Боль заставляет меня контролировать

13 лет

Сан-Франциско.

      Солнце было навязчивым, как пристальный взгляд сумасшедшего. Оно лезло в глаза, отражалось от нагретого асфальта дорожек, заставляя щуриться. Для всех этот день в парке был обычным летним днем. Ярко, громко, пахнет травой и сладкой ватой. Для меня это было вылазкой из мрака. Из выцветших стен приюта, от запаха дезинфекции и каши, от вечного гула чужих голосов.       Мисс Стоун назвала это «социализацией». Сказала, что свежий воздух и игры полезны для развития. Она смотрела на меня очень строго, как будто ждала, что эта прогулка внезапно поможет мне найти друзей. Я ненавидел этот взгляд.       Я сидел на скамейке и пытался раствориться, стать невидимым. Не получалось. Майк, Тофер и Лекс, считающие себя местной элитой, уже пялились на меня с той особой, тупой жадностью, с которой стервятники смотрят на раненое животное.       — Смотрите-ка, Найф дышит нашим воздухом, — начал Майк, подходя ко мне вплотную, — как будто своего мало.       Я накинул на голову капюшон худи и уставился на землю. Не замечай. Сделайся маленьким.       Исчезни.       — Чего молчишь, а? Думаешь, если будешь тише воды, мы тебя не тронем? — Тофер толкнул меня плечом.       — Наша плаксивая принцесса, — фыркнул Лекс. — Наверное, все еще про мамку свою ревет.       Сердце упало куда-то в пятки, отскакивая вверх до горла.       Нет.       Только не это.       — Ага, про эту шлюху, — с наслаждением выдохнул Майк. — Говорят, его мамаша со всеми подряд крутила, пока тот мужик, Фред, на работе был. Оттого и взбесился он, наверное. Кто ж таких шлюх потерпит?       Удар в солнечное сплетение. Тихо. Беззвучно. Но от него перехватило дыхание.       Перед глазами тут же всплыл образ мамы, закутанной в дырявый плед, с синяками по всему телу, усыпанному мелкими шрамами и еще кровоточащими порезами. Она шепчет мне, что все будет хорошо. Ее дрожащие руки, гладящие мои волосы. Ее смех, такой редкий и светлый.       Хотелось крикнуть, что мама не была шлюхой. Хотелось заткнуть им рты. Но голос не слушался. Вместо этого из глаз, против моей воли, потекли предательские горячие слезы. Я пытался их смахнуть, но они капали на пыльные кроссовки, оставляя темные пятна.       — О-о-о!.. Заревел. — захохотал Майк. — Плачет по шлюхе-мамке.       — Настоящий мужик давно бы уже врезал, — философски заметил Тофер. — А этот только ревет. Яблоко от яблони, видать. Тоже шлю…       Он не договорил. Его взгляд скользнул за мою спину, и на его лице расплылась тупая ухмылка.       — Опа! А вот и новое развлечение. Смотрите, какая куколка на качелях.       Я медленно обернулся. Девочка лет восьми раскачивалась, закинув голову назад, и солнце играло в ее светлых волнах волос.       Ледяная волна прошла по моей спине. Мир сузился до точки. Смех, крики детей, музыка… Все притихло. Остался только свист крови в ушах, нарастающий, как гудение высоковольтного провода.       Воспоминания пронеслись у меня перед глазами, как диафильмы.       Теплая ладошка, сунувшая мне в рот клубнику. Маленькая, с ямочками на костяшках. Она пахла мылом и сладостями. И ее прикосновение к моей коже, к моим вечно замерзшим, вечно дрожащим пальцам, было как удар током. Но не больным. Живым.       А потом эти нежные и по-детски неуклюжие руки обвили меня. Она прижалась ко мне, эта хрупкая кукла, и ее запах клубничного шампуня и чего-то чистого на секунду перебил запах больничного антисептика и моего собственного страха. Она обняла меня. Не потому что должна. Не потому что жалко. А потому что хотела. Потому что в ее мире объятия были таким же естественным делом, как дыхание.       И ее голос.       Не плачь, Киллиан, у тебя все будет хорошо.       Голос не был пустым утешением. Для нее это было правдой. В ее мире все должно было быть хорошо. И она, своей пятилетней верой, пыталась подарить этот мир мне.       Но самое сильное – это глаза. Глаза цвета зимнего льда на луже у нашего подъезда. Но в тех лужах я всегда видел только грязь и осколки бутылок. В ее глазах я увидел небо. Они были холодными лишь на вид. В них горел огонь. Огонь жизни, которой у меня не было. Они видели меня. Не невидимку Киллиана. Не обузу.       Меня.       И в этом взгляде я тонул.       Я до сих пор чувствую тот поцелуй в щеку. Он был детским и невинным. Но не для меня. Он был клеймом. Раскаленным железом, которое навеки выжгло на мне буквы: «ТВОЯ».       Моя.       Только моя.       Когда-нибудь будет моей.       