будешь готов помочь, всегда будешь рад видеть их, проводить с ними время, заботиться, если они болеют, радоваться, если у них всё хорошо. То есть: ты держишь своё сердце в их руках, ты готов быть рядом даже на расстоянии. Однако в этом и различие: как только ты найдёшь человека, которого полюбишь, тебе будет очень тяжело без него на расстоянии. Ты отдаёшь буквально свою душу этому человеку. Ты поглощаешься им. Ты готов бороться со всем миром, если это потребуется, главное, чтобы остаться рядом. Иногда ты будешь даже ругаться со своей семьёй, ведь человек может не нравиться им, но раз ты его любишь, ты будешь спорить, будешь доказывать, будешь ослушиваться. ― Всё, что ты говорил о любви в самом начале, относится как раз к… К партнёру? ― внимательно смотрит на Дракона. ― К партнёру, ― кивает, смотря на свечу. ― И ещё суть человека в том, что он любит не только душой и сердцем, но и телом. Тебе будет хотеться касаться, будет желаться быть намного ближе, чем с обычным человеком или с семьёй. ― Насколько ближе? ― Настолько… «Настолько, как, например, поцелуй. Как вчера делал я», ― прикрывает глаза, вздыхая. ― Именно поэтому главный герой книги не рассказывал маме, что любит их соседа? Феликс сменяет тему, а Хенджин медленно открывает глаза, хмурясь. Повернувшись к Девятому, смотрит внимательно и слегка напугано. ― Что это была за книга? ― в голосе проскакивает хриплость, после чего Хван сглатывает. ― «Запретный плод». Хенджин путается в своих эмоциях. Не понимает, что ему делать: злиться, удивляться, ругаться, пугаться, разочаровываться или очаровываться. Просто сидит и смотрит на Девятого, как на что-то, чего раньше не видел ни разу в жизни. Он, в целом, часто смотрит на Феликса именно так: как на что-то новое. Но сейчас… В этом взгляде есть и смятение, и непонимание, однако всё же есть и что-то новое, что-то иное. ― Ты прочёл всю книгу? ― слегка хмурится, внимательно всматриваясь в карие глаза. ― Да, ― не боится этого взгляда, понимает, что даже с таким ― непонимающим, странным, перепуганным, смущённым и смятённым ― Драконом безопасно. ― Но там… Там же… Любовь двух мужчин? Любовь тех, кем являются Девятый и Дракон? Кем являются Феликс и Хенджин? Там и поцелуи, и более близкая и тесная связь как тел, так и душ. Там совсем не то, что вещает общество. Там не то, что обычно нравится мальчикам. ― Там была одна фраза, ― перебивает мыслительный процесс Девятый. ― Я её немного не понял. Точнее… ― опускает взгляд, хмурясь и облизывая губы. ― Скажи, как ты её понимаешь, пожалуйста, ― поднимает голову. ― «Ад ― это всё, что угодно, если это навсегда». Когда-то Хенджина разбила эта фраза. Когда-то принесла ему боль. Сначала из-за истории самих героев, затем, после прочтения и уже при забытии романа, из-за собственной жизни. Для него вся жизнь ― Ад. Каждый раз он думал о фразе, каждый раз боялся, что если это действительно навсегда ― болезнь мамы, уход за ней, жизнь в своей комнате, жизнь без образования и работы, жизнь с чужими постоянно сменяющимися детьми, то ему лучше умереть. И только совсем недавно парень понял, что её можно трактовать иначе. Не так радикально. ― В моём понимании… ― вздыхает, опуская взгляд. ― В моём понимании это не прямое значение. По сути, очень много вещей мы делаем и будем делать всегда: дышать, кушать, говорить, слышать, ходить и, самое главное, жить. Выходит, всё это ― Ад? А если жизнь мила? Если всё устраивает и всё нравится, то, выходит, это всё равно, что жить в Аду? Не думаю, ― кратко мотает головой. ― Я считаю, это относится к более точечным и определённым вещам. К долгосрочным. К тем, что не принесут пользу. К тем, что будут мучить. Даже взять жизнь персонажей… ― Если бы они продолжили жить такую жизнь, жить в таких отношениях, то замучились бы до смерти, ― хмурится, опуская взгляд и раздумывая. ― Вот именно, ― поднимает голову, кивая и дёргая уголками губ. ― Если бы я остался жить с мамой, если бы не уехал вместе с тобой, если бы ты не был отличимым от других детей, то и я жил бы в Аду, потому что всё это только убивало меня. Возможно, я находил бы плюсы, возможно, мне было бы хорошо, но если по итогу я не