Дом у озера

Глаза не хотели открываться, веки были тяжёлые, точно бы налитые свинцом. Наконец — с тысячной по счёту попытки — он разлепил ресницы, подслеповато щурясь, вглядываясь во тьму вокруг. Первым пришло осознание своего тела, неподвижного и непослушного. Вторым — ощущение прохладной наволочки под затылком, толстого одеяла, укрывшего его до самого подбородка. Ладони на его груди. Надавившей и опрокинувшей его обратно на подушку, когда Соуп попытался приподняться. — Лежи, — хриплый голос Саймона он узнал бы из тысячи, может, из миллиона голосов. — Тебе нужно беречь силы. — Какого… — он был способен разве что шептать, голос не повиновался, не работал в полную силу. — Что… что произошло? Вспоминалось — урывками, кусочками, набором бессвязных картинок, которые никак не желали собираться в одну, понятную и цельную. Кажется, он… бился и корчился и задыхался в мареве боли охваченный не поддающимся никаким блядь описаниям и сравнениям ужа …нет. Ничего. Чем сильнее он пытался вспомнить, тем больше забывалось, и наконец осталась одна только тьма, пустая и безликая. Чёрная дыра, поглощающая свет и крики. Соуп сглотнул, поднёс руку к лицу, потёр висок. Зацепился взглядом за подзаживший порез на внутренней стороне ладони — глубокий, но уже переставший кровоточить, — нахмурился, выдавил сквозь спазм: — Нихрена не помню. Саймон поджал губы, на мгновение показавшись ему гораздо — на многие и многие десятилетия — старше своего возраста. И после паузы медленно ответил, всё ещё удерживая пальцы на его грудной клетке: — Ты чуть не утонул. — Я… что? — Соуп растерянно моргнул. — В смысле, в озере? Саймон кивнул, отвернулся от него, глядя куда-то в сторону, на распахнутый настежь шкаф, который Соуп заприметил лишь теперь. Деревянный силуэт был знакомым. Стало быть, он находился в своей спальне; так что конкретно случилось? Что здесь делал Райли? — Я заехал тебя проведать, — Саймон звучал сухо и невыразительно, очень устало. — Как раз вовремя для того, чтобы подоспеть на помощь. К тому моменту, как я тебя вытащил, ты успел наглотаться воды, но я тебя откачал. И затих — неподвижная тень у его постели. Соуп недоверчиво разглядывал его острый профиль с резкими хищными чертами целую вечность, прежде чем прошептать: — Так ты спас меня. Саймон пожал плечами и не ответил. Соуп накрыл его руку своей, израненной. Из горла рвался сиплый кашель, всё не находивший выхода, остающийся в лёгких жжением и болью; наверняка он благополучно заработал себе пневмонию. Что могло ему понадобиться в грёбаном озере? Зачем Соуп туда попёрся? От чего он бежал? Или, может, к чему? Саймон, в напряжённой линии спины которого угадывалось нечто между бессильной злобой и тоской, явно не собирался облегчать ему задачу по восстановлению произошедшего в памяти. Соуп пялился на него до рези в глазах, сжимая пальцы поверх чужих, твёрдых и холодных, и наконец еле слышно спросил: — Ты на меня сердишься? Райли вздрогнул, как от удара. Неохотно повернул к нему голову, изуродованное шрамом лицо, на месте которого Соуп точно видел… видел… Видел — что? Что со мной творится, Сай? Я теряю рассудок? — Нет, — в низком голосе, тем не менее, хрустели ломающиеся ветки. — Конечно, нет, Джонни. Я просто волновался. — Прости, — зачем-то пробормотал Соуп. Саймон с тихим смешком подался к нему, коснулся губами лба. Церемонно, целомудренно и бегло. — Всё нормально, — прошелестел, поправив его одеяло. И, высвободившись из его слабой хватки, поднялся на ноги, бесшумный, гибкий, как чёртов кот. — Тебе следует отдохнуть. — А ты?.. — почему-то перспектива остаться одному напугала Соупа до чёртиков, хотя дом хранил абсолютное молчание. Он не хотел столкнуться лицом к лицу с… с… С кем? С кем-то важным. С кем-то жутким. Дьявол, и почему не получалось вспомнить? Саймон хмыкнул, словно бы подслушав его мысли, уловив его внутреннюю агонию. Погладил его по голове, мазнул кончиками пальцев по какому-то очень чувствительному местечку на брови, отозвавшемуся не болью, но её послевкусием. Коснулся переносицы. Соуп хотел, чтобы он потрогал ещё, чтобы склонился над ним для поцелуя, чтобы лёг сверху, накрыл своей тяжестью, своей прохладой, своим успокаивающим присутствием, но этого не произошло. — А я буду здесь, когда ты проснёшься, — мягко сказал Райли, отходя от его постели. И — на грани слышимости, уже в дверях — добавил: — Теперь я буду рядом всегда. Но эта последняя реплика вполне могла оказаться порождением горячечного бреда, усталости и дремоты, которые постепенно овладевали Джоном МакТавишем.

