Летний перерыв. Часть 2
8 сентября 2025 г., 05:38
***
Ландо вернулся к столу, и комната снова наполнилась разговорами и смехом — как будто балконная пауза вовсе не происходила. За большим круглым столом в мягком свете лампы стояли тарелки с закусками, хлеб, оливки, бутылки с вином; аромат вина смешивался с запахом дыма из сигаретной пепельницы. Все казалось теплым и привычным, но у Ландо на душе лежал груз, который он старался скрыть за улыбкой. Рядом устроился Карлос — чуть ближе, чем обычно. Локти уткнулись в стол, на лице играла та беззаботная улыбка, которая обычно растапливала напряжение; это не выглядело странным. Он рассказывал историю, ярко жестикулировал, а Ландо то и дело хохотал, наклоняясь к другу и вставляя свои реплики. Между ними было много лёгких прикосновений — касание руки при движении, когда Карлос рассказывал шутку; язык тела говорил о том, что им удобно друг с другом. Благодаря этому Ландо немного расслабился, начал больше пить и шире улыбаться, отпуская беспокойство после балконного разговора. Оскар сидел напротив с Лили. Она поддерживала разговор, рассказывала смешные случаи из учёбы, и атмосфера была почти домашней. Но Оскар часто отвлекался: его взгляд возвращался к Ландо снова и снова. Сначала он списывал это на привычку — Ландо всегда привлекал внимание. Потом — на то, что Ландо выглядел напряженным; может, он просто хотел проверить, всё ли в порядке. Эти рационализации успокаивали голову, но не тело: в груди у Оскара то и дело появлялось неприятное жжение, которое он не мог описать словами. Лили вмешалась в разговор в самый неподходящий момент, когда Оскар был близок к правде; теперь недосказанность давила сильнее. Оскар надеялся, что, если бы Лили пришла чуть позже, Ландо смог открыться ему, но тот вел себя удивительно непринуждённо, словно решил, что разговор исчерпан и между ними всё в порядке — значит, можно вести себя как обычно. Оскара не покидало ощущение, что это притворство: непринуждённость скрывала боль и переживания. Ночь текла, истории менялись, и Оскар рассказывал одну из них, пытаясь отвлечься, — но глаза его всё равно снова и снова возвращались к Ландо. Он не знал, зачем это делает, и ещё меньше понимал, как назвать то, что кроется за каждым взглядом. Лили почувствовала напряжение, мягко коснулась его руки и тихо сказала: «Отдохни, Оскар». Он кивнул, но не отступил. Привычка смотреть оставалась — как маленькая искра, которая, пока её не замечают, может вырасти в пламя; каждый новый взгляд только сильнее разжигал его. Он посмотрел снова, когда Карлос тянулся за бутылкой вина: колено Карлоса случайно коснулось Ландо, и тот невольно улыбнулся, отвечая тем же теплом. Оскару показалось, что это длилось дольше, чем нужно; ладонь у него самопроизвольно сжала бокал, и звук стекла отдался в ушах громче остальных голосов. Жест не остался незамеченным. Лили наклонилась ближе и, не скрывая любопытства, спросила: «Ты всё время на него смотришь — что случилось?» Оскар отмахнулся и улыбнулся слишком широко: «Тебе показалось». Сам он до конца не понимал, почему этот ответ вызывал у него раздражение. Ему хотелось сказать, что ничего не произошло, что он просто устал, но не хватало слов, чтобы объяснить, почему жжение в груди не проходило. Он вновь поднимает взгляд и ловит очередной жест: плечо Карлоса смещается ближе, смех Ландо становится звонче, а голос Карлоса звучит наигранно возбуждённо, когда Ландо смущённо реагирует на очередную реплику друга. Оскар понимает, что это всего лишь баловство, но ум подсовывает образы в самое неподходящее время — двусмысленные разговоры бывших напарников, фанкамы с гонок прошлых лет, бесчисленные фанатские эдиты в соцсетях; от всего этого жжение в груди лишь усиливается. Он проглатывает горечь и делает ещё один глоток вина, пытаясь заглушить стук сердца. За последнюю неделю Оскар просмотрел слишком много материалов о Ландо, и это становилось проблемой.***
