Маугликс: Девятый

Infinity Piano Version — Jaymes Young Когда Хенджин слышит негромкий стук двери, то, не дожидаясь, идёт прямиком ко входу. У него нет желания мусолить, мямлить и нежничать, ему важно и нужно обсудить с Девятым то, в чём сам Хван провинился. Нужно извиниться, выяснить, обсудить и решить. И как только он подлетает к прихожей и вглядывается, то замирает. Сердце словно останавливается, а все органы резко падают вниз. Эмоции будто покидают Хенджина. Он просто стоит, словно статуя, и смотрит на него. На Девятого. На Феликса. На свою любовь. На лице не дёргается ни единый нерв, а взгляд не отводится ни на секунду, потому что Феликс стоит и смотрит в ответ. Из губы и из носа течёт кровь, а бровь рассечена. Любимая футболка Пятого, та, которую купил лично Хенджин и подарил, сейчас красуется кровью, разорванным плечом, а также испачкана в грязи и пыли. На шортах порван лишь карман, а в остальном ― просто пыль и грязь. Колени в ссадинах и синяках, предплечья ― также. Весь побитый, истерзанный, грязный, нечеловеческий. Весь ― маугли. Теперь уж точно может сойти за него. ― Мне не больно, ― шепчет, когда видит, как взгляд Дракона всё же смещается всё ниже и ниже, а затем возвращается обратно. ― Мне больно, Феликс, ― шепчет в ответ, сжимая руки в кулаки, которые трясутся просто до невозможности. Девятый опускает голову. Нечего ему отвечать. Просто-напросто и банально ― нечего. Стоит, смотрит на белые носки, которые спасли ботинки, и вздыхает. Чувствует, как обнимают. Ощущает, как гладят по волосам, как пальцы скользят по шее, как тёплая щека прижимается к его ― холодной, грязной, кровяной. Дракон оброс бронёй. Стоя в объятиях такого могучего и великого существа, такого спокойного, нежного и родного, Девятый ощущает, что наконец-то попал домой. Попал в самое родное и долгожданное место, в котором хорошо и не страшно. ― Кто это сделал? ― шепчет в шею, прикрывая глаза. ― Ты же знаешь, что я не скажу, ― вздыхает, сглатывая. ― Подожди меня в ванной, ― Хенджин делает шаг назад, а затем ― в сторону, пропуская. Как только юноша попадает в ванную комнату и закрывает дверь, он проходит к самой ванне, садится на её бортик и просто ждёт. Понимает, знает, чувствует. Когда слышит, как за дверью начинают греметь и стучать вещи, когда слышит крики и ругательства Дракона, когда видит, как трясётся дверь то ли от удара кулаком, то ли от того, что в неё что-то бросают ― не пугается. Ни в одном из этих случаев не пугается. Просто знает и верит, что кому-кому, а ему Дракон не причинит вреда. Что Дракон любит его, что боится, переживает, ценит. И сейчас не позволяет смотреть, не разрешает взглянуть даже глазком на то, как он убивает дом, как громит своё тело ударами, как режет горло, словно лезвием, словами и воплями. Спустя несколько минут заходит к Девятому. Подходит неторопливо и берёт его кисти в свои руки. Одни ― грязные, словно грунтовая дорога после дождя, наполовину в крови и ссадинах. Вторые ― с разбитыми костяшками, горящие алым-алым закатом, трясущиеся, как осиновые листы. ― За что тебя так? И не ждёт ответа. Даже слышать, на самом деле, не желает. Поднимает Феликса, подводит к себе и, прямо как в первую встречу, принимается раздевать. Осторожно снимает футболку, пихает ногой его сумку куда-то в угол, стягивает шорты и помогает снять носки. Снова встав перед юношей, смотрит в спокойные глаза, на кровавые губы, на грязное и избитое лицо. Смотрит и понимает: «Самое родное. Самое драгоценное, бесценное, любимое», ― вздыхает, слегка хмурясь и сглатывая. ― Сегодня меня трогала девушка, ― шепчет, смотря