получил бы хорошую жизнь или хотя бы какой-то очень большой приятный бонус со всего этого… ― и не договаривает, потому что видит, что Девятый понимает его мысль. Хенджин просто медленно мотает головой в стороны, словно говоря: «Нет, это была бы не жизнь». ― Ты умер бы ещё в семнадцать лет, но похоронили бы тебя только в семьдесят два. Хенджину даже тяжело осознавать и верить, что такое чуждое и нечеловечное существо понимает его так, как не понял бы ни один человек. Он хочет врасти в Феликса, хочет прицепить его к себе, хочет жить с ним, быть с ним буквально постоянно, говорить, слушать, делать бытовые и не бытовые дела. Ему очень хорошо с этим человеком. Ему не страшно. И суть даже не в том, что Девятый якобы какой-то опасный, а в том, что Хенджину не страшно обнажать душу. Знает ведь: не осудят, не наругают, не бросят. ― Теперь я понял эту фразу, ― Феликс говорит тише, всё ещё смотря на свои бёдра и хмурясь. ― И тебя совсем не смутило, что там два мужчины были вместе? Быть может, каких-то десять или пятнадцать минут назад Хенджин испугался бы задать этот вопрос, либо же задал бы, но с запинанием, или выкрутил бы предложение как-то иначе, однако сейчас… Сейчас он максимально расслаблен и спокоен. Почему-то перестал волновать страх. В голове крутилось лишь: «Будь, что будет». ― Почему меня должно было смутить это? ― поднимает голову и смотрит с лёгким непониманием. ― В нашем обществе установлено самое главное и негласное правило, которое должен соблюдать каждый человек без исключений: «Мальчик должен быть с девочкой, а девочка ― с мальчиком». Если другие правила можно менять или за их нарушение следует либо простое наказание, либо просто на тебя машут рукой и забывают, то это ― обязательное. ― Правило я понял, ― кивает. ― Пусть и не знал о нём, ― хмурится. ― Но я не понял, что делать с тем, когда человека тянет не к тому, с кем он должен быть? Девятый не знает понятие намёков, а уж тем более не понимает их сам. Даже если его слова звучат, как намёк на что-то, то это ― иллюзия. Он не намекает, он спрашивает напрямую, потому что банально не понимает, просто хочет узнать. ― Об этом никто не беспокоится, ― дёргает уголком губ Хенджин. ― Мы должны делать так, как велено. ― А ты делаешь? Хенджин замирает. Просто смотрит, молчит, опускает уголки губ. Это обычный вопрос. Девятый не имеет ничего в виду по поводу себя или кого-то другого. Он просто уточняет. Не было бы у Хенджина чувств к этому парню, он, возможно, ответил бы сразу, однако сейчас пришлось помолчать с минуту, чтобы собраться с мыслями. ― Нет, ― отвечает тише, смотря в тёмные глаза. ― Мне тоже не хочется так делать, ― отвечает совсем обычное и словно бытовое, а у Хенджина что-то ёкает внутри. ― Мне не нравится это правило. Оно глупое. ― Тебя осудят, ― шепчет, чувствуя, как внутри всё трясется. ― Я и так не от мира сего, и я это понимаю, ― усмехается. ― Я помню, как на меня смотрела тётя, помню, как смотрели твои друзья в первую встречу, как иногда смотрят люди. Я понимаю, что я ― странный. ― Ты не любишь это слово, ― сглатывает, не сводя взгляда. ― Но я им являюсь. Вы все ― другие. Более умные, живые, красивые. А я вас не понимаю. И даже не в плане чего-то умственного, а в плане жизни. И чем больше я стараюсь понять людей, тем меньше их понимаю. ― Люди никогда не поймут людей. ― И вот именно поэтому… ― вздыхает. ― Я не боюсь осуждения ещё и за это. Что мне будет? Я и так… Не такой. Так что же мне сделает хуже, если я просто добавлю к своей странности ещё один пункт? ― смотрит спокойно, даже с небольшой улыбкой. А Хенджину вообще не смешно. Он даже и представить не мог, что Девятый понимает практически всё, что происходит. Думал и верил, что у Феликса бывают лишь отдельные моменты, когда он мыслит трезвее обычного человека, но, оказывается, он всё понимал, всё видел, всё замечал. Просто молчал. Просто осознавал, что не из этого мира. ― Прости, что я не заметил раньше, ― шепчет, сглатывая, и смотрит с искренним сожалением и стыдом. ― Просто пообещай никому не говорить, ― отвечает тише, не сводя взгляда. ― Что именно? ― Что, кажется, я люблю тебя. И люблю не семейной любовью.