Каждое утро Оскар просыпался с привкусом горечи во рту — не просто обида, а нечто более вязкое. Весь первый день после ссоры он ходил по квартире словно во сне: чашка кофе остывала в руке, телевизор работал на фоне, но ничего не цепляло — ни тренировки, ни общение с Лили. Вместо этого в голове крутился один вопрос: почему Ландо умолчал? Поначалу он пытался объяснить себе всё рационально: возможно, это было неумышленно, может, у Ландо были свои причины, может, он боялся реакции. Но рациональные объяснения расползались, едва он пытался их ухватить. Вместо ясности приходили картины: резкие фразы из переписки, паузы между ответами, смайлики, которые теперь казались натянутой маской. Ощущение предательства не было громким: оно тянуло и липло, чем больше он пытался оттолкнуть горечь, тем глубже она проникала. К раздражению добавлялось унижение: казалось, он стал каким‑то мелким, незначительным человеком, будто для Ландо он был никем. Оскар всё чаще скроллил ленту в поисках ответов, но там их не было — только новые вопросы. В течение недели он прокручивал в голове разговоры и пересматривал всё, что находил о Ландо: интервью, старые клипы, фан‑материалы. Отпустить ситуацию не получалось; мысли снова и снова возвращались к тому, почему Ландо вел себя с ним иначе. Он заметил, что всё чаще просматривает одни и те же видео. Ничего грандиозного: фанкамы, где Ландо на вечеринке в очередной раз напивался, обнимался с мужчинами, задерживал на них взгляд дольше обычного или говорил двусмысленные вещи. Сначала Оскар не придавал этому значения — он знал напарника, знал, что Ландо бывает раскрепощён с теми, кому доверяет. Но с каждым просмотром в голове появлялись сомнения. Даже для Ландо таких эпизодов было слишком много. Со временем в ленте стали попадаться монтажи, в которых он выглядел особенно привлекательным и сексуальным. После первого ролика Оскар резко заблокировал экран телефона, глубоко вздохнул и пытался осмыслить увиденное. Но интерес пересилил здравый смысл. С замиранием сердца он вновь открыл видео, подумав, что одно мельком не навредит, — и это переросло в навязчивое наблюдение. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд чаще, чем нужно, и понимал: это уже ненормально, это не могло вызывать в нем столько инородных эмоций. Лили часто обращала внимание на состояние Оскара. Она старалась поддерживать его и дарить спокойствие без слов. За это Оскар был ей благодарен — девушка не лезла с бессмысленными расспросами, он вряд ли сумел бы объяснить себе самому, что с ним происходит. Он не понимал, почему все чаще стал обращать внимание на Ландо, стал больше думать о нем. Оскар засыпал и просыпался с мыслями о напарнике, снова и снова прокручивал их разговор после Хунгароринга — эти воспоминания разъедали его изнутри. Он списывал всё на тоску. Ландо был для него первым и единственным напарником в команде, и оттого пустота делала особенно больно. Ему стоило просто написать и забыть об этой глупой ссоре. Несколько раз он начинал печатать: «Хэй, как дела?», «Поговорим?», «Я скучал…», — но удалял сообщения, не отправив. Оскара мучила навязчивость и страх показаться смешным, если Ландо узнает, как много он переживал из‑за одной ссоры. — Александра написала мне, — Лили вывела его из мыслей о Ландо, обращая внимание на себя, — Зовут в Монако. Поедем? Новость стала самым приятным моментом за неделю. Оскар с трепетом попросил Лили отписать подруге, что они прилетят ближайшим рейсом из Лондона. Эта вечеринка могла стать возможностью наконец поговорить с Ландо.***
Чтобы разрядить момент, Карлос предлагает тост и поднимает бокал: «За то, чтобы у нас всегда было, о чем рассказывать через десять лет!». Смех, звон бокалов, чей‑то анекдот — и на поверхности снова легко. Но под этой лёгкостью Оскар по‑прежнему наблюдает за Ландо, теперь уже открыто, почти не отводя взгляда. Он не в состоянии описать это чувство. Карлос начинает откровенно раздражать: так и хочется одернуть его, чтобы руки больше не прикасались к Ландо. Одержимость вспыхнула с новой силой, стоило Оскару увидеть напарника вживую, а не на экране телефона. Ему хочется, чтобы Ландо смотрел только на него, чтобы Оскар был единственным другом, к