***

Соуп выздоравливал медленно. Большую часть времени — того, какое он мог осознать как мыслящая единица — он пребывал в странном состоянии полусна, которое у него никак не получалось с себя стряхнуть. Ощущение было жуткое: он чувствовал себя бессильным и бестелесным, разучившимся шевелить собственными руками; ослепшим, беспомощным, безголосым — из всех органов чувств ему оставили только слух. И Соуп слушал, мысленно надеясь услышать. Однако дом продолжал молчать, и в этом молчании звенели ожидание и любопытство, которые Джон МакТавиш не мог понять и объяснить. Иногда ему чудилась ладонь в его волосах, кромка кружки с водой у его приоткрытого рта, ласковый голос, уговаривающий его принять лекарство. Но чаще вокруг была лишь толща воды, не пропускающая ни звуки, ни свет, и илистое дно под не подчиняющимися приказам мозга ногами, и липкие пальцы водорослей, опутывающих онемевшие лодыжки. В такие моменты Соупу казалось, что он всё ещё в озере и что ничто больше не имеет ни значения, ни смысла, ни веса в этой его новой безрадостной реальности — только невидимое чудовище, дюйм за дюймом подтягивающее его всё ближе к себе. А потом опять появлялся Саймон, и эти мысли забывались, исчезали, угасали. Затихали, чтобы чуть позже расшуметься вновь. Соуп понятия не имел, как долго он просуществовал в этом подвешенном положении, приближенном к мёртвым в большей степени, чем к живым. Выздоровление было таким же внезапным, как и болезнь: просто в один из наверняка многочисленных дней, слившихся в огромные бесконечные сутки, он вдруг открыл глаза и обнаружил, что может встать. Когда встал, узнал, что ещё способен ходить. Когда пошёл, понял, что продолжает видеть. Мир вокруг него собирался заново по кирпичику. Соуп оглядел комнату, тёмную и пустую, пахнущую сыростью и пылью. Придирчиво осмотрел шкаф. Его вещей там не было; не было и воды. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Коридор оказался значительно длиннее и уже, чем Соуп его помнил. Он с лёгкостью списал это на игры сознания, на спутанную, так и не восстановившуюся до конца память; наверное, ударился головой о какой-нибудь камень, когда тонул, как знать? С головой было связано что-то важное, что-то, что осталось в нём разве что чередой ассоциаций — рёв двигателя; звук удара; красная пелена перед глазами. И голос ещё, юный, ломающийся, однозначно не принадлежащий ни ему, ни Саймону. Чья-то ещё, чужая, проснувшаяся в нём вдруг жажда. Его личное недоверчивое отчаяние. Внутренняя борьба, в которой он… победил или проиграл? А, Господи, это было просто-напросто невыносимо. Наверное, со временем восстановилось бы больше подробностей, но пока что Соуп продолжал ощущать себя медленно, но верно сходящим с ума. Он добрался до ванной, заглянул в неё и с некоторым изумлением понял, что находится на втором этаже. Там, на первом, не было этого разбитого зеркала, этой облупившейся плитки. В череде трещин его отражение казалось дрожащим и дробящимся, норовящим вот-вот растаять, развалиться на куски. Выглядел Джон МакТавиш так себе. Посеревшая от долгого заточения в комнате кожа. Ввалившиеся щёки, обозначившиеся синяки под глазами. Рубец на брови — Соуп потрогал его, растерянный, сомневающийся в реальности этой отметины. Но шрам был: казался давно зажившим, затянувшимся, переставшим беспокоить. Был и косой росчерк на слегка деформированной переносице — теперь с горбинкой. Как много времени должно было пройти, чтобы всё это зажило? Почему он не помнил, как получил эти повреждения? Соуп сощурился, вглядываясь в своего зеркального двойника, и тот подмигнул ему. Ухмыльнулся, обнажив зубы. Повёл плечами. Соуп лихорадочно отпрянул, но доппельгангер остался на месте. Оскалился, вдруг обнажив бельмо черепа там, где мгновения назад была кожа. Под пальцами Соупа, ещё соприкасающимися с переносицей, ощущалась твёрдая холодная кость. Он выругался, пошатнулся, споткнулся на ровном месте. Отвёл взгляд от стекла. Панически ощупал своё лицо снова. Ничего, ничего, обычная морда, слегка колючая там, где проклюнулись островки щетины, слегка обветренная там, где кожу выстудил местный неласковый ветер. Зеркало