Боль заставляет меня контролировать

26 лет

Колвилл.

      Я вернулся в Колвилл ночью.       Так правильно.       Этот город не любит свидетелей. Он привык к шагам, которые никто не считает, и к людям, которые исчезают тихо. Два года в бегах научили меня простым истинам: не включай свет, не доверяй тишине, всегда смотри на отражения.       Я стал резким.       Нервным.       Кости ноют от постоянного напряжения, как будто тело до сих пор не верит, что можно остановиться.       Я не планировал возвращаться.       Я просто… не смог не проверить.       Колвилл почти не изменился. Новая вывеска у бара, выцветшая быстрее старой. Аптека все еще пахнет спиртом и чужими надеждами. Люди те же — постаревшие, уставшие, уверенные, что мир крутится вокруг них.       Я иду медленно. Слишком медленно для человека, который боится. Слишком быстро для того, кто хочет остаться незамеченным. Раздражение зудит под кожей, как плохо заживший шов. Мне хочется сорваться. Ударить. Закурить, хотя я бросил. Сказать вслух что-нибудь резкое, просто чтобы услышать свой голос и убедиться, что я еще существую.       Ее дом я вижу сразу.       Свет в окне. Теплый. Чужой.       Мне не нравится этот свет.       Я останавливаюсь через дорогу. Слишком близко — глупо. Слишком далеко — невыносимо. Два года я представлял себе этот момент иначе. Думал, что будет радость. Или облегчение. Или пустота.       Ничего из этого.       Только странное, почти животное напряжение, будто я снова охочусь — и не уверен, кто здесь добыча.       Я смотрю.       Она жива. Это видно сразу.       Живые двигаются иначе. В них есть лишние жесты, неэкономные, ненужные. Она проходит по комнате с кружкой в руках, останавливается у окна, что-то поправляет на подоконнике. Волосы собраны небрежно. По-домашнему. Это злит сильнее всего.       Она живет.       Не выживает. Не прячется.       Живет своей жизнью.       Как беззаботная кукла.       Как та, кого не нужно оберегать.       — Сука… — выдыхаю я почти беззвучно и тут же злюсь на себя за это слово.       Мне хочется, чтобы она нуждалась во мне.       Мне хочется, чтобы она узнала меня.       Я ловлю себя на том, что считаю секунды, как она стоит спиной ко мне. Как будто если она обернется — увидит. Узнает. Почувствует. Это детская, идиотская мысль, и я ненавижу себя за нее.       Телефон в кармане давит, как кость. Привычка выживать — это привычка молчать. Но сейчас пальцы чешутся. Мне хочется написать. Или позвонить, чтобы услышать ее голос. Достаточного одного «Алло?» от моего ангела, чтобы я забыл обо всем на свете.       Но я не двигаюсь.       Вместо этого я смотрю, как она садится за стол и открывает ноутбук. Экран освещает ее лицо снизу, делает глаза темнее. Сосредоточеннее. Она выглядит… спокойной.       Это невыносимо.       — Кэсси, — говорю я в темноту, не повышая голоса. — Пожалуйста, посмотри на меня. Заметь меня.       Злость поднимается волной. Глупой, бессильной. Я сжимаю челюсть так сильно, что начинает болеть. Хочется разбить что-нибудь. Хоть стекло. Хоть собственные пальцы.       Два года.       Два года я бежал, не оглядываясь, думая, что если я исчезну — она застынет в том моменте, где я ее оставил.       Через несколько минут она встает, подходит к окну. На секунду наши миры сходятся слишком близко. Между нами — стекло, ночь и все, что я могу с ней сделать. Она смотрит куда-то в сторону дороги. Не на меня.       Конечно, не на меня.       Она никогда не видит меня.       И все равно я делаю шаг назад.       Резко. Почти панически.       Я почти позволил себе раствориться — в ночи, в привычном маршруте отхода, в механическом «дышать-шаг-считать». Почти поверил, что достаточно просто убедиться, что она жива.       И тогда я снова посмотрел в окно.       Свет внутри стал ярче — она отошла от окна и включила лампу над столом. Теплый, интимный, неправильный свет. Такой, какой включают не для себя. Я нахмурился, замер, будто тело само поняло раньше разума.       Когда Кэсси достала свой телефон, ее лицо озарилось улыбкой. Слишком убийственной для подростка. Она становится молодой женщиной.       Это пугает. И вгоняет в ярость.       Я уверен, что вокруг нее вьется хоть один, готовый посягнуть на мое.       Кэсси.       Моя кукла.       Мой ангел с глазами цвета зимнего озера.       Что такого ты увидела в своем телефоне? Что заставляет тебя улыбаться?       Я достал свой телефон, чтобы прочитать ее переписку. Я давно этого не делал, но сейчас мне было нужно.       Да, это неправильно. Да, у нее должна быть своя жизнь. Но нет, я не позволю, чтобы в эту жизнь кто-то вмешивался.