которому могли возникать такие чувства. Они снова встречаются взглядами. Это становится невыносимо терпеть. В эти моменты Ландо как будто замедляется: улыбка застывает, в его глазах мелькает тревога, с горла сорвался бы тихий вопрос, но он лишь отводит взгляд, сжимая бокал. Между ними висит несказанное; напряжение — тонкое, почти невесомое — скользит по столу. Карлос чувствует это и начинает шутить громче, пытаясь заполнить паузу; Ландо смеётся, и это ещё больше раздражает Оскара. Кажется, Карлос делает всё, чтобы перетянуть на себя внимание Ландо, а тот хватается за это как за спасательный круг. — Итак, очередная бутылка допита, — говорит Сайнс; голос его становится заговорщически таинственным, — Предлагаю раскрутить её и сделать наш вечер более пикантным. Все одобрительно кивают, и при всеобщем согласии Карлос освобождает центр стола, кладя бутылку ребром на стол. Он оглядывает присутствующих и с хитрой ухмылкой продолжает: — Надеюсь, все знают правила и мы не станем тратить на это время? — Карлос задерживает взгляд на бывшем напарнике, привлекая к себе его внимание, — Ландо, будешь ли ты удостоен чести раскрутить первым? Ландо смеётся, едва не падая, пьяно встаёт и кладёт ладонь на бутылку, чтобы через секунду привести её в движение. Оскар замирает; кажется, он перестаёт дышать, наблюдая, как бутылка с каждой секундой замедляет вращение. «Кому ты попадёшься, приятель?» — думает он. Ещё миг — и горлышко бутылки медленно указывает на Карлоса. Гостиная наполняется восторженными криками; кто‑то присвистывает в предвкушении неожиданных поворотов вечера, но Оскар чувствует только опустошение. Где‑то в глубине души он надеялся, что бутылка повернёт к нему, и от этого осознания рассудок уходит. Разум затуманен, вино бьёт в голову, и он ничего с этим не может поделать. — "Seven minutes in heaven", Ландо? — хитро говорит Карлос, поднимая брови, — Шарль, будь любезен, предоставь нам лучший шкаф в своём доме. Оскар усмехается и закатывает глаза; ему становится мерзко от слов Карлоса. Всё происходит слишком быстро: он резко вскакивает и хватает бутылку, поворачивая её в свою сторону. Ландо поднимает на него глаза — они встречаются: в одном — немой вопрос, в другом — стойкая уверенность в своих действиях. — Шарль? — непринуждённо спрашивает Оскар. Он гордится собой: сумел вложить в голос столько уверенности, что никто не заметил его волнения, — Показывай, куда идти. «Плевать» — думает Оскар, когда хватает Ландо за запястье и следует за монегаском под еще более бурные овации, — «Мне плевать, что они подумают»***
— Зачем ты это сделал? — спросил запыхавшийся Ландо. Он смотрел на Оскара затуманенным взглядом, голова кружилась от большого количества алкоголя в крови, но в глазах мелькал испуг. Они стояли в темноте небольшого купейного шкафа, почти впритык друг к другу. Воздух был тёплым и вязким, пахло перегретым пластиком и одеколоном. За дверями ударяли волны ликующих голосов и тонкий гул музыки — звуки казались приглушёнными, как сквозь толстое стекло. Кто‑то стучал по дереву, ритмично и невпопад, но они не обращали на это внимания. Оскар молчал, не зная, что ответить. Он сам не понимал, как так получилось, что потащил Ландо за собой. В какой‑то момент ему стало тесно в груди, будто кто‑то положил ему на грудь тяжёлый мешок; дыхание участилось, в горле пересохло, появились металлические нотки во вкусе. Он почувствовал шум крови в ушах, каждое биение сердца отдавалось треском в висках. Когда Ландо приблизился, скользнув плечом о его рубашку, ткань шуршала, и от прикосновения по коже пошли мелкие мурашки — не приятные, а щекочущие, тревожные. — Оскар? — Ландо снова окликнул его и попытался заглянуть ему в глаза. Его голос звучал хрипло, будто он говорил через силу. На этот раз Оскар отвернулся; глаза Ландо казались влажными и слишком открытыми. — Не знаю, — коротко ответил он и перевёл дыхание. Воздуха по‑настоящему не хватало: казалось, что полки и стены сжались вокруг. Дыхание Ландо было рядом — тёплое, пахнущее вином и одеколоном — и это усиливало чувство