хихикнуло, и Соуп попятился. А потом — под новые и новые смешки, пулемётной очередью грохочущие в его висках — побежал. Вылетел из ванной, не разбирая дороги, врезался в кого-то, они чуть не упали — вместе, но человек устоял и удержал его. На плече сомкнулись знакомые холодные пальцы. — Джонни? — Саймон звучал привычно успокаивающе и надёжно, как и всегда, и с его появлением хохот моментально стих. Какое облегчение, в этом безумном мире шепотков и теней по-прежнему существуешь ты. — Зачем ты вста… — Ты тут, — перебил его Соуп, часто дыша. Зажмурился до рези в глазах. Прикусил изнанку щеки. — Ты всё ещё тут. — Я же обещал, — Саймон хмыкнул, нашёл его непослушную руку своей. Стиснул, больно и отрезвляюще, очень по-настоящему. Соуп нуждался в этой встряске, в этом возвращении в реальность. — Ты в порядке? Соуп оглянулся на безжизненную ванную, сглотнул и решительно кивнул: — Теперь да. К его виску прижались сухие губы, к груди — чужая, жёсткая даже через одежду. — Тогда, — шепнул Саймон, поглаживая его по загривку, там, где начиналась линия роста волос, — пойдём обратно в постель. Предлагать дважды не пришлось. Зеркало в ванной молчало, и, когда Соуп оглянулся на него через плечо, в трещинах не отразилось ни теней, ни жутких двойников.

***

Он начал замечать не сразу — прошло, должно быть, много похожих друг на друга дней, слившихся в один, бесконечный, прежде чем Соуп спохватился. Прежде чем он впервые обратил внимание на то, что больше не хромает, что ни нога, ни нос, ни бровь, ни ладонь не беспокоят его ничем, кроме смутного онемения, редких приступов холода. Прежде чем углядел толстый слой пыли на подоконнике в его спальне, из которой они с Саймоном — два зациклившихся друг на друге зверя — практически не вылезали. Прежде чем отдал себе отчёт в том, что не помнит, когда в последний раз выходил на улицу. Или ел. Или пил. Походило на симптомы депрессии, на психическое расстройство, на что-то, к чему Джон МакТавиш не был склонен никогда прежде. Это было неправильно; Соуп знал, что так нельзя, что он не может и дальше жить затворником, что его странный недуг излишне затянулся, и пора было что-то с этим делать. К тому же теперь, поймав себя на этой сомнительной уразе, Соуп осознал, что начинает испытывать голод. Глубинный, выжигающий ему внутренности, требующий чего-то… чего-то… живого пульсирующего умоляющего отпустить Хотелось — забавно даже — сырого мяса, хотя Соуп никогда не был фанатом такого рода извращений. Могло ли дело быть в болезни, сделавшей его неповоротливым и сонливым, рассеянным, чрезвычайно забывчивым? — наверное, она и несла ответственность за его состояние; за вынужденную роль сиделки, которую занял при нём Саймон; за все странности, которые творились с Соупом в те редкие моменты, когда он мог осознать себя и этот дом. Дьявол. Вот же угораздило. Он зашёл на кухню, встретившую его пустотой и тьмой. Дёрнул на себя дверь холодильника, в котором не горел свет — это заставило его задуматься о том, как давно он не оплачивал счета, не отключили ли в доме электричество ввиду задолженности. На одной из стеклянных полок ещё стоял контейнер с остатками мяса, приготовленного им на новоселье. Соуп готов был поклясться, что оно уже давным-давно пропало; вид у месива за пластиком был непривлекательный; контейнер полетел в мусорное ведро, а сам он после секундного сомнения вытащил из холодильника невскрытую упаковку говядины, даже не взглянув на срок годности. Содрал защитную плёнку, сжал в ладони мягкий податливый стейк. Впился в него зубами, запоздало подумав о том, что будет чрезвычайно иронично пережить пневмонию — и откинуться от какой-нибудь сальмонеллы. А вкуса не почувствовал. Вернее, почувствовал, но не сразу. Он, вкус этот, был, становился всё отчётливее, всё сильнее. Расползался по его языку, пока тот не онемел, не распух, не занял всё пространство в пересохшем рту. Вкус тины. Соуп выругался, отшвырнул мясо от себя, и стейк упал на пол влажно копошащейся кучей чёрных отростков, подвижных и живых. Господи Иисусе. Теперь ему свело и челюсть; отростки — водоросли — потянулись к нему, поползли по половицам, один мокро тронул