Кассандра:

И долго мне тебя еще ждать?

Ты обещал, что приедешь через двадцать минут, а прошло уже полчаса

      Какой ублюдок может заставить ждать этого ангела?       СТОП.       Джексон:       Детка       Я уже подъезжаю       Готовься, я чертовски изголодался по тебе

Кассандра:

Я была готова еще утром

Я заставлю тебя выпрашивать мое прощение, стоя на коленях

      Моя девочка.       И этот ублюдок.       Во мне слишком много эмоций, чтобы описать это иным словом, кроме «пиздец».       Джексон:       Я буду выпрашивать твое прощение между твоих бедер хоть до самого Рождества       Если ты захочешь       Но когда ты в пятый раз крикнешь мое имя в оргазме       Ты вообще забудешь, что я опоздал       Экран дрожал в моей руке. Или это дрожал я.       Я перечитал сообщение еще раз. И еще. И еще. Пока слова не потеряли смысл и не превратились в грязные, липкие звуки у меня в голове.       Между твоих бедер…       Крикнешь мое имя в оргазме…       Ты забудешь…       Я зарычал. Не громко — глубоко. Так рычат звери, которым уже не больно. Которые хотят порвать свою добычу на куски.       — Закрой рот, — прошипел я, глядя в экран. — Закрой. Сука. Рот.       Телефон полетел в асфальт. Не аккуратно. Не с расчетом. Я просто швырнул его так, как швыряют ненависть. Он ударился, отскочил, треснул — но мне было мало.       Я упал на колени и начал бить кулаками землю, разбивая костяшки до крови.       Удар.       Удар.       Удар.       Пока кровь на начала заливать асфальт, мои джинсы и кожу на запястьях, я не останавливался.       Боль пульсировала во мне, как сердце пульсирует остаточными ударами.       Перед глазами стояли картинки, как Кэсси извивается в руках незнакомца, царапает его спину и оставляет поцелуи на его губах.       Ее ледяные глаза смотрят на незнакомца не со страхом, как она каждый раз смотрела на меня. Она смотрит на него с желанием. С истинным возбуждением. С плохо скрываемой похотью.       — Моя! — закричал я в пустоту. — МОЯ! ТОЛЬКО МОЯ!       Голос сорвался. Стал хриплым. Животным.       Я ходил перед ее окнами, как тигр ходит по клетке. Резко. Рывками. Ладони сжимались в кулаки сами, без команды. Вены на руках вздулись, пульс бился в висках так, будто хотел разорвать череп изнутри.       Он писал ей, будто имел право.       Будто мог просить.       Будто она могла разрешить.       Я ударил кулаком в дерево. Потом еще. И еще. Уже не считая. Боль вспыхивала, но я вдавливал ее глубже — как гвозди.       — Я вытащил тебя из ада, — орал я, захлебываясь. — Я был твоим стражем! Твоей тенью!       Дерево тоже было в крови.       Моя кровь.       Слишком мелко.       Слишком слабо.       Я вырвал из земли ящик для писем ее соседа и швырнул его в сторону. Бумага рвалась, письма сыпались водопадом. Все, что не имело к ней отношения, становилось мусором.       — Ты ждешь его, — прошептал я вдруг, и от этого шепота стало страшнее, чем от крика. — Ты открываешь дверь. Ты позволяешь ему войти.       Мир сузился.       Я видел ее — смеющуюся, живую, теплую. Не мою.       И это было невыносимо.       — Я разорву этот город, — сказал я уже спокойно. Слишком спокойно. — Я разорву каждого, кто думает, что может тебя коснуться.       Я поднял телефон с пола. Экран был треснут, но сообщения все еще светились. Издевательски живые.       Ее слова.       