16 лет
7 декабря 2025 г., 20:06
16 лет
Колвилль.
Колвилль встретил нас запахом мокрого асфальта и дешевого кофе из придорожной забегаловки. Городок был до тошноты идиллическим – аккуратные домики с покатыми крышами, газоны, подстриженные под линеечку, и тишина, такая оглушительная после грохота грузовиков, на которых мы с Джексоном колесили через всю страну. Мы спали в холодных кабинах, жевали пресные булки, делили одну сигарету на двоих и молчали. Джексон молчал о своем – о побеге, о том, что за нами, возможно, идут. Я – о своем. О том, что иду к ней. Мы сняли на двоих комнатушку над автомастерской. Владелец, обрюзгший мужик с глазами, как у старого пса, даже паспортов не спросил, только взял деньги вперед и сунул ключ. В комнате пахло бензином, пылью и чужой жизнью. Я стоял у окна, смотрел на умытые дождем улицы и чувствовал, как внутри закипает что-то дикое, нетерпеливое. Она была здесь. Где-то здесь. В этом городе. — И что, просто пойдешь и постучишься? — сипло спросил Джексон, раскуривая очередную сигарету. Он смотрел на меня с немым вопросом, в котором читалось и любопытство, и легкое презрение к моей слабости. — Нет, — ответил я, не отрываясь от окна. — Сначала нужно найти. Найти ее оказалось делом техники. Школа, спортзал, кафе в центре – все это было на виду. Я стал тенью, призраком, который скользит по улицам Колвилля, не оставляя следов. Я знал все ее маршруты. В восемь утра она выходила из дома – двухэтажный кирпичный особняк на Четвертой улице, с верандой, увитой плющом. В восемь пятнадцать покупала клубничный лимонад в ларьке у школы. В три дня возвращалась домой, иногда с подругами. Я следил за ней, как ученый за редкой бабочкой, боясь спугнуть. Одиннадцать лет. Из той хрупкой куклы с клубничным запахом вырисовывался новый силуэт – выше, стройнее, но все такой же солнечный, такой же недосягаемый. Ее смех по-прежнему резал тишину, как лезвие. Ее волосы, теперь длинные, цвета осеннего золота, развевались на ветру. Она носила синие джинсы и косухи, и от этого мое сердце сжималось до боли. Она была живой, настоящей, и она не знала, что за ней наблюдают. Я был стражем. Молчаливый, невидимый, никогда не приближающийся. Потому что я знаю, что мое прикосновение будет хуже, чем у тех отморозков на детской площадке. Их прикосновение было бы мимолетным, как удар ветра. Мое оставит шрам. Оно будет пахнуть не клубникой, а приютом, дешевой едой, страхом и злостью. Я принесу ей свой мрак. И ее свет погаснет под его тяжестью. Лучше уж издалека. Лучше уж из тени. Лучше уж быть призраком, хранящим единственное яркое воспоминание, чем стать тем, кто это воспоминание уничтожит.***
Встреча произошла случайно. Я слишком увлекся, слишком приблизился. Она задержалась после школы на каком-то кружке или репетиции, я не понял. Я ждал в сквере напротив, затаившись на скамейке, воротник куртки поднят, руки в карманах, на глаза натянута кепка. Дождь только что кончился, и на асфальте лежали рыжие лужи, в которых отражалось хмурое небо. И вот она вышла. Одна. Надела наушники, закинула рюкзак на плечо и зашагала, слегка пританцовывая под музыку, которую слышала только она. Я замер, впившись в нее взглядом. Она прошла мимо моей скамейки, не больше чем в пяти шагах. Я мог протянуть руку и… И тут она споткнулась. Неловко, по-детски, о край тротуара, и из рук у нее выпал скетчбук. Он шлепнулся в самую середину лужи. Она ахнула, сорвала наушники, и ее лицо исказилось досадой. Я вскочил. Не думая. Руки сами потянулись к альбому. Я поднял его, отряхнул мокрые страницы, испачканные грязью, и протянул ей. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, громко, мне казалось, его слышно на весь сквер. Она вздрогнула, увидев меня так близко. Ее глаза… Те самые глаза цвета зимнего озера широко распахнулись. Не от страха. От неожиданности. В них не было узнавания. Только легкое смущение и благодарность. — Ой! Спасибо, — ее голос был чуть ниже, чем в детстве, но таким же звонким. Она взяла альбом, наши пальцы едва не коснулись. — Я такая неуклюжая. Я не ответил. Не мог. Я просто смотрел на нее, впитывая каждую деталь. Ямочка на щеке, когда она улыбалась, влажные пряди волн, прилипшие к ее лбу. Она пахла дождем, красками из альбома и чем-то сладким. Не клубникой. Что-то новое. Взрослое. — Эм… — она поколебалась, чувствуя, наверное, тяжесть моего молчаливого взгляда. — Все в порядке? Я кивнул, резко, почти грубо, и сделал шаг назад, в тень. На мое место. Ее улыбка потухла, сменилась легкой настороженностью. Я испугал ее. Своим видом, своим молчанием, самой своей гнетущей сущностью. — Ладно… Еще раз спасибо, — пробормотала она, прижала испорченный альбом к груди и быстро зашагала прочь, обернувшись один раз на перекрестке. Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В груди что-то дико и неистово рвалось на свободу. Я видел ее. Говорил с ней. Она была на расстоянии вытянутой руки, живая, дышащая. И она не узнала меня. Для нее я был просто странным типом в парке. Я поднес руку к лицу, вдыхая едва уловимый след ее запаха, оставшийся на мокрой бумаге альбома. Это было и блаженство, и пытка. Я нашел ее. И понял, что потерял ее окончательно. Между нами теперь была не только память о больнице и площадке, но и эта случайная встреча, этот взгляд, полный настороженности и неловкости.***