***

После того дня они не разговаривали о том, что произошло. Просто сказали, просто услышали, просто приняли к сведению. Июль приближался уже к концу, что означало: Хенджину пора на летние занятия, которые будут длиться до конца августа. Да, он будет учиться на месяц дольше остальных, но его это вообще не волновало. Само понимание о возможности обучения и дальнейшей работе перевешивало с тем фактом, что отдохнёт юноша на месяцок поменьше. Однако, несмотря на то, что голова Хенджина была постоянно забита проблемами, учёбой, поступлением, их будущим и их жизнью, Девятый тоже не отставал. Он не сидел и не прохлаждался, наслаждаясь летом, теплом и готовками десертов ― ничего другого, к сожалению, готовить не научился. Он также понимал, что Хвану нужна помощь. Понимал, что скоро парень выйдет на учёбу и, по сути, будет там, как в школе: несколько дней в неделю и с самого утра до почти вечера. А также их деньги не бесконечные. У Феликса не было особого понимания, как пользоваться деньгами, где их брать, и почему они настолько важны в жизни, но он всё же слушал Дракона, читал книги и газеты и понимал, что деньги ― что-то более значимое и важное, чем ему представляется. Однажды вбив в браузере ноутбука: «Где брать деньги?», Феликс прочёл, что их дают только на работе. Он знал, что такое работа, однако был приучен только к физической, об офисной, удалённой и каких-либо ещё работах понятия не имел. Юноше хотелось помочь Дракону, а почему пришлось пойти на очередной странный диалог. В один из вечеров Хенджин снова сидел в кресле на улице и курил, а Девятый снова потревожил и порадовал его сердце. ― Мне нужно на работу. Первое, что прозвучало, из-за чего Хван аж поперхнулся. Быстро повернув голову, парень нахмурился, но не отвечал. ― Нам ведь нужны деньги, ― смотрел скорее недовольно, чем спокойно. ― Ты сейчас выйдешь на учёбу, и на работу у тебя не будет сил и времени, а также у нас могут закончиться те деньги, которые дала тётя. ― Девятый, но… ― всё ещё хмурился парень. На него буквально вылили эту информацию, как воду из ведра на голову ― быстро и без предупреждения. Вроде понимал, о чём ему говорят, но вроде и не мог поверить и осознать, что именно Феликс говорит с ним о столь серьёзных вещах. ― Я понимаю, что я ― непригодный. Я ничего не умею, ничего не знаю, ничего… Я ― «ничего». Но… ― Ты не «ничего», ― отвечал спокойнее, понимая, что слышать ему такое неприятно. Однако ещё неприятнее было осознавать, что Девятый прав: он действительно не подойдёт под каждую вторую работу, действительно не адаптируется и не сориентируется за неделю или две. А также у него сильные проблемы в общении с людьми: говорить и понимать может, но чтобы поняли его ― нужны чуть ли не дар и великое терпение. ― Меня не обижает это, ― дёрнул уголком губ и вздохнул. ― Поэтому… Поэтому мне точно нужна работа, но только ещё нужна твоя помощь. Меня же никуда не возьмут, если я буду пытаться сам. Но если ты поможешь, ― посмотрел в глаза, ― то у нас будут деньги. Не знаю, сколько нам нужно, не знаю, как измеряется «много» или «мало», но… ― опустил взгляд, поджал губы и пожал плечами. ― Я помогу. А что Хенджину ещё нужно было отвечать? По-прежнему: «Не нужно»? Так оно ведь нужно. Он понимал и полностью поддерживал позицию Феликса. Просто, во-первых, ему было странно и чуждо, что такой, как Девятый, заговорил о таких вещах; во-вторых, Хван просто не хотел, чтобы