Все это они хотят осквернить. Своими грязными руками, своими тупыми шутками. Они коснутся и ее кожа запомнит их прикосновение, а не мое. Они сломают.       Они всегда ломают.       — И чего одна? — Майк уже переключился. — Эй, малышка! Иди к нам, повеселимся!       Кэсси замедлилась, останавливая маятник качелей. Она увидела их, увидела меня, плачущего на скамейке. В ее глазах мелькнуло беспокойство.       — Давайте ее позовем, — предложил Лекс. — Может, она не будет против потусить с парнями постарше.       — Эй, девочка! — крикнул Тофер. — Иди сюда, познакомимся! Ты нормальная или тоже шлюха, как мамаша этого ревы?       Они смеялись. Их рты растягивались в мерзких гримасах. Они тыкали пальцами в ее сторону. Они говорили про нее. Про ее свет. Про ее чистоту. Теми же словами. Теми же грязными, вонючими словами, которыми только что поливали память моей матери.       Это было последней каплей. Слезы, которые она так мужественно сдерживала, покатились по ее щекам беззвучными, жемчужными каплями. Она вся съежилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться. Они смеялись, тыкая в нее пальцами, наслаждаясь своей силой.       И во мне что-то порвалось.       Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой было слышно только шипение моей собственной крови в ушах. Весь мир сузился до трех фигур, смеющихся над Кэсси. Над ее слезами.       Никаких мыслей.       Только белый, обжигающий все внутренности гнев.       Чистая, неконтролируемая ярость.       Я не помню, как я оказался рядом.       Первый улетел Майк. Мой кулак со всей моей немой яростью, со всей накопленной за годы болью врезался ему в челюсть. Я услышал отвратительный хруст. Он даже не вскрикнул, просто рухнул на землю, как мешок с костями.       Тофер обернулся, его тупая ухмылка сменилась испугом.       — Найф? Ты чего, псих…       Моя нога со всей силы пнула его в колено. Он согнулся с воплем, и мое колено встретилось с его лицом. Кровь брызнула на мои штаны. Он забился на земле, хватая ртом воздух.       Мой кулак врезался ему в горло. Не чтобы убить. Чтобы заставить замолкнуть. Он захрипел, схватился за шею, глаза вылезли из орбит, полные непонимающего ужаса. Я не дал ему упасть. Я схватил его за волосы и со всей силы ударил головой о металлическую стойку качелей. Глухой, кошмарный стук. Он обмяк и затих.       Третий, малыш по имени Лекс, попытался бежать. Я настиг его за два шага. Пнул ногой под колено, он с криком упал. Я сел на него сверху, зажимая рот ладонью, чтобы не шумел.       — Никогда, — прошипел я, и мой голос был чужим, низким, полным боли, — не смотри на нее. Никогда не подходи к ней. Понял?       Он закивал, заливаясь слезами, глаза его были полны животного страха. Я ударил его единожды, коротко и жестко, в переносицу, чувствуя, как хрустят хрящи. Чтобы запомнил.       Лекс попятился, залепетал:       — Килл, прости, мы же просто…       Я не слушал. Я схватил его за шиворот и с размаху ударил головой о спинку скамейки. Один раз. Другой. Дерево глухо стучало по его черепу. Он обмяк, тихо хныкая.       Я дышал как загнанный зверь. В горле стоял ком бешеной ярости. Я стоял над ними, сжимая и разжимая окровавленные кулаки, готовый убить, разорвать, уничтожить. Я не видел их. Я видел Фреда. Я видел всех, кто когда-либо смеялся. И я стирал их с лица земли.       Я посмотрел на Кэсси. Она замерла у качелей, прижав руки ко рту. Ее глаза, те самые, цвета зимнего льда, были огромными от ужаса. Не от этих пацанов. От меня.       Она пыталась подавить внутренний страх. Перед тем, что я сделал. Перед тем монстром, который я есть.       Наши взгляды встретились на секунду. В ее глазах не было благодарности. Только шок и отвращение.       Это было хуже любых ударов.       Этот взгляд окатил меня ледяной водой. Я отшатнулся, глядя на окровавленные руки, на стонущих у моих ног парней.       Я развернулся и убежал. Не в сторону приюта. Просто вглубь парка, в кусты, подальше от ее взгляда. Я бежал, пока не свалился за грудой бревен, и меня начало трясти.       Не от страха.       От ярости, которая еще не вышла вся. От осознания.       Я не защитил ее. Я лишь показал ей самое свое уродливое лицо. Я стал для нее тем, кого нужно бояться.       Хуже, чем Майк.       Хуже, чем кто бы то ни было.       Я сидел там, в грязи, отдирая засохшую кровь с костяшек пальцев, и смотрел в пустоту. Они теперь будут бояться. Бояться ее. Бояться меня. И она будет бояться.       Я защитил ее. Но ценой ее ужаса. Ценой того, что она теперь будет бояться того самого мальчика, с которым когда-то поделилась клубникой.