в глаза. ― Я не знаю, чего она от меня ждала, но явно расстроилась моим неучастием в её игре. ― Я знаю, чего она ждала, ― отвечает по-прежнему спокойно, пусть и чувствует, как сердце начинает биться чаще. ― Она делала странное, ― опускает взгляд. ― И я чувствовал странное. Хенджин прикрывает глаза. Ему до одури и умопомрачения неприятно слышать это. Неприятно понимать и представлять, что к Феликсу прикасались там, где не нужно. Где только его, самого Феликса, где слишком личное. Что в целом Девятого касался кто-то. Хван даже не хочет спрашивать: как его трогали? Что он чувствовал? Хенджин зол до дрожи, но старается не показывать. Не хочет пугать и расстраивать Феликса, потому что тот даже и не поймёт, что случилось, и что девушка сделала не так. И Хенджин уже хочет просто вздохнуть, отвернуться и попросить Девятого сесть в ванну, чтобы помочь ему искупаться. Однако вдруг он чувствует, что низ его футболки медленно поднимают и тянут вверх. Опустив голову, юноша видит, как оголяется уже и пупок, и часть торса, а почему перехватывает чужую руку. ― Ты не знаешь, что делаешь, Феликс, ― буквально выдавливает из себя, потому что… Потому что всё ещё остаётся человеком. Остаётся здоровым парнем, у которого есть чувства и желания. У которого имеется выдержка, но та не является бесконечной. Он полностью понимает Феликса, его ситуацию, его мировоззрение и его прошлую жизнь. И если бы потребовалось, Хенджин бы до конца жизни не занимался сексом ни с ним, ни с кем-либо ещё, если бы понимал, что только при таком раскладе их отношения сохранятся на том же уровне, что и сейчас. ― Ты говорил, что когда ты желаешь человека, то хочешь быть к нему ближе, ― Феликс всё ещё держит чужую футболку приподнятой, смотря на оголённую часть тела. ― Я хочу быть ближе, ― поднимает голову и смотрит в карие глаза. ― Хочу быть так же, как тогда на кухне. Когда ты… ― вздыхает. ― У поцелуя только одно значение? ― Что? ― хмурится. ― У поцелуя есть только одно значение? Когда любовь не семейная, а… А другая. Такая, как у меня к тебе? ― Только одно, ― шепчет, уже чувствуя, как сердце обивается о грудную клетку, отдавая болью. Девятый сводит его с ума, просто выбивает землю из-под ног. С каждым словом и действием, с каждым шагом и какими-то новыми эмоциями он всё сильнее сжимает сердце Хенджина. Крепко держит плоть рукой, сжимает до боли, тянет на себя. Наверное, скоро и вырвет. Вытащит из грудины, прижмёт к себе и не отдаст обратно. Будет больно, будет кровь, будет мёртвый человек. А Хенджину будет плевать. Он даже при таком раскладе готов отдать себя человеку. ― Тогда я хочу этого, ― опускает взгляд. ― Хочу поцелуя, хочу быть ближе. И Хенджин отпускает его руку. Сдаётся. Разрешает. Себе или Девятому ― пока ещё не понимает. Чувствует и видит, как низ футболки ведут выше, а почему помогает снять. Затем смотрит, как развязывают шнурки на его шортах, впоследствии спуская те к ногам. Но он всё же просит Девятого раздеться самостоятельно до конца и залезть в ванну. Пока Дракон сидит на корточках в одном нижнем белье и помогает купаться, он видит, как Феликс смотрит на него. Видит, что ждёт. Ждёт не помощи, не вытирания мочалкой, не промывания головы. А Хенджин молчит, просто делая дело и переваривая всё это. Просто делает и старается не обращать внимания на этот уже почти молящий и одновременно недовольный взгляд. И только тогда, когда Феликс вылезает и перематывает бёдра полотенцем, он замечает, что Хенджин отворачивается и почти делает шаг, желая, вероятно, выйти из ванной. ― Ты обманул, ― перехватывает его руку, хмурясь. ― Я