ребёнок куда-то шёл и нагружал себя как физически, так и морально; а в-третьих, понимал, что деньги Девятого помогут лишь слегка, базово, потому что устроиться ― устроится, но платить там много точно не будут. Ну, в любом случае, принялся помогать: пару дней лазил по специальным сайтам, рассматривал предложения, ездил на собеседования, даже спрашивал в ближайших магазинах, не требуется ли им сотрудник. Где-то Хенджина почти брали на работу, но, узнавая, что работать будет не он, а другой человек и с более скудными способностями, отказывались. От чего-то Хван отказывался сам, понимая, что не сможет оставить Девятого в таких условиях. Не сказать, что спустя неделю поисков он начал терять надежду, но явно почувствовал лёгкое разочарование. К тому моменту юноша уже вышел на учёбу, ведь дата гласила: двадцать третье июля. Уже целых три дня Хенджин ходил в настоящий университет, общался с настоящими преподавателями и готовился к настоящему поступлению. Он сотни раз видел и на фотографиях, и в видео, и в фильмах, и в сериалах, как выглядит университет. Слушал об этом от Минхо и Чанбина, ведь те посещали заведение перед поступлением, и не мог поверить, что университет намного лучше школы даже визуально. И вот он уже целых три дня посещал это место. Очень старался думать лишь об учёбе, но просто не мог перестать осматриваться даже во время пар. Пальцы на руках часто содрогались, а колени потряхивало ― настолько было радостно, необычно и непривычно. Уходить на учёбу стал в восемь утра, а приходил обычно в пять или шесть вечера. Конечно, отличия от школы чувствовались, но не сказать, что его это очень сильно волновало. Сам университет был сплошным плюсом для парня, домашнюю работу он делал с удовольствием, а также дома его всегда ждал Девятый, чему Хван был рад. Однако, несмотря на все радости или неуспехи, он всё же смог найти работу для Феликса: один раз выйдя в пекарню с будущими одногруппниками, Хенджин наткнулся взглядом на бумажку, что висела около витрины и, соответственно, кассы: «Требуется пекарь». Глаза загорелись вмиг. Не став терять ни секунды, парень попросил сотрудника позвать менеджера или управляющего, а уже с мужчиной обсудил работу, предлагая кандидатуру Феликса. Им не нужны были квалифицированные специалисты, а почему шансы сильно увеличивались. Хенджин с превеликой радостью рассказал, какие сладости Девятый готовит дома, как часто и насколько много. Да, печью, что была в пекарне, пользоваться не умел, но суть готовки понимал, а почему Хван заверил, что обучится юноша быстро. Хенджин не желал рассказывать всю их драматично-плачевную историю жизни, потому что не видел в этом никакого смысла. Просто предупредил, что парень слегка застенчивый и неловкий, а почему иногда может не ответить на вопрос или сказать что-то невпопад. Естественно, не хотелось выставлять Феликса в таком свете, однако другого варианта, чтобы предупредить о странностях парня, не видел. И Девятого взяли на работу. Уже тридцатого числа он вышел на свою первую смену после прохождения пары дней стажировок. В целом, можно было считать, что у ребят всё наладилось: признание в любви было ― пусть и каким-никаким, Хенджин почти поступил в университет, а Феликс пошёл на работу, где требуются его навыки, а не умение чесать языком. Жизнь можно было считать налаженной, если на какое-то время дети отключали мозг и не думали о том, что стояло за их плечами.