Ее ожидание.       Ее согласие.       — Ты моя, — выдохнул я. — Пусть не сейчас. Но позже.       Руки дрожали, но внутри было пусто. Чисто. Холодно.       — Я уничтожу весь мир, — сказал я тишине. — До последнего пикселя. Но ты… — я усмехнулся, и улыбка обожгла лицо, — ты все равно будешь моей. Даже если для этого мне придется сжечь все, что ты называешь жизнью.       Я стоял среди обломков, крови и осколков — и это было красиво.       В комнате появился кто-то еще.       Мужчина. Чужой. Слишком близко.       Когда он успел пройти мимо меня?       Он что-то сказал. Я не слышал слов, но видел, как Кэсси наклонила голову — этот жест я знал. Знал слишком хорошо. Так она слушала. Так позволяла подойти ближе.       Нет.       НЕТ.       Я сделал шаг вперед сам не понимая зачем, будто мог сократить дистанцию между ними только своим желанием. Абсурд. Глупо. Опасно.       Он коснулся ее руки.       Руки моей Кэсси.       — Убери руки, — прошептал я в темноту, и голос сорвался.       Она улыбнулась ему. Не той улыбкой, что для мира. Мягкой. Домашней. Настоящей. Такой, какую я никогда не видел.       А потом он поцеловал ее.       Коротко. Неловко. Буднично.       Как будто имел право.       Во мне что-то рвануло.       Мир сузился до одного кадра: его губы на ее губах. Его рука на ее талии. Его тень на ее стене.       — Ты… — выдохнул я, и дальше слов не было.       Он посмел коснуться моей куклы. Моей жизни. Моего ангела с глазами цвета зимнего озера.       Он целовал не просто женщину.       Он целовал то, что принадлежит мне.       Тупая боль отдавалась в кулаках, но не приносила облегчения. Хотелось бить еще. Разбить стекло. Ворваться. Сорвать его с нее. Сказать, чье имя она должна шептать во тьме.       — Ты не имеешь права, — прошипел я сквозь зубы. — Никто из вас не имеет.       В окне они отстранились. Она что-то сказала ему — я не видел губ, но видел выражение лица. Спокойное. Уверенное. Живое.       Это было хуже удара.       Я отступил. Медленно. Как отступают от раны, которую невозможно зашить. Сердце билось неровно, дыхание рвалось, как будто я только что бежал.       Или убивал.       — Моя, — сказал я вслух, уже зная, что это ложь. — Ты все равно моя.       Во мне впервые за долгое время поселился страх потерять.       Потерять контроль.       Кэсси отчего-то засмеялась. Так искренне. Так… По-настоящему.       Мужчина засмеялся в ответ.       А я был готов смеяться только в том случае, когда буду слышать его крики боли. Когда буду снимать с него кожу по миллиметру. Когда буду вгонять нож в его грудь, в самое сердце. Когда я буду отрезать его пальцы по одному самым тупым и ржавым ножом, который смогу найти. Когда я вырву его глаза, чтобы он никогда не смел смотреть на мою Кассандру.       Я знал, как именно он будет умирать. И это знание успокаивало.       Незнакомец снова притянул мою Кэсси к себе и поцеловал. На этот раз жадно. Глубоко. Так, словно он действительно изголодался по ней. А она охотно отвечала, запуская свои изящные пальцы в его волосы.       Я понимал, что наблюдать за этим — ненормально, но я не мог заставить себя отвернуться.       Она должна целовать так только меня. Смеяться только от моих слов. Касаться только меня.       В тот момент, когда незнакомец стянул с Кэсси тоненькую майку, обнажая ее идеальное тело, мой мир рухнул.