просто знаю, что позже ты… ― Что ты знаешь? ― смотрит в тёмный затылок. ― Ты настолько умён, что можешь читать чужие мысли? Позже я ― что? Пожалею? Испугаюсь? Я дома, Дракон, ― сильнее сжимает руку. ― Я больше никогда не буду бояться тебя, каким бы ты ни был. Девятый слышит, как Хенджин вздыхает. А затем видит, как тот резко поворачивается и подходит максимально близко, заставляя прижаться ягодицами к раковине. ― Я боюсь сделать тебе больно, ― шепчет в самые губы. ― Я не всегда контролирую себя, Феликс. Ты вообще не знаешь, на что ты идёшь и о чём просишь меня. ― Значит, приложи усилия. Я не буду говорить, чтобы ты не сдерживался, ― шепчет в ответ. ― Сдержись. Сделай только половину или меньше её, а дальше ― сдержись. И Хван, положив трясущуюся руку на лицо юноши, приближается ещё сильнее. Прикрывает глаза и выдыхает прямо в тёплые и манящие губы напротив. Ощущает, как почти кружится голова, и как сердце уже ноет и колит из-за переживаний и желаний. Целует. Нежно, осторожно, со всей любовью и заботой. Чувствует, что Феликс не понимает, что делать. Ощущает, как юноша кладёт руки на плечи и сжимает. Пятый начинает скользить ладонями по всему телу Хвана, сжимает некоторые участки, прижимается губами сильнее. Сам же Хенджин осторожно открывает рот, перехватывает губы парня, целует нежно, неторопливо; не желает напугать, не хочет отвернуть от себя, позволяет изучить себя, разрешает забрать всего себя. ― У Дракона, оказывается, всё-таки нет брони, ― шепчет в губы, поглаживая по задней части шеи. ― Из-за тебя я схожу с ума, ― хмурится, держа глаза закрытыми, вздыхая. ― Из-за любви ты слаб. И от любви силён, ― нежно гладит по щеке, смотря на складку меж бровей, на закрытые глаза и на трясущиеся губы. Осторожно взяв Девятого за руку, Хенджин движется к выходу, всё ещё думая, мучаясь и переживая. Подведя парня к его комнате, пропускает вперёд и останавливается. До сих пор думает, что совершает ошибку, до сих пор не верит, что делает всё осознанно и не на эмоциях, которые, видимо, поглотили с головой. ― Не сбегай, ― Феликс сжимает чужую руку крепче, смотря снизу вверх. ― Не хочу терять тебя, ― Хенджин опускает взгляд. ― Всё может измениться. ― В твоём мире потерянный только ты. В детстве тебе было так страшно потерять ключи, варежку или кепку, а затем ты вырос и потерял себя. А вот я не сбегу, ― дёргает уголком губ, пусть и чувствует, что ему совсем не до радости и смеха. ― Из дома просто так не сбегают. ― Ты сбежал от моей мамы, ― поднимает неуверенный взгляд. ― Она меня не любила и обижала. ― А я… ― Любишь, ― договаривает, перебивая. ― Я чувствую и знаю. Любишь. И тянет к себе. В объятия, в любовь, домой. Падает на кровать и не отпускает, ощущая вес над собой. Старается дышать, пытается вкусить и понять новые чувства и ощущения. Чувствует головокружение при касаниях, ощущает лёгкую тревогу, когда трогают там, где Дракон ещё не трогал. Оба падают в пропасть, оба понимают, что никуда друг от друга не сбегут, оба понимают, что нашли друг в друге дом и спасение.

***

В три часа ночи он сидел на улице в кресле, курил и писал. В это время не горел ни единый фонарь, и светился только монитор ноутбука, а также из всего живого не спали только его пальцы и слишком активные мысли. Юноша выливал на клавиатуру всё, что было на душе, всё, что могло быть, чего он ждёт, на что надеется. Возможно, стоило остаться с Феликсом, полежать в обнимку ещё хотя бы пару часов, понаслаждаться тем, что Девятый теперь действительно ― его. Вообще, он стал принадлежать Хенджину ещё с момента первой встречи, но оба поняли это