***

Август тихо и осторожно подкрался на свой пост, аккуратно и плавно уменьшая день, увеличивая ночь, забирая жару и принося лёгкий ветерок. Уже целых две недели Феликс ходил на работу, гордясь собой и радуясь пониманию, что он помогает Дракону. Конечно, был момент, который слегка смущал ребёнка и иногда даже не давал покоя: раньше, две недели назад, когда Феликс ещё был дома, он каждый день ждал Хенджина с учёбы, старался что-то приготовить, может, даже убрать дом или двор. Хван приходил, сначала молчал, даже не смотрел на юношу, затем ел, а уже после своих дел уделял Пятому какое-никакое внимание: посмотреть вместе фильм, поболтать, пока Дракон курит, молча посидеть или кратко поперекидываться фразами, пока Девятый возится на кухне. Сейчас же, когда все стали заняты, это немного изменилось. Феликс стал появляться дома только в восемь вечера, при том, что уходил обычно в девять утра. И как раз дома уже Хенджину приходилось ждать его. И только если до работы Девятого Хван кое-как взаимодействовал с Феликсом, то с её появлением юноши практически перестали разговаривать. Каждый вечер Феликс, приходя домой, не замечал чего-то вкусного на столе или плите, хотя обычно он готовил для Дракона, желая, чтобы тот вкусно покушал. И вот сейчас юноша, стоя после третьей смены, смотрел на пустые столы и вздыхал. Сил готовить не было вообще никаких. Услышав позади себя шарканье тапочек по ламинату, он неторопливо повернулся и поднял взгляд на Гору, что проходила мимо кухни, держа какую-то книгу в руке. ― Уже вернулся? ― звучит хриплое, не очень довольное. ― У нас есть еда? ― смотрит глазами-пуговицами. Хенджин, всё же не решив идти дальше, смотрит в ответ, осматривает кухню, а затем пожимает плечами. ― Не знаю. Я нашёл что-то в холодильнике и съел. ― Почему мне не приготовил? ― слегка дёргает бровями. ― Я… ― и замирает, слегка хмурясь. Около минуты смотрит на Девятого, сглатывает, снова осматривает кухню и вздыхает. ― Я устал. ― Я тоже, ― в голосе не звучит ни капли страха или смущения. ― Ты же вернулся ещё два часа назад. Мог ведь что-то приготовить. ― Но… ― хмурится ещё сильнее, опуская взгляд и водя им по полу. ― Но я отдыхал. Я устал на учёбе. ― Иногда я тоже уставал ещё до работы. Я мог убирать весь день двор или дом, а потом готовить, потому что понимал, что ты придёшь уставшим и голодным. Ты не устал, Дракон, ты просто не хотел думать о ком-то, кроме себя, ― вздыхает, умеряя свой пыл. ― Я устал, Девятый, ― делает шаг вперёд, закрывая книгу. ― Я отдыхал и у меня просто не хватило времени на… ― Может, и устал, но то, что кроме себя ты не думал больше ни о ком, остаётся прежним, ― также ступает вперёд, поднимая голову. ― Ты начал воспринимать мою заботу, как что-то должное. Спасибо, конечно, что помог с работой, но после этого было необязательно забывать обо мне и пускать всё на самотёк или оставлять всё только на моих плечах. И впервые Девятый отчитал Хенджина. Парень так и остался стоять на месте, пока слушал, как ребёнок уходит в ванную комнату. Стоял там и в тот момент, когда Пятый вышел, когда зашёл к себе и когда выключил свет. Было ли Хенджину стыдно? Без сомнений. Хотел ли он принимать и верить в то, что под чужой заботой и любовью стал более наглым и расслабленным? Ни разу. Нет. Ни в коем случае. Но принять пришлось. Было ужасно стыдно за себя. Ужасно стыдно перед ним. Неторопливо подойдя к дивану и присев, Хван понял, что уснуть уже не сможет. Время ещё раннее, можно немного посидеть и поделать дела, а также приготовить что-то из еды и накормить Девятого, но… ― Господи, ― шепчет, опуская голову и зарываясь пальцами в волосы. ― Придурок, ― закусывает нижнюю губу, смотря в пол. Но не мог делать ни дела, ни уроки, ни, уж тем более, спать. По этой причине до четырёх утра провозился на кухне, пару раз сбегал в круглосуточный магазин, попутно сделал уроки, а затем прилёг поспать на три часа. И проспал. Резко вскочив в двенадцать дня, Хван понял, что никто уже не будет ждать его, а отсутствие на паре зачли. Злился, негодовал, грустил, однако отпустил все эмоции, когда, войдя на кухню, заметил, что ничего из еды не было тронуто. Феликс ушёл на работу ещё в девять утра, но, судя по всему, даже не позавтракал. Хенджин разозлился ещё сильнее. Сам натворил невесть каких дел, так ещё и Девятый решил показать характер, который у него, оказывается, есть. Юноша порывался собрать несколько контейнеров с едой и пойти в пекарню, чтобы при всех поставить перед