С тех пор я стал следить за ней еще более одержимо. Я знал, что рискую, что однажды она заметит меня, этого вечно мелькающего на горизонте парня в темной куртке. Но я не мог остановиться. Это все, что у меня было. Мое право. Мой долг. И вот настал тот вечер. Она задержалась на художественном кружке. Я видел, как свет в окне школы погас одним из последних. Я ждал в своем переулке, в привычной тени, куря одну сигарету за другой. Воздух был холодным, пахло гниющими листьями и влажным кирпичом. Я услышал ее шаги прежде, чем увидел ее. Мою куклу. Быстрые, легкие, отстукивающие по асфальту. Она шла, закутавшись в тонкое пальто, и снова была в наушниках, погруженная в свой мир, в музыку, которая защищала ее от всего внешнего и опасного. От таких, как я. И тогда я увидел его. Он вынырнул из соседней арки, пошатываясь, огромный, грязный, от него за версту несло перегаром и немытым телом. Мои мышцы напряглись мгновенно, по телу пробежал знакомый холодок. Угроза. — Эй, малышка! — его хриплый голос прорвал вечернюю тишину. — Куда это так спешишь? Она вздрогнула, резко сдернула наушники, глаза округлились от испуга. Она попыталась обойти его, но он перегородил ей дорогу, схватил за руку выше локтя. Его пальцы, грязные и толстые, впились в тонкую ткань ее пальто. — Отстаньте! — ее голос дрогнул, в нем было больше страха, чем злости. — Я закричу! — Кричи, не кричи, — он хрипло рассмеялся, тяня ее к себе, в темноту арки. — Здесь никого нет. Пообщаемся по-хорошему… Я не помню, как я оказался рядом. Не было ярости. Не было гнева. Был только холод. Абсолютный, кристальный, смертельный холод. Мой мозг отключился. Включились инстинкты. Я не дрался. Я ликвидировал угрозу. Он даже не успел понять, откуда я взялся. Моя рука с ножом, который я всегда носил с собой со времен детского дома, описала короткую, точную дугу. Неглубокий, но болезненный разрез по предплечью, заставивший его вскрикнуть и разжать пальцы. Он отшатнулся, увидев меня, его пьяное лицо исказилось удивлением и злобой. — Ты кто такой, падла? — он зарычал, делая неуверенный выпад в мою сторону. Я не ответил. Я молча двинулся на него. Он был больше, тяжелее, но медленный и неповоротливый от алкоголя. Я был голодным, злым и до смерти испуганным за нее. Я ушел от его кулака, чувствуя, как ветер от удара шевелит мои волосы. И воткнул лезвие ему в бедро. Он заревел от боли и рухнул на колено. Я не дал ему опомниться. Схватил за волосы и со всей силы ударил его лицом о кирпичную стену. Раз. Глухой, кошмарный стук. Два. Треск ломающегося хряща. Он захрипел, пытаясь вырваться, из его носа и рта хлынула кровь. Я видел все это как в тумане. Я видел ее. Она стояла, вжавшись в стену, прижав руки ко рту. Ее глаза были огромными от ужаса. Она видела не меня. Она видела тень, монстра, творящего невообразимую жестокость. Не ее спасителя. Ее кошмар. Он пытался подняться, что-то хрипло булькая. Я наступил ему на спину, пригвоздив к земле. Поднял с земли обломок арматуры, валявшийся в углу переулка. И опустил его. Тяжело, методично, беззвучно. Пока его тело не перестало дергаться. Пока хрипы не прекратились. Тишина. Стоны стихли. Было слышно только мое тяжелое дыхание и ее прерывистые, панические всхлипы. Я отпустил арматуру, она с лязгом упала на асфальт. Я повернулся к ней. Я весь был в крови. Она попала на мои руки, лицо и куртку. Теплая и липкая. Я подошел к ней. Мои глаза были пусты. Я смотрел на нее, и в моем взгляде не было триумфа, не ужаса. Был только вопрос. Я хороший страж? Она не смотрела на меня, не дышала. Слезы катились по ее щекам, но она не издавала ни звука. Ее взгляд скользил по окровавленному телу. — Иди домой, — мой голос прозвучал хрипло, чужим, низким тоном. В горле першило от напряжения. — Забудь. Тебя здесь не было. Она не двинулась с места, парализованная страхом. Я сделал шаг назад, потом еще один. Потом развернулся и исчез в темноте соседнего переулка, оставив ее одну с трупом и сломленной психикой. Я бежал, не чувствуя под собой ног, не видя дороги. Я бежал от того, что сделал. От того, кем я стал. В ушах стоял ее беззвучный крик, ее полный ужаса взгляд. Я добежал до реки, что протекала на окраине города, и упал на колени в грязь, меня вырвало. Я смотрел на свое отражение в черной воде. На немытое, окровавленное лицо незнакомца с пустыми глазами. В эту секунду что-то во мне окончательно сломалось и умерло. Умер Килл – маленький мальчик, хранивший воспоминание о девочке с клубникой. Я поднялся с колен. Дрожь прошла. Холод внутри сменился ледяным, незыблемым спокойствием. Я стер кровь с лица рукавом. Я не совершил это для нее. Я совершил это из-за нее. Потому что она была моей. И теперь, чтобы охранять свое, мне нужно было стать кем-то другим. Кем-то холодным, эффективным, безжалостным. Кем-то, кого не испугает кровь на руках.
