Дом у озера

Он всё-таки упал, на бок, содрогаясь всем телом в приступе рыдающих вздохов и надсадных хрипов, мотая головой, отчаянно отказываясь верить. Отказываясь признавать. Беспомощно молотя кулаком по пыльному полу в нелепой попытке проснуться. Но он всё не просыпался; после бесконечной череды дней, проведённых в вязком мареве забытья, Соуп — отвратительно отчётливо — ощущал себя бодрствующим. И очень, очень жалким. Кто-то обнял его со спины, Соуп зажмурился, умоляя себя очнуться, но объятие не исчезло; руки, притянувшие его к холодному телу, были реальны. Саймон — был. Человеком, который вскружил ему голову; тварью, которая преследовала его во снах; каждой маленькой полуправдой, из которой складывался огромный снежный ком лжи. Его Саймон — ледяные руки, твёрдый подбородок, врезавшийся в плечо. Так много доверия; так много разочарования. — Ты… — попытался Соуп и замолчал, обломав зубы о продолжение фразы. — Всё это время ты… Его висок выстудило отсутствие дыхания, Саймон прижал его к себе, вынуждая скорчиться, подтянуть колени к груди. Погладил по голове. Ответил — печально и безапелляционно, не оставив его надеждам ни шанса: — Мне жаль. — И я… — Соуп захлебнулся. На этот раз Саймон молчал целую вечность, прежде чем прошелестеть: — Да. И ты. А ты ничего не сказал мне. Продолжал лгать. Продолжал позволять обманываться. Зачем ты так, Сай? — Сколько? — отрывисто осведомился Соуп вслух. Саймон тяжело вздохнул. — Уже очень давно, Джонни, — отозвался он таким тоном, будто это ранило и лишало почвы под ногами и его самого. — Время течёт иначе… здесь. Ты долго сопротивлялся трансформации. Как будто этому можно было воспротивиться. Соуп с силой вцепился в собственное плечо — и не почувствовал боли. Попытался сделать вдох — и не смог. — Почему? — спросил он, когда вновь обрёл дар речи, когда заткнувшееся навсегда сердце перестало выделывать фантомные кульбиты в его груди. — Почему, блядь, я, Саймон? Что такого я сделал этому ёбаному миру? Дому? Озеру? Тебе? Какого хера вы выбрали меня? Райли обнимал его, глядя на живописную композицию из тел вместе с ним, минуты или часы — может, и дни, недели, которые в этом мире ощущались совершенно по-другому. А потом заговорил. В его голосе были скрипы половиц и дверей, преследовавшие Соупа в доме; шум сосен, качающихся на ветру; журчание воды, медленно, но верно затекающей в подвал, заливающейся Соупу в глотку, заполняющей его лёгкие. Всё, от чего Соупу хотелось сбежать. Всё, частью чего теперь был и он сам. Саймон говорил, что Соуп подписал себе приговор в тот же день, когда впервые переступил порог дома у озера как его полноправный владелец; что многие приходили сюда до него — и оставались навеки, изменившиеся, другие; что они следили за ним, наблюдали, делали ставки, гадая, как быстро он сломается. Что озеро хотело его себе, и от этого проклятия не вышло бы отделаться; никаким способом, кроме одного. — Смерть, — подытожил Соуп. К тому моменту он слегка успокоился, отодвинулся от Райли и теперь сидел на полу, забившись в угол, пристроив подбородок на коленях. Смотрел на Саймона — такого, каким тот был на самом деле. Вспоминал его — такого, каким Соупу хотелось его выдумать. Какая из версий была ближе к правде? Был ли хоть малейший смысл продолжать верить его голосу, его рукам, его глазам, всему тому ёбаному пиздецу, который они за собой прятали? Но мне ведь больше не к кому пойти. Ни в доме, ни за его пределами. — Смерть, — согласился Райли глухо. — Твоя или чужая. Я надеялся, что ты выберешь второе, но ты… — Не