Dazed and confused

      Наша с Драко весна тянулась целый год. Самый счастливый год моей жизни. Время нежного любопытства. Время осторожно сплетаться корнями. Время, когда все на свете начинается сначала, когда пробуждается все живое. Именно тогда родилось совершенно поначалу сюрреалистичное, словно даже права на существование не имевшее, «мы».       Все началось с какой-то глупой отговорки для начальства. Драко бросил что-то короткое, вроде: нет, мы с Грейнджер заняты. Элегантный способ сказать, что мы точно не относимся к тому типу простофиль, которые согласятся выполнять неоплачиваемые задачи, не входящие в наши с Министерством магические контракты.       Затем, казалось бы, ни к чему не обязывающее, но на самом деле очень опасное: мы больше не будем обедать лапшой старика Вона. Оно что-то неповоротно изменило в нас и потащило за собой заговорщицкое: мы не пьем то пойло, что подают на министерских приемах и корпоративах. Как грибы после дождя, вдруг появились наши любимые напитки, любимые люди, рестораны и даже наш любимый паб. Мы стало обретать понятные и правильные формы — исключительные мы расположились в противовес всему на свете. Мой мир стал постепенно превращаться в одно сплошное мы.       Мы ни за что не дали бы Уотсфорду звание лучшего служащего года. Уж мы-то понимаем, что он непроходимый идиот.       Всем должно быть известно, что мы — единственные беспристрастные и компетентные сотрудники в этой богадельне. Что, кстати, неудивительно, ведь мы были лучшими на курсе.       Несмотря на школьные успехи, мы определенно не из тех, кто тратит свое драгоценное время на встречи выпускников. Мы же не пойдем, Грейнджер? Или пойдем? Отмена, они собираются в каком-то гадюшном волшебном баре…       И мы точно не будем участвовать в ежегодной рождественской вакханалии, которую устраивает команда Бруствера. Нет, Грейнджер, даже в лотерее не будем… А какие там будут призы?       Мы ели одно и то же на завтрак и ужин. Эффи, эльфийка Драко, каждый вечер оставляла на моей кухне ужин и завтрак на следующее утро под стазисом. И раз в пять дней стирала мои простыни.       Мы стали завсегдатаями паба, располагавшегося на равном удалении от наших квартир. Винни, старый бармен, похожий на лепрекона, прозвал меня Душечкой, а Драко — Блондинчиком. Он постоянно повторял, что Душечка слишком хороша для Блондинчика. Блондинчик лишь кивал и разводил руками.       Винни открыл своей Душечкой портал в ад. Драко начал давать мне клички. Белочка — когда я подсела на ореховые крендельки. Душечка — исключительно для дней паба. Субботы, кстати, тоже стали неприкосновенны — сестры Патил как-то позвали меня на девичник, а он все испортил со своим безапелляционным «по субботам она Душечка». Но вернемся к моим кличкам. Фантазия моего крестителя была неутомима. Беспощадная стерва — за то, что ответила Ли Джордану заклятием щекотки на неуместный комментарий об отсутствии на мне бюстгальтера. Кудряшка, очевидно, не требующее пояснений. Кровавая Мэри — однажды я все-таки переборщила с подшучиваниями над троном Генриха Восьмого и вместо своего стула обнаружила почти точную его копию, с одной одной лишь разницей — уродский золоченый трон был обит зеленым, а не красным бархатом. Драко едва не хрюкал от удовольствия, когда говорил:       — Твой трон, Мария Тюдор.       Поросенок. Границы между нами стали опасно стираться. Я перетаскала к себе кучу книг из его библиотеки. Он считал допустимым заваливаться ко мне как к себе домой. В его оправдание я не могу не отметить, что он никогда не приходил с пустыми руками, всегда приносил пиво и слишком много еды от Шриканта, которой суждено было гнить потом в моем холодильнике до тех самых пор, пока я не соблаговолю избавиться от нее. Драко говорил, что моя квартира — сущий кошмар, кот — настоящее чудовище, а я соблазнительная неряха, но почему-то не уходил. А если мне и удавалось его выпроводить, он быстро находил абсурдные поводы вернуться. Возвращаясь, он приносил Живоглоту зачарованных вязаных мышей, а мне конфеты или неприлично дорогое шампанское.       Драко опустошал мой холодильник, критиковал мою манеру курить на кухне и моих любовников. Сам же в это время трахал исключительно моделей не старше двадцати одного года.       — Мерзость и извращение, — говорила я.       — Беру от жизни все, кудряшка, — отвечал он.       Затем со смаком рассказывал, как они ходят по его квартире в черном белье, и слишком очевидно наблюдал за моей реакцией. Я очень хотела бы никак не реагировать, но все же вскоре избавилась от всех своих черных комплектов, но ему об этом знать было необязательно. Я спросила его тогда, неужели ему совсем не жаль? Он весь напрягся, в глазах мелькнул совершенно дикий блеск, а затем нетерпеливо вопросительно кивнул. Я пожала плечами, очень уж пыталась держаться равнодушно.       — Любви?       — Любовь — это для бедных, Гермиона, — ответил он и якобы беспечно рассмеялся.       Мы оба никак не прокомментировали то, что он впервые назвал меня по имени. Но заклинание уже было произнесено. Беспалочковая магия. Мы стали еще ближе. Мы стали заговорщиками.       Он завел себе мобильник. Даже Гарри наотрез отказался пользоваться телефоном, а он с азартом играл в змейку и отправлял мне слишком много смс.       Возьми мне бейгл по дороге:-)       Или лучше фиш энд чипс!!       Пердун Эшворд с утра лютует, отдай ему мой отчет. >;(       Что твои волосы делают в моей чашке с кофе?(((((((((((((((((((((((((       Уходя с работы домой, мы расставались всего на пару часов, и вот он уже снова звонил. Потому что мне скучно, Грейнджер.       Весна — время робкой надежды, время приключений. В мире, состоящем из нас двоих, мне никогда не было скучно. Страшно, муторно, голодно, но не скучно. Любая влюбленная дурочка подтвердит: все можно перенести, когда знаешь, что он хочет только одного — бесконечного теплого мы.       Я поняла, что наша весна подходит к концу, когда почувствовала, что мне жжет стопы. Я оглянулась вокруг и увидела, что наше мы опасно накалилось. Страшно и грустно было провожать нашу с Драко весну. Но сердце уже заставило меня раскрыть свои объятия и жадно ждать лета.