***

      — … а потом тот мальчик ударил другого мальчика, — я услышал знакомое звонкое щебетание откуда-то издалека и максимально напряг слух, стараясь не выдать своего укрытия.       Я услышал каблучки, отстукивающие в прыгающей походке и выглянул из-за кустов. Моя кукла с ледяными глазами держала за руку женщину, видимо мать, и рассказывала ей весьма занимательную историю с моим участием.       Кэсси была очень взволнована и перепрыгивала с мысли на мысль, пока я сам боролся с желанием выпрыгнуть и обнять этого ангела с кудряшками.       — Ты смогла его разглядеть? — спросила женщина. — Если ты увидишь этого мальчика снова, то узнаешь его?       — Нет, — чуть жалостливо пролепетала Кэсси, — на нем был капюшон. Он защитил меня, мама. Он герой, правда?       Что? Я не герой! Я – монстр. Она не может считать меня героем. Я показал ей свое истинное лицо. То, что таилось во мне столько лет. То, что я скрывал с особой тщательностью.       — Он же напугал тебя, — засмеялась ее мама, — герои не пугают.       — Ну да, — неуверенно пробормотала Кэсси, — ну, я сначала испугалась, а потом подумала, что мальчик защитил меня от других плохих мальчиков. Мам, они обзывались, как взрослые.       — Ты все равно вела себя очень смело, Кэсси, — похвалила ее мама, — за то, что ты такая смелая, я разрешу тебе самой выбрать комнату в новом доме.       Новый дом? Они переезжают?       — Правда-правда? — Кэсси остановилась и посмотрела на маму своими огромными глазами цвета льда. Она стояла так близко к моему укрытию, что я почти мог почувствовать запах клубники, смешанный с теплотой ее сердца.       — Правда-правда, — ее мама наклонилась к ней и очень мягко прикоснулась указательным пальцем к носику Кэсси, на что та рассмеялась, заставляя мои внутренности пылать огнем. — И ты сможешь выбрать: ехать с папой в фургоне или со мной на самолете. С папой гораздо дольше, но зато ты сможешь увидеть всю страну.       Страну? Она сказала «всю страну»? Но так нельзя! Я не могу найти и снова потерять Кэсси! Это неправильно!       Куда они едут? Зачем? Я не смогу оставаться один в этом забытом богом приюте! Я должен быть рядом с моим ангелом!       — С тобой! Я хочу быстрее увидеть Колвилль, — засмеялась Кэсси и тем самым подписала мне приговор.