***

      Я сидел перед ее окнами несколько часов. Солнце почти встало, но я не мог заставить себя уйти. Просто не мог.       Незнакомец провел ночь с Кэсси. Я думаю, в его жалкой жизни достаточно радости. Ему достаточно жизни. Я намереваюсь исправить это недоразумение.       Я спрятался в тени, как обычно, и наблюдал за ее дверью. Я ждал его, сжимая в руках отколотый кирпич.       Он вышел, как вор. С видом победителя, ограбившего банк. Только он ограбил меня. Он забрал мою Кэсси, а я заберу его жизнь. Все просто.       Когда мужчина спустился на подъездную дорожку, я опешил.       — Джексон…       Джексон Фостер. Мой лучший друг. Моя опора и поддержка. Единственный человек в этом мире, которому я бы доверил свою жизнь и жизнь Кассандры.       Все сошлось. Его имя. Заинтересованность в жизни Кэс. Его фразы.       Предатель.       Я смотрел издалека, не пытаясь подойти ближе. Не так. Не сейчас.       Джексон шел по тротуару медленно, но спокойно. Естественно, он даже не подозревал, что жить ему осталось от силы час. Даже час был для него подарком.       Я прошел за ним до парка.       Так глупо гулять одному в темноте, дорогой друг. Даже для мужчины это может закончиться плачевно, ты не думал об этом?       Я подошел достаточно близко, чтобы нанести удар. Но я только шел за ним. Выжидал.       — Джексон, — окликнул я, замахиваясь кирпичом.       Джексон повернулся именно в тот момент, когда кирпич пробил ему голову. Кровь хлынула в стороны фонтаном, окрашивая мое лицо и руку яркими красками.       — Блять! — Вскрикнул я и бросил окровавленный кирпич на землю.       Это был не Джексон.       Точнее, этот ублюдок тоже Джексон, но не Форрест. Не Теодор Бирсон.       Он упал не сразу.       Тело дернулось, как будто попыталось удержаться за воздух, за саму идею равновесия. Колени подкосились, и он рухнул на бок, ударившись щекой о влажную плитку дорожки. Кирпич лежал рядом — безразличный, обычный, почти чистый. Я смотрел на него, как на чужую вещь, которую зачем-то держал в руках секунду назад.       Кровь была настоящей.       Слишком настоящей.       Она текла не так, как я ожидал. Не красиво. Не кинематографично. Она просто вытекала из человека, пачкая асфальт, мою куртку, мои пальцы. Теплая. Липкая. Слишком живая для того, кто не должен был умереть.       Я сделал шаг назад. Потом еще один.       Ноги не слушались. Тело начало дрожать, как у человека, который долго держался и наконец позволил себе замерзнуть.       — Нет… — выдохнул я, и это слово прозвучало так глупо, что меня чуть не вырвало.       Я присел рядом. Не потому что хотел помочь. Потому что не мог стоять.       Повернул его лицо к свету фонаря.       Чужое.       Незнакомые черты. Другая линия челюсти. Другой нос. Другие глаза — распахнутые, пустые, уставившиеся в никуда. Я искал в них Джексона Форреста, моего друга, моего брата, моего предателя — и не находил.       Это был просто человек.       Случайный.       Ненужный.       — Ты… — я сглотнул. — Ты не он.       Он не ответил.       Конечно, не ответил.       Где-то вдалеке завыла сирена. Или мне показалось. Звук был глухим, как сквозь воду. Мир начал отдаляться, будто я смотрел на него через толстое стекло.       Я понял это не сразу.       Не в момент удара.       Не в момент крови.       А сейчас.       Я убил человека.       Просто мужчину, который любил Кэсси. Или хотел ее. Или просто был рядом.       Я закрыл глаза.       На секунду.       И в этой секунде увидел ее лицо.       Живое. Теплое. Смеющееся.       Я представил, как она ждет его сообщения. Как смотрит на дверь. Как думает, что он просто задержался. Как потом — позже — ей скажут.       Слова вроде «несчастный случай». «Нападение». «Мы сделали все, что могли».       Меня затрясло.       — Нет… — прошептал я снова. — Нет, нет, нет.       Я поднялся на ноги слишком резко, голова закружилась. Мир накренился. Я отшатнулся, оперся ладонями о колени и расхохотался. Глухо. Сорвано. Так смеются люди, которые уже не верят в собственную реальность.       — Он все равно прикоснулся к ней, — сказал я в пустоту. — Никто не может касаться ее.       Руки были в крови. Я тер их о куртку, о джинсы, о воздух — бессмысленно. Кровь не уходила. Она въелась. Она была уже не снаружи.       Я отступил в тень.       Туда, где мне было привычно.       Где я всегда жил.       Солнце поднялось окончательно. Город начал просыпаться. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака, проехала машина. Обычная жизнь. Та самая, которую я так легко разрушил.       Даже если я исчезну, даже если меня сотрут, даже если я сгнию в канаве — этот момент останется с ней навсегда. Я вписал себя в ее жизнь кровью человека, который не должен был умереть.       Я вернул контроль.