парнем сумку и сказать, чтобы он поел. Порывался также выйти, но уже без обеда, и прийти и покушать с Девятым прямо там, на работе. Однако пока собирался, понял, что творит какую-то ерунду. Без сомнений, Девятого стоит накормить, но не таким образом. Не с психами, не в злости на себя или на него, не в детской обиде. Стоило просто подождать парня и поговорить с ним, извинившись. Время всё близилось и близилось к осени. Вечера стали прохладнее, а дни иногда дождливее. Феликс, без сомнений, был рад своей работе: каждое утро он приходил, переодевался в рабочую форму и принимался за готовку. С ним особо никто не разговаривал и не донимал его, лишь либо давали указания, либо уточняли, не хочет ли юноша сходить с ними на обед или ужин после работы. Всегда отказывался. Практически каждый день говорил своё «нет» тихо, скромно и неловко. Кто-то начинал уже коситься на парнишку, кто-то махал рукой, а кто-то всё равно не терял надежды. Естественно, Феликс не вписался в коллектив, и это было совершенно неудивительно. Он знал только свои обязанности, свой распорядок дня; знал, когда и какую одежду ему надевать, потому что объяснил Дракон; понимал, какие изделия готовить, потому что перед ним лежали списки с заказами, а рядом ― книга с рецептами, ведь помнил ещё не всё. Иногда Девятого и задирали, и подшучивали как словами, так и действиями. Он же старался не обращать внимания, а также всегда держал слова Дракона в голове: « ― Обидят ― скажи мне, сам не разговаривай с ними. Ты можешь сказать что-то, что разозлит ещё сильнее ― Но они ведь обижают, почему я должен молчать? Они ведь могут делать это специально. ― А ты ответишь и окажешься прав во всём. И именно твоя правота разозлит их. Задиры не хотят слышать правду. Не хотят слышать, что они обижают других, потому что ранее кто-то обижал их; что они не могут быть сострадательнее и добрее, потому что к ним самим такого не оказывалось. Ты скажешь всё это, ты будешь прав. А потом получишь в нос. ― Но почему? ― смотрел большими-большими глазами, ждал ответа, пытался понять. ― Задиры. Не. Любят. Правду, ― проговорил практически по слогам, смотря прямо в глаза». Именно поэтому молчал. Когда его закрывали в туалете, когда стаскивали штаны прямо во время готовки, когда осыпали мукой. Даже в таком, казалось бы, взрослом и успешном заведении нашлись люди, что всё ещё игрались, как маленькие, считая, что смешно всем. Не было смешно Феликсу, когда он шёл домой, чувствуя огорчение и униженность. И Дракону не говорил, потому что замечал ещё и в нём эти странные моменты по типу готовки и отдыха. Высказал всё и отчитал его как раз тогда, когда Девятого заперли в каморке на весь обед. Он не успел поесть, был голодным, а начальнику сказать не мог. Понимал: не преподнесёт свой рассказ, как что-то достоверное. Знал: начальник, как мать, поверит тем, кто тут дольше работает и кто более адекватный, словно своим детям; какой-то ширпотреб он оставит в стороне, а, быть может, и вовсе уволит. Сегодня юноша ушёл голодным и не взял с собой еду. Просто обиделся на Дракона, хотя даже представить не мог, что в нём снова появятся такие эмоции и желания: не говорить с человеком, не слушать его, не принимать от него ничего, но и не бросать его, если будет какая-то крайняя и страшная ситуация. Вроде оставаться рядом, но всё равно не желать общения. Однако, несмотря на свою великую обиду, к концу рабочего дня Девятый почти даже успокоился. «Почти» ― именно это нарушило его спокойствие и желание поговорить с человеком, который роднее и дороже всех. Уже стоя в каморке и переодеваясь, юноша слышит, как дверь в комнатку открывается, а почему он поворачивает голову. Не прикрывает своё достоинство, что было в белье, не прикрывает грудь или руки ― не видит в этом смысла, не знает, зачем так делают в фильмах, не знает ценности своего тела, личного пространства и стыда. Просто выпрямившись и стоя одним боком к шкафчику, а вторым ― к двери, смотрит вправо, слегка хмурясь и желая понять, кто ещё не ушёл домой. ― Приветик. Хёсон ― официантка и иногда бариста, а также та, кто часто воркует с шайкой, задирающей Феликса. Она и сама не раз подходила к Пятому и пыталась то ли разговаривать, то ли флиртовать, то ли язвить, но Девятый, как самая непоколебимая особа, полностью игнорировал или отвечал максимально кратко и закрыто на её вопросы. ― Я переодеваюсь, ― продолжает смотреть в сторону, держа свои вещи в руке перед грудью. ― Я вижу, ― дёргает уголками