Dazed and confused

      Наше лето чуть не свело меня с ума. Весь тот бесконечный год держался жар небывалой силы. Я чудом не сгорела дотла.       Я была счастлива. Я была голодна. Знаете, как это бывает, когда просыпаешься на два часа раньше обычного, вливаешь в себя поллитра кофе, тщательно моешься, бреешься, чтобы чувствовать себя максимально уверенно. Целый час укладываешь волосы. Делаешь идеальный макияж без макияжа. Ищешь самое сексуальное бельишко, натягиваешь чулки, но одеваешься нарочито просто. Только белая мужская рубашка из египетского хлопка и лаконична юбка, возможно, самую малость, но все же чересчур узкая. Затем специально немного опаздываешь, а когда он сверлит тебя глазами особенно пристально и говорит, что ты сегодня хорошо выглядишь, ты картинно удивляешься и отвечаешь, что проспала. Делаешь вид, будто собиралась впопыхах. Будто такая красивая ты сама по себе. Хорошо выглядишь, Грейнджер. До сих пор не могу ни забыть эти слова, ни простить их — это был комплимент или оскорбление?       Я перестала выбирать наряды, которые понравились бы ему — я начала выбирать их вместе с ним. Я оказалась права — ему очень нравились тонкие блузки и узкие юбки. Он выглядел хищно и жадно, глядя на краешек моей шелковой комбинации пудрового цвета или видя бюстгальтер из светлого кружева — все, что ему почти случайно удавалось разглядеть во время наших вылазок на шопинг.       Я отлично умею самостоятельно застегивать молнию на платье, но каждый раз просила его помочь. Одну ладонь он неизменно клал мне на талию, очень осторожно. Я переставала дышать. Не знаю почему, но я превращалась в камень. Он помогал мне с молнией, задерживался еще на пару мгновений, едва поглаживая мою талию и глядя мне в глаза через зеркало, а затем делал шаг назад. За этот его проклятый шаг назад я каждый раз больно била его словом. Говорила, что меня привлекает другой тип мужчин. Что мне кажется, что мы с ним не подходим друг другу по темпераменту. Я не знаю, какого дракона хотела разбудить. Этот дракон так и остался спать.       Я начала смотреть на свое отражение, оценивать свою работу, да и в целом всю свою личность исключительно его глазами. Тогда впервые на задворках собственного сознания я поймала мысль, что потеряла контроль. Он не приближался и словно рассматривал меня со стороны. Я стала чувствовать себя рядом с ним скованно и зажато. Вспоминать об этом неприятно, но, сидя рядом с ним, я стала постоянно думать что-то вроде: «А красивую ли я приняла позу?». Если рядом с мальчишкой, даже самым красивым на свете, ты чувствуешь себя так, то дело либо в мальчишке, либо в тебе. Либо вы оба больны. Неудивительно, что следом меня догнала ярость. Сначала ведьма плачет, а затем становится злой. И очень мстительной.       Я дразнила его. Пропускала субботние посиделки в пабе ради свиданий с симпатичным ликвидатором заклятий. Затем ради аврора из МАКУСА, который приехал в Лондон на год по обмену. Я стала надевать мини-юбки и тесные платья. Словно не для него. Он не скрывал своей ревности. Я была рада получить хоть что-то. Видя, как он страдает, я горела от нежности.       Он томил меня слишком долго. Передержал. Тогда я окончательно уверилась, что он не хочет меня, и почему-то стала опять бояться его прикосновений.       Как-то мы встретились в Harrods, чтобы выбрать мне платье для рождественского приема в Министерстве. В тот день он был как всегда красивый, но какой-то особенно злой.       — Боже, Драко, просто посмотри. Я в жизни не видела ничего красивее.       Я вышла покрутиться перед ним, но вместо этого сама залюбовалась его плечами, руками, ногами. В синих джинсах и белой футболке он, совсем как с рекламы Calvin Klein, вальяжно развалился на мягком диване, пил шампанское и неестественно весело улыбался.       Я снова обернулась к зеркалу. Вот чем стоило любоваться, а не чертовым Малфоем, который, кажется, совсем ничего от меня не хочет. Только бродит по пятам, как брошенный щенок. Мне показалось, что в этом платье я могу абсолютно все. Жесткий корсет, переходящий в предельное мини, но это лишь нижний слой, сверху и аппликация из кожи, и невесомый шифон, весь расшитый сияющими красными и темно-голубыми цветами. По силуэту оно чем-то напоминало переработанный временем наряд в стиле Лиззи Беннет. Мой Дарси подкрался незаметно как мышь.       — Платье? Ты ни черта не смыслишь в красоте, Грейнджер. Вот что по-настоящему прекрасно.       Я почувствовала, что между лопаток меня что-то коснулось, нежно и очень ласково. Он наколдовал кровавый пион, коснулся меня им еще раз, и тогда я взбрыкнула. Возможно, я даже прошептала что-то типа «не надо». Не знаю почему, может, опять одеревенела. Или снова дразнила его в надежде, что он прикоснется ко мне уже по-настоящему.       — Вот она, настоящая красота.       Он произнес это, задумчиво разглядывая цветок. Засранец. Он всегда говорил двусмысленно, он все делал двусмысленно. Даже прикоснулся ко мне не сам, лишь через этот чертов цветок. Чтобы все можно было истолковать иначе. Чтобы при малейшем препятствии шмыгнуть в кусты. Трус или мерзавец? Какое из двух зол горше? Вы разбираетесь в сортах дерьма? Я — нет.       Конечно, на том проклятом приеме все не могло не пойти по пизде. Заиграла глупая магловская песня — вокалист противным голосом блеял кому-то, что она очень красивая — все вокруг, как бараны, начали сливаться в парочки, и я с ужасом поняла, что он уже направляется ко мне. Зачем-то улыбнулась Маклаггену, и тот сразу утащил меня к бару. Малфою ничего не оставалось, как на половине пути пригласить танцевать Падму. Джинни, наблюдавшая за этим театром ультранасилия, мрачно сказала, что я сама рою себе яму.       Джинни Уизли — чертов огненноволосый оракул. Падма потом на протяжении полугода изводила меня вопросами, не упоминал ли ее Драко. Драко совсем ее не вспоминал, зато долго еще был особенно вредным и язвительным. Мало того, что заявился на следующее утро ни свет ни заря, как ревизор, но и сказал, что у меня целлюлит, когда я наклонилась поднять палочку. Неделю я терпела непрекращающиеся потоки яда и ворчание, в конце каждой встречи мы прощались навсегда. Потом еще он на неделю куда-то пропал, сказался больным и не появлялся на работе. А когда вернулся, все же не выдержал:       — У тебя что-то было с Маклаггеном?       Он очень пытался выглядеть невозмутимо, но, увы, безуспешно. Вытянулся как струна. Впился в меня глазами, словно на каждый у него было по десять пар крошечных цепких лапок. Я захохотала.       — Конечно, нет. Он же идиот.       — Даже в Хогвартсе?       — Мерлин, нет!       Этого было недостаточно. Помню, как я тогда испугалась. Как горько сокрушалась, что струсила и не шагнула ему навстречу — он закружил бы меня в танце, и, возможно, сейчас все было бы по-другому. Я заламывала руки, закатывала глаза. Я возмущенно тараторила:       — Драко Малфой, это оскорбительно! Речь о Маклаггене? С чего ты вообще взял? Это ужасно оскорбительно — слышать от тебя подобные вопросы. Если ты из-за вчерашнего…       Эта моя атака на высоких частотах удивительным образом подействовала, Драко наконец расслабился. Насекомые у него в глазах успокоились, уползли обратно на изнанку, и он снова смотрел на меня своими открытыми чистыми глазами.       — Кудряшка, а ты знаешь, что на моей парте в кабинете зельеварения несмываемыми чернилами было написано «Маклагген ебет козлов»?       Он выглядел настолько самодовольным, было очевидно, что спрашивать в принципе уже и не обязательно, но я все же хихикнула и спросила:       — И кто же сделал эту надпись?…       — Я, — произнес он, хитро и гордо улыбаясь. — Когда он всем пиздел, что ты пустила его в свои трусики.       — Вот ублюдок! Но я рада, что ты уже тогда был без ума от меня.       Драко кивнул, немного некрасиво оскалился и тихо засмеялся. Счастье в тот момент было таким большим, что едва меня не задушило. Но мне почему-то было его мало.       В конце концов этот затянувшийся восторг от предвкушения любви стал совсем меня тяготить — восхитительный, но невыносимый. Драко играл со мной, как Живоглот с вязаной мышкой, впивался острыми когтями, подбрасывал вверх, где я парила в сладком восторге, откуда неизменно больно падала. Я стала нервной и невнимательной. Кажется, тогда я была не очень приятным человеком.       Это было смурное время, и, честно говоря, я помню его туманно. Мы часто ссорились. Я злилась, я чертовски сильно на него злилась. Я дразнила его все отчаяннее, пока с грустью не поняла, что наше обжигающе жаркое лето подошло к концу. Я смертельно устала, хотелось подмести за собой угольки и свалить куда-нибудь подальше, найти безопасную нору, где можно будет смазать бадьяном ожоги на сердце.