смог зарезать беззащитного мальчишку? — разозлился Соуп, вскинув голову и вздрогнув: на месте бледного серьёзного лица был тот же повреждённый череп, что и в чёрном провале возле его плеча. — И что, это бы, сука, устроило вашего озёрного божка? Если бы я его… — Он занял бы твоё место, — перебил его Саймон, покачав головой. — А ты — сумел бы спастись. Как Лэнгдон. — Лэнгдон? — повторил Соуп. И до него дошло. Дошло, когда Саймон прикрыл глаза, спрятав за ресницами усталую горечь. Когда коснулся своей изувеченной щеки. Когда усмехнулся — болезненно, тоскливо: — В каждом правиле есть лазейки. Он свою отыскал. Соуп споткнулся взглядом на его шраме — на этом вновь вернувшем себе человечность лице, — стиснул зубы, сердясь на себя самого за ту оглушительную и бессмысленную волну сострадания, что поднялась в нём на какое-то мгновение. Выплюнул с бешенством: — Я не такой, как Лэнгдон. — Нет, — в тёмных глазах, похожих на оживший мрак, мелькнул призрак улыбки. — Ты совсем на него не похож, Джонни. Не похож ни на кого другого. — А по мне, так здорово напоминаю гниющий труп, — мрачно пошутил Соуп, покосившись на собственное раздувшееся тело и закрыв глаза, чтобы не успеть запомнить себя таким. Оставляя себе шанс не поверить в это до конца — не сейчас, не вот так, не после того, как ему дали надежду на спасение. И отняли, наигравшись. Что было бы более жестоко — рассказать ему обо всём с самого начала или держать в неведении, позволяя планомерно сходить с ума? Что выбрал бы на месте Райли он сам? К своему ужасу, Соуп не смог определиться с точным ответом. Наверное, его всё-таки затрясло, переебало пережитком дрожи, которую он больше не мог испытывать, — потому что Саймон подался вперёд, ближе, к нему. Укрыл собой от зияющей тьмы провала, спрятал за своим крепким телом. Вжался губами в его сломанную переносицу, прошептал, с незнакомыми надломленными интонациями, которых Соуп никогда не слышал в его голосе прежде: — Мне жаль. Соуп недоверчиво хмыкнул; Саймон продолжил: — Я хотел, чтобы ты сумел сбежать. Хотел, чтобы ты продолжал верить в то, что ничего этого нет на самом деле, чтобы вырвался, чтобы забыл. Хотел спасти тебя. Но я… оно бы мне не позволило. Оно не дало бы мне тебя вытащить — мне нечего предложить ему взамен. Моя жизнь уже отдана ему. — Кому? — зачем-то спросил Соуп, глотая спазмы. — Тому, кто живёт в озере, — устало сказал Саймон, соскочив полупоцелуем на его рассечённую бровь. — Тому, кто меня изменил. Тому, кто меняет и тебя. — В каком смы… — Соуп осёкся. Саймон фыркнул — безрадостно, одна воплощённая горечь, а не смех: — Ты ведь уже понял и сам. И — после паузы: — Голод, Джонни. Его голод, пущенный тебе по венам. К тому моменту, как я встретил тебя, он почти свёл меня с ума. Соуп прищурился: — Значит, ты в самом деле собирался убить меня? Саймон отстранился. Посмотрел на него без улыбки, холодно, оценивающе, так, что Соупа продрало мурашками. А затем обхватил его лицо ладонями, пристроив большие пальцы под челюстью в знакомой беглой ласке. И — на грани слышимости, с пугающей мертвенной нежностью — ответил: — Разумеется, нет, глупый. Раньше, чем Соуп успел почувствовать хотя бы намёк на облегчение, Саймон тихо добавил: — Я собирался забраться тебе под кожу, заменить собой твои внутренности, вывернуть тебя наизнанку. Принести тебя на блюдечке чудовищу, которому отдали меня. Чудовищу, рабом и отпрыском которого я стал. Сперва я намеревался заставить тебя страдать; затем мне захотелось заставить тебя наслаждаться. Дать тебе повод остаться здесь по