тесноты. Вместе с тем близость приносила странное облегчение: как будто присутствие другого тела снимало часть напряжения, давало опору. Он чувствовал мягкость локтя Ландо, давление ладони в районе спины — простое физическое соприкосновение, но от него пошло тепло, которое растекалось по рёбрам. Но именно этого ли Оскар ждал? Он не был уверен. Внутри него боролись разные чувства: раздражение, злость, страх — страх того, что Ландо перестал обращать на него внимание, будто между ними произошло что‑то, что могло разрушить то, к чему Оскар так стремился. В животе появилась вязкая тяжесть, в горле — узел, и от этого он непроизвольно сглотнул. Что это за ощущение? Оскар испытывал его в те моменты, когда инженер говорил, что до клетчатого флага осталось всего несколько кругов, а он гнал на максимум, не жалея шин, лишь бы догнать Ландо. Тогда воздух в кабине становился сухим и острым, как бумага; руки были липкими от жаркой рукоятки руля, и сердце билось в такт мотора. В таких мгновениях мир сжимался до звука турбины и горячего ветра в лицевой маске — и единственным мерилом был болид впереди, что он так желал увидеть. Дух соперничества? «Ландо, до конца осталось три круга, держи темп, ты молодец» — слышал Оскар в радиопереговорах, когда в очередной раз пересматривал запись прямой трансляции. «Я хочу, чтобы ты увидел меня в зеркалах» — думал он, сокращая разрыв до долей секунды и поднимая заднее антикрыло. «Обрати на меня внимание». Каждый манёвр сопровождался напряжением мышц, лёгкой дрожью в пальцах и сладковатым адреналиновым привкусом в горле. Это чувство было похоже на одержимость. Оскар хотел, чтобы Ландо знал. Но когда Оскар ехал позади, он не мог догнать Ландо — тот становился неуловимой птицей, что невозможно поймать, как бы Оскар ни пытался. В такие минуты в груди росла жара, шея покрывалась холодным потом, а мир вокруг терял контуры, оставляя только цель — быть замеченным. Так было всегда — неважно, на трассе ли или в отношениях с людьми: он хотел завладеть всем вниманием Ландо. И в крошечном, душном купейном шкафу это желание ощущалось почти физически: давило, пульсировало, отдавало тяжестью в висках и покалыванием в кончиках пальцев. — Ты...? — начал Ландо, в голосе дерзкие искорки; он тихо рассмеялся, будто прочитал на лице Оскара все его тревоги, — Ты ревновал? — Нет! — Оскар поспешил оправдаться и поднял на него взгляд. Встреча их глаз отняла дыхание: стоит Ландо подойти ближе, и дыхание Оскара срывается, — Просто... я не хотел, чтобы ты был с ним. Тебе не кажется, что это всё уже через чур? Ландо снизил расстояние ещё на пару сантиметров; воздух между ними стал густым, как сахарный сироп, и отступать было некуда. Оскар ощутил, как холодок по шее превратился в тёплую лихорадку, ладонь непроизвольно сжалась в кулак. Он понимал: теперь ему придётся отвечать, и это знание вызывало одновременно страх и странное возбуждение. — Что? — усмехнулся Ландо, тщательно выговаривая каждое слово, — Что именно, Оскар, через чур? — То, как ты ведёшь себя! — Оскар выкрикнул шёпотом, почти беззвучно, и оттолкнул Ландо, чтобы вдохнуть хотя бы глоток свежего воздуха. Казалось, что та самая близость забирала у него последнее рациональное дыхание: Ландо крадёт контроль простым прикосновением плеча, давя на грудь, и Оскар теряет опору. Ландо был близко. Его взгляд скользил по лицу Оскара так, словно читал его по буквам — и в этом чтении было что‑то властное, дерзкое, чертовски привлекательное. Одна версия Ландо, та, что мешала Оскару спать ночами, сейчас стояла перед ним: уверенная, наглая и невероятно сексуальная. В груди у Оскара то и дело ломало сердце от сочетания раздражения и… желания? «Не смотри на меня так» — думал он, проследив за траекторией его взгляда, — «Иначе я не смогу…» Не смогу — что? Слов не находилось. Грудь сжималась, в горле появлялся металлический вкус, пальцы дрожали. Это было пугающее, но приятное напряжение: как будто натянутая струна готова была лопнуть, и от этого она звучала чище. — Я веду себя, как обычно, — Ландо приподнял уголок губ, его