только вчера. Стоило побыть с юношей, но почему-то Хван принял решение уйти. Курить захотелось так сильно, что не смог сдержаться. И только тогда, когда он закрывает крышку ноутбука, то замечает, что облака начинают окрашиваться в более светлые оттенки. Повернувшись назад, желая увидеть рассвет, видит любовь: медленно перебирающую ногами, перемотанную в халат Хвана, сонную и уставшую. Рассвет уже не нужен, Хенджин нашёл что-то поинтереснее природного явления. Они, дай Бог, проживут ещё пятьдесят лет, а рассвет продолжит существовать ещё сотни и тысячи лет, так что сейчас важнее смотреть на то, что может покинуть Хенджина, а не на то, что он, возможно, увидит даже в следующей жизни. ― Сильно болит? ― внимательно смотрит на избитое лицо, когда Феликс присаживается рядом. ― Я не нравлюсь им, ― сглатывает, смотря куда-то под стол. ― Пусть ты, возможно, нравишься не всем, но… ― вздыхает, осматривая полу-тёмную округу. ― Это и не обязательно. Чай никогда не извиняется за то, что он не кофе. Он просто притягивает тех, кто его выбирает. Рука Девятого медленно скользит на кресло Хвана, а затем сжимает кисть парня. Была бы возможность, Феликс врос бы в Хенджина прямо тут. Хотел бы уйти в иной мир прямо отсюда: из тёплых кресел, из халата, пахнущего им, из сумеречного утра, из тихого места, где жила только природа ― яблони покачивались от лёгкого ветра, оторванные от деревьев листики опускались на крышку ноутбука, лучи проскальзывали через облака, разрезая те, словно горло. В груди щемило и болело, вздохнуть было не то что неприятно, а просто до ужаса отвратительно. Каждая попытка глубоко вздохнуть ― боль и колкость. Но не говорил. Молчал, потому что не желал нарушать покой этого утра. ― А ты любишь тайны? ― спрашивает тихо, всё ещё не смотря на Дракона. Хенджин кивнул. Возможно, если бы Девятый спросил, любит ли Хенджин мышьяк, он бы тоже кивнул. И непонятно, что вернее: Хван просто был в своих мыслях, был в Феликсе, был в человеке и в новых ощущениях настолько глубоко, что не услышал вопроса; или он согласился бы на что угодно, что предложил бы Девятый, потому что настолько поглощён любовью и чувствами, что уже прекращал трезво мыслить. ― Я уже давно думаю над тем, что дома детей нет. Хенджин включается, словно техника после перезагрузки. Полностью опустив уголки губ, он поворачивает голову вправо и молча смотрит на спокойное существо. ― Не уверен, что Десятый справился со всем, что у нас было, один. Я пытался помогать, хотя бы сидел с малышами, а сейчас… ― сглатывает, прикрывая глаза. Ещё один укол в лёгкие. ― Меня не было там с зимы. А их, возможно, тоже. Вероятно, той же зимой и пропали. ― Ты хочешь съездить и проверить? ― хрипит, чувствуя дрожь в руках. ― Наверное, да, но не сейчас. ― А когда? Когда листья покроются жёлтой пеленой, когда дожди будут настигать с каждым днём всё сильнее. Когда тучи больше не пустят Десятого поиграть, когда трава будет гнилой и мёртвой. Когда Дракон уйдёт на учёбу, а Феликс просто не выйдет на работу. Тогда, когда Девятый не скажет Хенджину о своём отъезде. Вот в тот момент и проверит. ― Позже, ― Феликс вздыхает, прикрывая глаза. ― Поехали завтра в город? Прогуляемся, покушаем, посмотрим на ещё летнюю округу. И они поехали. По счастливой случайности в субботу тридцатого августа в городе проводилась ярмарка в честь окончания лета. Сначала ребята собирались ехать туда на автобусе, ведь мероприятие проходило на другом конце города, однако позже Минхо написал Хвану ровно с таким же предложением, а почему уже через двадцать минут Чанбин и Ли забрали их из дома. На