доброй воле. Навсегда остаться со мной. А теперь, когда ты тут, думаю, что не должен был подходить к тебе тогда, вызываться добровольцем, терять из-за тебя голову. Я… сожалею, Джонни. Он, блядь, сожалел. После всего, что он перечислил с мертвенным равнодушием зверя, он… — Звучит как исповедь монстра, — сипло заметил Соуп, почему-то не отодвинувшись и не отпрянув, когда Саймон прижался своим лбом к его. Райли усмехнулся — оскалом посмертной маски. — Я и при жизни не был праведником, — возразил он. — Как и ты, не правда ли? Сколько на твоём счету выстрелов в голову? — Откуда ты… — Соуп поперхнулся словами. Саймон сверкнул чёрными безднами глаз. — Я знаю о тебе всё, — отозвался ласково, погладив Соупа по больному колену, которое больше не ныло и не дёргало. — Всё, что известно тебе самому, и даже чуточку больше. Может, поэтому я и не смог устоять. Отчасти из-за того, кто я есть; отчасти — из-за того, кто есть ты. Это было бы охуительно романтично, если бы не ряд маленьких нюансов. Размером с этот хренов дом. Прежде Соуп счёл бы себя счастливчиком, сорвавшим джекпот: Саймон Райли, весь, от разворота плеч до вязи татуировок, от способности защитить до умения отдаться, был похож на ожившую мечту. И в то же время был — ожившим кошмаром. Теперь они оба находились в этом статусе, не так ли? Соуп сглотнул, скрипнул зубами. Помолчал немного. И прошептал, сдаваясь: — Как ты умер? Саймон прикрыл глаза. На месте лица вновь сверкал череп. Соуп подозревал, что теперь будет видеть его всегда. Что Саймон, возможно, тоже видит что-то подобное, когда смотрит на него. — Лэнгдон заманил меня сюда обманом, — сообщил тот, перебравшись поглаживаниями Соупу на бедро. — Я действительно жил по соседству. Чуть дальше от озера, там, где… оно уже не имело власти. Повстречал его по чистой случайности в городе. Мы разговорились, он пригласил меня на новоселье, — Соуп булькнул горлом, а Саймон с усмешкой кивнул: — Да, было забавно услышать от тебя такую же формулировку. — Ближе к делу, — буркнул Соуп, покосившись на неподвижное тело за стенкой. Райли моргнул. Эти его светлые ресницы. Персональное Чистилище Джона МакТавиша. Почему он не мог перестать смотреть? Почему — после всего — потребность держать Саймона Райли в поле зрения говорила в нём сильнее потребности послать Саймона Райли к хуям? — Он рассказал мне о подвале, — прошелестел Саймон, вновь отодвинувшись от Соупа, сев рядом, привалившись к его плечу своим. Теперь они оба пялились во тьму провала, за которым угадывались очертания их безжизненных тел. — Попросил заглянуть сюда, помочь ему проверить трубы. Всё стоял у меня за спиной, задавая глупые вопросы. А когда я закончил с осмотром, наверное, решился. И набросился на меня с топором. — С топо… — Соуп поперхнулся. Саймон улыбнулся — так мог бы улыбаться горящий заживо. — Посмертие оставило мне этот шрам, — прошелестел, вытягивая ноги, — в напоминание о моей ошибке и о том, на что способны люди. Но, когда я пришёл в себя, я никак не мог вспомнить, откуда он взялся. Блуждал по коридорам, не понимая, кто я и где я, почему я и зачем. Звал на помощь. Тогда-то я их и встретил — тех, других. Существовавших здесь до меня. — И?.. — Соуп сглотнул; Саймон пожал плечами: — И они доступно разъяснили мне, что я теперь такое. Не самым приятным из способов, Джонни. Я умирал много, много раз подряд, прежде чем наконец-то понял, что мёртв уже давно. А когда смирился с этим, память вернулась. Соуп зачем-то нашёл его руку, коротко сжал пальцы. Выдохнул: — Почему они не трогали меня? — Они