голос — провокация в чистом виде, — Почему вдруг это стало беспокоить тебя? Ландо откинулся на стенку шкафа, рубашка чуть распахнулась, открывая тёмно‑загорелую кожу. Ткань шуршала, пахло потом и одеколоном; запах этот пронзал Оскара сильнее любых слов. Он сжал зубы, чтоб не бросить взгляд туда, где хотел утонуть. — Впрочем, ты сам меня сюда затащил, значит, знал, чем это закончится, — медленно продолжил Ландо, улыбка стала уже откровенно дерзкой. Он закрыл глаза и, нарочно или нет, издал притворный стон — достаточно громкий, чтобы привлечь внимание тех, кто стоял по ту сторону дверцы. Голоса там стали громче, участились постукивания, словно публика в ожидании представления. — О, да, Оскар! — раздался надрывный выкрик Ландо, — Прошу тебя, не останавливайся! Публика реагировала, и это внимание поднимало в Оскаре волны раздражения: он встал ближе, схватил Ландо за подбородок и резко прикрыл его рот ладонью. Они оказались так близко, что вдвоём могли дышать одним воздухом. — Ты совсем идиот? — прошипел он, прижимая напарника к стене, и взгляд его горел, — Что они подумают? Ландо с лёгким смехом убрал руку Оскара, в его глазах плясали дьявольские огоньки — миссия по выведению напарника из себя явно удалась. Он наслаждался этим, как первым местом на подиуме. — Зачем ты играешь в эти игры? — спросил Оскар, голос дрожал от сдерживаемого трепета. — А ты? — парировал Ландо, улыбка мягко скользнула по губам, — Мы могли бы жить спокойно, если бы ты не начал эти бессмысленные расспросы. Но тебе было необходимо спросить, правда? Почему ты нарушаешь правила? — Так расскажи, — Оскар сделал шаг навстречу, — И на этом мы покончим. Фраза сработала: веселье Ландо исчезло в одно мгновение. Его лицо стало серьёзным; в глазах мелькнула та печаль, которую понимал только Оскар. Тишина опала, и между ними повисло что‑то хрупкое и важное, как стакан, поставленный на краешек стола. Они стояли в молчании, каждый пленённый своими мыслями. Таймер отсчитывал секунды — звук был ровный и неумолимый, как сердце часовщика — и казалось, что до нуля осталось слишком мало времени, чтобы сказать главное. В груди у Ландо тоже тикал свой счётчик: он ощущал каждый удар как приближающийся шаг. Когда он, наконец, решился, это было не поступок, а импульс: Ландо наклонился ближе, так близко, что теплая струйка его дыхания коснулась губ Оскара; расстояние между ними сократилось до пары сантиметров. Мир сузился до этого момента: где-то далеко звучал отсчет, пальцы Оскара непроизвольно сжались на рубашке Ландо, а в ушах стоял только собственный пульс. Лёгкое прикосновение его дыхания, еле заметный аромат кожи, скользнувший по носу — всё это усиливало ощущение, что граница вот‑вот будет пересечена. И в этот момент из коридора раздался сигнал окончания времени — сухой, отрезвляющий звук, как ладонью по стеклу. Он прозвучал слишком громко, словно выстрел в тишине. Ландо замер, губы его на долю секунды дрогнули; то, что было почти прикосновением, внезапно оказалось прервано. Оскар отпрянул первым. Воздух вырвался из лёгких, как будто кто‑то резко отнял у него дыхание; он глубоко втянул грудь, пытаясь унять дрожь по всему телу и понять, что именно только что произошло — или что могло бы произойти, если бы секунды сложились иначе. Его пальцы нашли край рубашки Ландо, но не сжали — они затерялись в ткани, будто удерживаясь от последнего, отчаянного жеста. Внутри горела смесь стыда и жгучего желания, горячая и горькая одновременно. — Что, если то, что я тебе расскажу, тебе не понравится? — произнёс Ландо тихо, голос сорвался на нотке печали; в словах слышался и страх отказа, и какая‑то усталость. Он отступил, будто признавая поражение, но в его движении что‑то треснуло: взгляд стал отстранённым, будто он заглядывал в собственную рану. Ответ не последовал. Ландо усмехнулся — улыбка была горькой и быстрой, как вздох — и без единого взгляда оттолкнул дверцу шкафа. Коридор сразу заполнился привычным шумом шагов и голосов; запах Ландо ещё долго висел в воздухе, будто подсказка к тому, что осталось невысказанным.