заднем сидении расположились Со с ребёнком, а вот спереди сидели Хенджин с Минхо. И, наверное, только в этот момент Хенджин вспомнил, что у них вообще произошло с Сынмином. Стало невероятно грустно от понимания, что за все эти дни, будучи опьянённым и Девятым, и учёбой, он не вспомнил про своего друга. Да, были не правы оба, что значило: Хван имел точно такое же право на обиду, как и Ким. Сынмин ему не писал и не звонил, но Хенджину всё равно стало слегка совестно. Да, не созванивались и не пытались помириться, но факт того, что Хенджин вообще не вспомнил о своём друге и о такой серьёзной потасовке, сильно ударил по голове. ― Сынмин решил не ехать? ― всё же решает спросить тихо и аккуратно, не поворачиваясь к друзьям. ― Да всем уже на учёбу через два дня, какие ему поездки? ― усмехается Со. ― Он дома готовится и отсыпается, ― Хенджин кивает, поджимая губы. ― Вы с ним так и не поговорили? ― звучит тише слева от Минхо, из-за чего Хван медленно поднимает взгляд, обращая внимание на лобовое стекло. ― После вашей с ним драки он приехал ко мне. Точнее, ехал к Чанбину в гараж, где были все, а я его перехватил. Заставил отвезти меня домой, а потом ― остаться у меня на ночь. ― Он первый начал всю эту хрень, ― говорит так же тихо, слыша, как сзади Чанбин кошмарит Феликса то расспросами о жизни, то рассказами обо всём и ни о чём. ― Никто об этом не знает? ― Он попросил не говорить, ― оба смотрят на дорогу, даже не желая посмотреть в глаза хотя бы на полсекунды. ― Прекращай с этим детским садом, ― вздыхает Минхо и достаёт сигарету из пачки, приоткрывая окно. ― Смотри, чтобы дым в салон не шёл, ― всё же поворачивается к Ли, а затем смотрит назад. ― Отсядь ближе к моему окну, ― кое-как улавливает Девятого и, не дождавшись ответа, отворачивается. ― Почему первым начал он, а извиняться должен я? ― вздыхает. ― Потому что, во-первых, ты мог поговорить с ним, а не сразу лететь с кулаками, а во-вторых, ты сам понимаешь, что он был прав абсолютно во всём. Я никогда в жизни не поверю, что ваши отношения с Девятым не продвинулись хотя бы на маленький шажок. И Хенджину больше нечего ответить. Он просто отворачивается к окну и следит за пролетающими мимо домами и людьми, пока в его голове всплывают картинки, как они с Феликсом целовались или проводили совместную ночь. Слова Минхо ударяют по голове всё сильнее, внося понимание, что Хенджину действительно стоит написать Сынмину, извиниться и предложить поговорить. Но гнетущие мысли отпускают его в тот момент, когда они всё-таки приезжают на ярмарку. Неторопливо выходя из машины, Хенджин видит большую, яркую и форменную арку, через которую проходят люди. А вот за ней ― множество аттракционов, фургончиков с едой, маленькие кафе или ларьки с едой, напитками или играми. Закрыв дверь и обернувшись, замечает, что Со только выходит из машины, Минхо стоит рядом и снова курит, а вот Девятого нет. Подойдя к задней двери и открыв её, Хван видит, как голова и недлинная шея тянутся между передними креслами, высматривая через лобовое стекло всю эту красоту. Усмехнувшись, Хенджин слегка наклоняется. ― Боишься? ― дёргает уголками губ, когда видит резкий поворот головы и слегка напуганные глаза. ― Там хорошо, там не обижают. ― А ты будешь со мной? ― смотрит с надеждой, стараясь не показывать страха. ― Ради этого мы и приехали. Чтобы побыть вместе. Девятый осторожно вкладывает руку в протянутую ладонь, а затем выходит из машины. Хенджин тут же чувствует, как к нему прижимается тело, но, опустив голову, замечает, что ребёнок внимательно смотрит на округу и на людей, не уводя