пытались, — возразил Саймон. — Но им было запрещено вредить тебе напрямую. — И кто же им запретил? — хмыкнул Соуп. — Ты, что ли? Райли закрыл глаза. — Озеро, — ответил он сквозь зубы. — Я не входил в его планы; ты был в них с самого начала. Оно так сильно тебя хотело, Джонни. Мне пришлось приложить много усилий, чтобы вытребовать право на твою жизнь себе. — На смерть, — поправил его Соуп, и Саймон неожиданно улыбнулся: — Да. И на неё тоже. Я видел, как к ней приходили многие до тебя. Но ещё ни разу не встречал кого-то, кто сам ринулся бы ей навстречу с грёбаной зубочисткой. Наверное, ситуация не располагала, но Соуп всё равно расхохотался. Смеялся, смеялся, смеялся — пока веселье не переросло в отчаяние, не сделалось рыданием, воплем, полузадушенным воем отчаявшегося животного, слишком поздно осознавшего, что на его лапе сомкнулся капкан. Саймон сидел рядом, молча, позволяя ему выплакаться и выкричаться, долгие часы, месяцы, столетия. А потом привлёк к себе за загривок, позволил прижаться к нему всем трясущимся телом, вцепиться пальцами в ледяные плечи, подставить губы, забыться. У поцелуя был привкус тины, но его, как оказалось, можно было игнорировать.

***

При ближайшем рассмотрении мир смерти и теней оказался захватывающе огромным, нестабильным, непостоянным. Соуп провёл долгие месяцы — по крайней мере, ему казалось, что минули именно они, — прячась от этой тьмы, от Саймона, от себя. Не-существуя, не-являясь. А потом сдался, и успокоился, и отошёл, и начал исследовать. Смирился. Ему было нечего терять — там, в жизни, которая теперь оказалась безнадёжно просрана; озеро знало это, озеро каким-то образом это в нём почуяло — и забрало его себе. Дало ему Саймона в качестве компенсации. Если подумать, обмен производился по неплохому курсу. У него ведь никого не осталось — ни родных, ни близких, один только Прайс, пережиток службы и войны, на которых Соупу больше не было места. Теперь у него был Саймон. Должно быть, со временем Соуп научился утешать себя этим. Научился видеть в ситуации плюсы. Саймон говорил ему, что самое страшное в этой не-жизни — это голод, неутолимый, не затихающий, замолкающий на короткие мгновения лишь тогда, когда озеро получает свою новую жертву. Что с этим голодом не справиться, его не преодолеть, не перетерпеть, не вынести: стоит живому существу переступить порог дома, и он проснётся с новой, чудовищной силой. Но Саймон долгие годы торчал здесь в одиночестве. Ему не на что было отвлечься. Не на кого. Может, потому у них всё и завертелось так быстро. Может, потому оно продолжалось и теперь. Отвлекаться друг на друга получалось с лёгкостью, словно бы всё, что у них теперь было от человеческого, сводилось к этой жажде прикоснуться, к этим столкновениям губ, к этому прерывистому шёпоту, сбивчивому, умоляющему. К одержимости, пережившей даже смерть. Помогающей смириться и с озером, и с ёбаным домом, и с тварями, с которыми Соуп в конце концов был вынужден познакомиться — а теперь выдерживал дистанцию, оставив в их полноправное пользование второй этаж. Ночами, которые в мире мёртвых никогда не сменяло утро, твари эти выли там, над его головой, скребли когтями по стенам, углубляя змеящиеся по ним трещины. Требовали мяса; требовали крови. Отупевшие злобные монстры, потерявшие рассудок. Саймон чуть не стал таким же, как они. Соуп чувствовал, что становится — тоже, и порой единственным, что удерживало его от окончательной трансформации, были ледяные пальцы поверх его собственных; и тёмные глаза в окружении светлых ресниц; и мягкое: — Ты