губ, приближается медленно и плавно, словно змея или дикий зверь, охотящийся на добычу. ― Такую красоту сложно упустить из своего поля зрения. Подходит практически вплотную, где её подбородок почти касается оголённого плеча Феликса. Он смотрит вниз, брови держит слегка нахмуренными, а взгляд ― серьёзным. Ему не страшна Хёсон, ему на неё абсолютно всё равно. Был бы Феликс более людимым, понял бы, что стоять в одном белье рядом с девушкой ― не есть хорошо. А также понял бы, почему девушка вообще остаётся рядом, когда он находится почти в обнажённом виде. Но, как говорится: «Мог бы ― понял бы». ― Уже две недели игнорируешь меня, ― шепчет, делая ещё шаг, и опирается подбородком о мужское плечо. ― Я общаюсь с тобой, ― смотрит спокойно. ― А, быть может, я хочу общаться с тобой вне работы? Смотрит невинно, но во взгляде проскальзывают нотки игры и хитринки. Феликс бы так и продолжил смотреть в её глаза с красивыми стрелками и длинными ресницами, однако, почувствовав очередное касание к себе, он опускает голову: хрупкие, тонкие, длинные пальцы с острыми ногтями неторопливо скользят по груди, щекоча кожу; торс покрывается мурашками, когда ногти царапают и его, а затем рука останавливается в районе паха. Феликс смотрит на это, но даже не понимает, что делает девушка, и как должен реагировать он. Неторопливо подняв голову, смотрит на неё серьёзно и с нотками непонимания. И как только чувствует, как ладонь накрывает его достоинство, замирает. Смотрит на Хёсон, видит лёгкую улыбку и довольный взгляд, а затем снова опускает голову. Очень непривычно видеть и понимать, что кто-то касается его там, где не касался никто. И речь тут не о каком-то «запретном органе», не о каком-то интиме, а просто о буквальном: Феликса там не касался никто. Стоя и смотря на это, юноша чувствует, что в груди начинает что-то гореть. Что-то непонятное и непривычное. Однако ничего более не ощущает. ― Тебе не нравится? ― звучит голос справа, а почему он снова смотрит на девушку. ― А что мне должно нравиться? ― хрипло, лёгким басом, серьёзно. Для Феликса это был обычный вопрос ― он действительно не понимал, что она имеет в виду. Для Хёсон же ― оскорбление и насмешка. Резко одёрнув руку, девушка прижимает ту к своей груди и, развернувшись, выбегает из каморки. Феликс не бежит за ней, не кричит вслед, не делает ничего. Пятый вообще не понимает, что произошло за последние десять минут. Подумав о том, что он всё-таки откинет все свои обиды и расспросит об этом у Дракона, парень, наконец, переодевается и выходит из пекарни с задней стороны, где находится дверь для сотрудников. Хенджин смог научить парня пользоваться автобусами, а почему именно туда и идёт Феликс ― на автобусную остановку. Идёт, даже доходит, начинает ждать автобус. Дальше не помнит и не понимает как, но падает на асфальт. Чувствует, как то в голову, то в живот, то в спину прилетают тяжёлые удары, а также слышит то ли смех, то ли крик, то ли просто ругательства. Не сложно было понять, что его бьют. Не один человек ― несколько. А ещё не сложнее было понять, кто это делает. Его таскают по земле, пинают, плюются, пихают из стороны в сторону. Когда поднимают на ноги, он успевает уловить лишь одним глазком, что с какого-то боку стоит Хёсон ― молчит, не шевелится, смотрит. Феликсу даже обидно не было. Обижать его мог только Хенджин. Точнее, не так… Он мог обижаться только на Хенджина ― вот так правильно. Он мог испытывать какие-то чувства только к Дракону, мог не желать или желать, любить или ненавидеть, хотеть уйти или прижаться всем телом. На остальных ему плевать. Да, больно, да, неприятно, а дальше что? Дальше он задыхается. Когда его бросают на асфальт, то юноша начинает чувствовать, что и воздуха-то нет. Что лёгкие горят, а в рот или нос ничего не поступает. Дракон узнает об избиении ― такое сложно скрыть, а особенно в сегодняшний день, но Девятый никогда не расскажет ему о том, что люди подбегали и поднимали юношу, что пытались спросить, чем помочь, что всё-таки нашли ингалятор, а тот не помог с первого нажатия. Не помог, как раньше. Что воздуха всё так же не хватало, хотя Феликс сделал то же самое, что делал вчера. Девятый хочет обсудить своё предположение с Драконом, но точно не будет этого делать: тот испугается, разозлится, разволнуется. Поэтому думать над тем, сломан ли ингалятор или это самому юноше становится хуже, Феликс будет один. Может, расскажет Десятому, когда посмотрит на солнце, но будет знать, что ответа не получит.