взгляда. ― Минхо, Чанбин, ― говорит негромко, смотря по ту сторону машины, ― мы пойдём первыми, ― увидев кивок каждого, дёргает уголками губ и, посильнее сжав тёплую ладонь, движется в самый эпицентр ярмарки. Девятый попал словно в сказку. Такое скопление людей, яркие вывески, ходячих игрушек, какие-то карусели или множество еды он видел только по телевизору. Считал, что всё это ненастоящее и придуманное. Поэтому и не мог поверить, что теперь он сам находился в точно таком же месте, кабы не лучше. Первым местом, куда повёл его Хенджин ― к ларьку со сладкой ватой. Парень был уверен: Девятый никогда её не ел. Был прав. Феликс смотрел на этот комок облака, хмурился и крутил, рассматривая. Часто поднимал голову к небу, смотрел на настоящие перистые облака, представлял, что если те свернуть в такую же кучку, то будет два неотличимых шарика. ― Это нужно есть, ― шептал Хенджин, улыбаясь, когда вёл парня дальше. Естественно, Хван не посадил бы Девятого на какие-то страшные аттракционы, где люди плачут или кричат от страха, чуть ли не падая в обморок. Он специально искал что-то более спокойное и безопасное. А Девятый следовал за парнем буквально по пятам, крепко держась за руку. Наверное, и хорошо, что держался: его взгляд ни на секунду не был направлен вперёд, глаза постоянно прыгали по красивым людям, по смеющимся детям, по гуляющим медведям и зайцам, внутри которых были настоящие люди. Феликс часто заострял внимание на том, как умелые люди готовят корндоги или другую еду для посетителей, а также как они быстро управляются с напитками, выдавая в руки красивые стаканы с цветной водой. Из всего обилия аттракционов Хенджин счёл самым безопасным цепную карусель на два места. Когда Девятый только подошёл к этой живой машине, то сразу впал в ступор и не мог отвести взгляда: и страшно, и красиво. ― Я буду с тобой, ― слышит нежный шёпот и словно отключается от этого мира, утопая в любовной неге. «Я буду с тобой» ― важные слова. «Всё будет хорошо» ― не самое правильное, не самое верное, не самое успокаивающее, иногда даже лишнее. «Я буду рядом, что бы ни произошло» ― самое ценное, что можно услышать от близкого человека. Можно ненароком отдать ему и душу, и сердце, и даже не важно, кем будет человек ― любовью, другом или семьёй. Кружили, словно птицы. Летели, как облака в беспокойную погоду. В первые несколько кругов Хенджин думал, что Девятый сломает его кисть от столь сильного сжатия, но всё равно улыбался. Смеялся, оголял зубы, смотрел на напуганное, но заинтересованное создание. А у Девятого, честно, чуть ли не выпрыгивало сердце. Лёгкие болели по-прежнему, поэтому сложно было отвлечься, пусть и очень хотел. И почувствовал, как всё вмиг перестало болеть, когда повернул голову влево. Дракон улыбался. Широко, искренне, по-детски. Так же, как улыбались дети Девятого, когда купались в реке или бегали по огородам. Так же, как улыбался Десятый, когда Девятый поскользнулся и упал в грязь. Такую искреннюю улыбку настолько сложно выцепить, что нужно чуть ли не душу продать. Видимо, Феликс продал. Белые ровные зубы, щёлочки вместо лисьих глаз, растрёпанные, но по-прежнему красивые волосы, ямочки на щеках. Пусть внутри Девятого всё успокаивалось, и карусель не казалась настолько страшной, он всё ещё выглядел напуганным с приоткрытым ртом и глазами-пуговицами. И физическое спокойствие настигло только тогда, когда он опустил взгляд, увидел сцепленные руки и понял, что это не он держится за Дракона, а они ― друг за друга. «Вместе», ― поднимает более расслабленный и спокойный взгляд, начиная даже немного улыбаться. Остаётся