сильнее этого, Джонни. Соуп качал головой, тянулся за поцелуем, вгрызался в неуступчивые обветренные губы — и его попускало. Голод утихал; оставалось одно только нетерпеливое, болезненно-острое ожидание. Он даже не знал, чего именно ждёт, пока это не произошло. Они заехали в дом в одну из холодных зим — Соуп определял, что наступила зима, лишь когда в его давно не функционирующих венах начинал хрустеть лёд, которым делалась поверхность озёрной воды, — оказались милыми, смешливыми и шумными. Двое, молодая пара, расцвет жизни, расцвет любви. Соуп следил за тем, как они распаковывают вещи, из темноты, с жадным и исступленным интересом больного зверя, наблюдающего за зверем здоровым, и вместо улыбающихся лиц ему мерещились залитые кровью посмертные оскалы. Это было волнующее, странно и дико притягательное зрелище, почти болезненное, практически возбуждающее. Он мог бы смотреть на это вечно. Кто-то сжал его плечо. Соупу не нужно было оглядываться, чтобы понять, что это был Саймон; теперь они цеплялись друг за друга, как за предохранители от безумия. В уродливом и извращённом «долго и счастливо». Пожалуй, Соуп даже находил это трогательным. — Красивая пара, — пробормотал он. — Зря они сюда приехали. — Да, — согласился Саймон негромко. — Очень зря. И вдруг подтолкнул его вперёд, прочь из мрака и пустоты: — Иди, познакомься с ними. — Что? — растерянно переспросил Соуп, пошатнувшись. — Зачем?! Череп на месте лица снисходительно улыбнулся. — Ты поймёшь, — в интонациях Райли плавилась могильная нежность. — Ну же, Джонни. Попробуй. Какая-то сила пихнула его в спину, Соуп сделал несколько шагов, запнулся, под его ногами заскрипела половица, девушка оглянулась на него, испуганная, встретилась — глазами, но в её зрачках не отразилось ничего, кроме пыльного угла. Целую секунду Соуп пялился на неё в растерянности, а потом… Понял. Понял — и захлебнулся отсутствием слюны. У её страха был вкус. Соуп никогда не пробовал ничего слаще — пусть даже сладость эта перемежалась затхлостью и сыростью. Напоминало то чувство, что рождалось в нём, когда он смотрел в оптический прицел, выискивая свою цель, вжимаясь щекой в приклад. Азарт погони; подрагивающий на спусковом крючке палец; жажда… Жажда. В голову ударила, как бурбон. Дезориентировала, опьянила, почти заставила… — Эрик! — позвала девчонка; голос доносился будто бы сквозь толщу воды, непреодолимую пропасть между жизнью и смертью. — Эрик, мне кажется, я слышала… Соуп стремительно отпрянул обратно, к Саймону, налетел грудью на грудь, губами на губы. Прохрипел: — Это… это… Саймон поймал его так же, как ловил всегда — его маленькая константа в зыбких водах смерти и помешательства. Сцеловал с его рта сладость чужого ужаса. Усмехнулся: — Да, Джонни. Единственное, что придаёт этой жизни смысл. Погладил по щеке никогда не теплеющей ладонью. И — ласковостью надгробия — проурчал: — Ступай, иначе пропустишь всё веселье. Твой первый раз ждёт тебя. — А ты? — спросил Соуп глухо. Жадно оглянулся через плечо на тревожно оглядывающуюся девчонку. Хлебнул её волнения, её нервозности. Хотелось ещё, больше, отчётливее. Хотелось — почувствовать себя таким же живым, как она. Прикоснуться. Причаститься. — А я присоединюсь чуть позже, — шепнул Саймон, отступив во мрак. — Сейчас это только твоё открытие. Соуп закрыл глаза, сделал вдох, в котором не нуждался, и — пошёл. Навстречу тьме, и голоду, и нетерпению; всему, из чего теперь состоял его мир; всему, что осталось от него самого; всему, что он ненавидел и что учился любить. Девушка закричала.