его босую стопу, и Соуп бросился прочь. По коридору, кишащему тенями и шепотками, взглядами, полосующими его кожу, руками, силящимися схватить его. Дальше, дальше, дальше — от дома, планомерно становящегося его тюрьмой. Почему ему показалось разумным спрятаться в ёбаном подвале, Соуп не знал. Не задумывался об этом, спасаясь бегством, силясь найти безопасный для себя уголок. Чуть ли не кубарем скатился по ёбаной лестнице, дверь над ним хлопнула, и Соуп остался в одиночестве. В благословенной тишине. Сколько времени он провёл здесь, прячась в тёмном углу, взывая к Саймону, который никак не появлялся? — Соуп не сумел бы сказать в точности. Но постепенно паника его утихла, и на смену ей пришло усталое полураздражённое любопытство. Были ли шевелящиеся отростки реальными? — в любом случае, сюда они за ним не последовали. Как если бы дверь подвала была некой чертой, границей их существования. Как если бы здесь могло найтись что-то, что способно было напугать даже их. Соуп затравленно огляделся, но не обнаружил здесь ни единой живой — или не очень — души. У одной из теряющихся в мраке, в котором он научился ориентироваться с необъяснимой, нечеловеческой ловкостью, стен были неаккуратно сгружены картонные коробки. Когда Соуп приблизился к ним, то обнаружил в верхней из них плед Саймона. И свой рюкзак, телефон, мобильник. Сваленные сюда, как ненужное барахло. С чего бы Саймону?.. — Что за… — собственный голос оглушил и дезориентировал его, повторился издевательским эхом. Пальцы коснулись пледа, скомкали ткань в кулаке, но ладонь ощущала лишь пустоту. Соуп в бешенстве швырнул коробку на пол, пнул её ногой, сердясь невесть на кого, — и замер, заметив зияющий провал в кладке за ней, небольшой, шириной в пару-тройку дюймов. В стене недоставало нескольких кирпичей. Он тревожно осмотрелся, но подвал всё ещё был пуст. Что он потерял бы, если бы рассмотрел загадочную дыру чуть поближе? Откуда-то сверху донёсся смутный шум. Что-то шло к нему. Что-то его искало. Пора было действовать; Соупа не покидало ощущение, что там, за этой маленькой бездной, прячется нечто важное. Нечто, что всё ему объяснит. Нечто, что поможет ему вспомнить. Оставшиеся коробки, под завязку наполненные его и чужими вещами, Соуп распихивал в стороны не глядя. Пока не опустился на колени — вровень с его глазами очутился зазор, достаточно широкий для того, чтобы просунуть внутрь ладонь. Если он и ободрал запястье о кладку, то не почувствовал этого. Пальцы сжались и разжались, так ни за что и не ухватившись — за импровизированной стеной явно располагалась какая-то ниша. Кирпичи под рукой ощущались подвижными, плохо зафиксированными. Соуп не припоминал, чтобы замечал подобное при прошлых своих визитах сюда, но… Возможно, на состояние кладки повлияло затопление. Или мастер повредил стену и сбежал, не поставив его об этом в известность. Или… Что? Что — или? Соуп потряс головой, злясь на себя и на свою отказывающую память. Вытащил первый кирпич, второй, третий. Ещё и ещё. Пришлось повозиться, но в конце концов ему удалось расширить проём настолько, что туда вполне пролезла бы голова. Соуп заглянул внутрь. И — точно в дерево влетел, со всего маху, на полной скорости — напоролся глазами на треснувший пополам череп. — Б-блядь! — он неуклюже завалился назад, едва не упав, в последний момент выставил за собой руки, чтобы не рухнуть на лопатки. Проморгался. Пригляделся. твою же Череп никуда не делся — белый, голый, до ужаса знакомый. Соуп не сразу сумел осознать и переварить тот факт, что там, за фальшивой кирпичной кладкой, было что-то ещё. Тот, кому принадлежала эта жуткая маска. Человек; нет, скелет — груда костей, замершая в позе эмбриона. Уродливая пародия на живое существо. не может быть Его должно было замутить, может, даже вывернуть наизнанку, но тошноты не было, только ужас, только отчаяние; взгляд повторил раскол, протянувшийся от правой надбровной дуги до левой скуловой кости. А потом ушёл в сторону — чтобы обнаружить ещё одно тело. Сохранившее человеческие очертания, оставшееся узнаваемым, пусть и необратимо изуродованное посмертием. И Соуп наконец-то вспомнил. Вспомнил — и понял.