всего десять кругов перед завершением, и хотя бы в этот момент Девятый расслабляется полностью. Люди пролетают мимо, словно листья в осеннем ветре: кружат, вертятся, скользят мимо глаз. Перед его взором на такой высоте всплывают все аттракционы и яркие-яркие вывески. Солнце падает за горизонт, словно отвязываясь от нитей, держащих его весь день. Десятый падает, Дракон летит, рыжий Кот курит, Безресничный мальчик махает детям, а Девятый задыхается. В груди болит так сильно, что он готов умирать прямо здесь. Но даже виду не подаёт: улыбается, смотрит по сторонам, не отпускает руку. Просто проверяет свободной рукой ингалятор в сумке, чтобы быстро вытащить тот при выходе. Когда сумерки уже настигают, они решают пойти и посмотреть на салюты, что выпускают по завершении ярмарки. Девятого спас ингалятор, но парень понимает, что это ненадолго. Эта вещица заканчивается быстрее предыдущей, и Феликс искренне верит, что она просто сломана или в неё залито что-то иное и также сломанное. ― Идёмте на поляну, ― предлагает Чанбин, когда Хенджин с Феликсом всё же находят его, ― там смотреть на всё будет в разы удобнее! ― Мы вас успели потерять, ― усмехается Хван, осматривая местность и ища Минхо. ― Куда он пропал? ― Пошёл за хот-догами, ― довольно улыбается. ― Вам тоже возьмёт. Как только Минхо возвращается обратно с четырьмя сосисками, завёрнутыми в тесто и политыми всеми видами соусов, то все движутся за Чанбином, словно за путеводителем. Дракон с Котом что-то обсуждают, Безресничный осматривает округу, а Девятый плетётся за остальными и молчит, не имея сил не смотреть на яркие палочки или надувные шары в руках детей, на множество игровых автоматов, около которых было даже больше взрослых, чем детей. Однако в какой-то момент всем приходится остановиться, когда Феликса кто-то случайно толкает плечом, а он отскакивает в сторону. ― Девятый? ― резко оборачивается Хенджин, понимая, что в его ладони больше нет руки ребёнка. Тут же найдя парня рядом, он подбегает и слегка наклоняется, беря за плечи. ― Всё в порядке? Зачем руку отпустил? ― Меня толкнули, ― хмурится, потирая место выше локтя. ― Специально? Тебе больно? ― также хмурится юноша, начиная осматриваться по сторонам. ― Нет-нет, ― успокаивает, смотря на Дракона. ― Ты если боишься сказать, ― подходит Со, пережёвывая хот-дог, ― то не надо. Если что, мы найдём этих ребят и ка-ак… ― Да успокойся ты, ― перебивает Минхо, кладя руку на плечо друга. ― Знаем мы твоё «ка-ак», ― усмехается, посматривая на Хенджина. ― Что вы там знаете? ― тут же хмурится Со, переставая жевать. ― Да забей, ― машет рукой, улыбаясь. ― Точно всё в пор… ― Если ты о случае, когда за вами гнались пьяные мужики, а я спрятался в гараже, то… ― на секунду замолкает, вздыхая. ― Он просто был под рукой, а вы не побежали за мной, понятно? ― Да понятно-понятно, ― Минхо усмехается ещё сильнее. ― Ты нормально? ― смотрит на Феликса. ― Нормально. Только… ― опускает голову и, приподняв носок обуви, демонстрирует всем, что подошва слегка отклеилась. ― Вот скоты, ― бурчит Чанбин, грозно и даже слегка агрессивно пережёвывая еду. ― Не ругайся, ― Минхо пихает его в бок. ― Ничего, починим. Долго ещё идти? ― смотрит на Со. ― Немного осталось. И Чанбин активнее ведёт ребят к месту, даже не оборачиваясь. Минхо плетётся следом, начиная быстрее есть хот-дог, а Хенджин с Феликсом молчат. Девятый даже не ждёт какой-то заботы или волнения от Дракона, потому что… Ну, просто не ждёт. Просто не видит проблемы в том, что произошло, а почему не теплит надежд даже глубоко в душе, что Дракон спросит или сделает что-то ещё. Когда они наконец приходят к месту, Чанбин хватает Минхо за руку и просит ребят подождать, а сам летит куда-то в сторону. Хенджин мало смущается этому странному поступку, а почему сразу поворачивает голову к Феликсу. Встречного взгляда не видит, но понимает, почему: они стоят на склоне, откуда виднеются озеро и тротуар, а между ребятами и тротуаром ― чистый газон. На нём, словно на полянке, сидят десятки или даже сотни людей. Кто-то устраивает себе вечерний пикник, кто-то сидит компанией, кто-то — в одиночестве или по двое. Все смотрят на озеро, общаются, наблюдают за людьми, что стоят около игровых автоматов или ларьков с сувенирами, находящихся на тротуаре. Понятно, что Девятого увлекает это. Даже если Хенджин, видящий это не в первый и не в пятый раз, стопорится, решая посмотреть, то для того, кто видит такое впервые, это кажется чем-то из ряда волшебства. Как только Хван замечает, что откуда-то снизу ему машет Со, то, сильнее сжав руку юноши, спускается вниз. И только по приходе понимает, что ребята бегали за пледом, что выдавали специально для тех, кто желал посидеть здесь и отдохнуть. ― Вы это, ― говорит Чанбин с одышкой, ― посидите ещё, там до салютов время есть, а мы щас, ― и начинает быстро идти обратно в горку. ― Куда вы? ― хмурится Хван и оборачивается. ― Он увидел Чэрён, что, оказывается, тоже сюда приехала, ― вздыхает Ли. ― Ну, а я просто сделаю вид, что мне тоже интересно с девчонками, чтобы не мешать вам, и пойду следом. Отдыхайте, скоро вернёмся. Минхо помигивает Хенджину, тот едва заметно смущённо улыбается, а затем поворачивается к Феликсу. А Девятый всё ещё находится в мире этих волшебных радостей, не отвлекаясь. ― Всё хорошо? ― слегка приобнимает. ― Да, ― вздыхает, не сводя взгляда с тротуара. ― На что смотришь? ― поворачивает голову также прямо, желая высмотреть, что Феликса привлекло сильнее, чем времяпрепровождение с Хенджином. ― Там, как я понял, фокусы, ― дожидается, пока парень найдёт взглядом нужное. ― С дверью, что ли? ― Да. ― Любишь фокусы? ― Хван вскидывает брови. ― Не в этом дело. Там мужчина входит в дверь, а затем пропадает, хотя вокруг нет ни единой стены. Я понимаю, что там, вероятнее всего, какой-то нижний вход, чтобы спрятаться, но суть не в этом, ― слегка хмурится, шмыгая носом. ― А в чём же? ― прижимается виском к виску, продолжая смотреть на фокусника. ― Вспомнил загадку из «Волчонка» и задумался. ― Загадку? ― отнимает голову, поворачивается и смотрит слегка удивлённо. ― Когда дверь ― не дверь? ― а Феликс не спешит посмотреть в глаза в ответ. ― Когда… ― хмурится, вспоминая загадку из сериала. ― Когда она приоткрыта, ― слегка улыбается, предаваясь ностальгии. ― Верно, ― едва заметно кивает. ― После этого я вспомнил загадку Десятого, которую разгадал только что. Он задавал её, ещё будучи живым, а до меня дошёл ответ, когда он уже умер, ― в голосе нет ни капли грусти, жалобы или чего-то подобного. Просто спокойный и слегка задумчивый ребёнок. ― Девятый… ― хмурится Хенджин, облизывая губы. ― Может, он не… ― Когда монстр ― не монстр? ― перебивает, а затем медленно поворачивает голову вправо. Смотрит прямо в глаза, видит, как Дракон начинает думать над ответом, понимает с каждой секундой всё больше, что тот не выдаст правильного. ― Когда ты любишь его. Хенджин замирает, задерживая взгляд на чужих коленях, а Девятый продолжает смотреть на парня. Не намекает на что-то, не пытается в чём-то уличить или заставить считать себя виноватым в чём-то. Просто выдаёт тот ответ, которого Хенджин ждёт меньше всего. Над которым очень и очень сильно задумывается.