Боль заставляет меня контролировать

Pneumothorax - Blueneck

На повторе, пока глава не закончится

***

Дасквуд.

      Иногда мне кажется, что пожар в шахтах все еще продолжается. Что я до сих пор стою там, среди дыма и треска балок, и все вокруг горит — дерево, металл, люди, жизнь.       Но на самом деле горит только одно.       Мое будущее с Кэсси.       Я сижу на полу дома Майкла Хэнсона, прислонившись спиной к холодной бетонной стене. Бетон должен остужать. Должен возвращать в реальность.       Но жара все равно внутри.       В груди.       В горле.       В руках.       В сердце.       На костяшках пальцев уже запеклась кровь. Я даже не помню, когда начал бить стены. Наверное, сразу после того, как понял, что сделал. Стол перевернут. Стул лежит в углу с отломанной ножкой. На полу разбросаны инструменты, провода, ноутбук с треснувшим корпусом. Кое-какая посуда вылетела в разбитое окно. Щепки от разломанной двери больно впиваются в бедра и ладони.       Я разрушил все вокруг.       Но это не помогает.       Потому что единственное, что я действительно хочу разрушить — это время.       Вернуться назад.       На один день.       На один час.       На один чертов момент, когда я еще мог остановиться.       Когда я еще мог не втягивать ее в это.       Кэсси.       Я закрываю глаза — и она сразу появляется. Слишком легко.       Светлые волосы, которые она все время убирает за ухо, когда сосредоточена. Тот едва заметный прикус губы, когда она рисует. Ее тихий смешок, когда она думает, что сказала что-то глупое. Глаза цвета замерзшего озера. Голос, который напоминал перезвон колокольчиков.       Я слышал ее почти каждый день.       Каждый.       Чертов.       День.       Мы могли говорить часами. О чем угодно. О книгах. О рисунках. О глупых фильмах. О том, что она снова забыла поесть, потому что работала над обложкой очередной книги или над портретом Джессики.       Иногда мы просто молчали и я слушал ее дыхание.       Это звучит жалко.       Но для человека, который двадцать лет жил в одиночестве и ожидании, это звучало как дом.       Я опускаю голову и запускаю пальцы в волосы, стискивая их до боли. Руки дрожат. Тело дрожит. Голос дрожит.       Весь мой мир дрожит и готов взорваться.       Я нашел ее.       После всех этих лет.       После всего, через что прошел.       Я нашел свою Кэсси.       Ту самую девочку, которая угостила меня клубникой.       Ту самую девочку, ради которой полез в драку.       Ту самую девочку, которую защитил от пьяного ублюдка в подворотне.       Ту самую девочку, на которую молюсь всю свою жизнь.       Ту самую девочку, которая когда-то спасла меня от того, чтобы окончательно сломаться.       Я нашел ее.       И почти добился.       Еще немного и она бы увидела меня.       Не ник в чате.       Не голос в наушниках, измененный с помощью модулятора и фильтров.       Не человека из тени.       Меня.       Киллиана Найфа.       Я бы стоял перед ней.       Я бы сказал ее имя.       Я бы признался, как сильно люблю ее всю свою жизнь.       Я бы обнял ее.       Я бы…       Я резко встаю и со всей силы бью кулаком в стену.       Боль вспыхивает мгновенно, ярко. Но ее все равно недостаточно.       — Черт! — хриплю я, взмахивая руками.       В соседней комнате кто-то шевелится. Ричи. Точно.       Я вытащил его из шахты, чтобы Кэсси не волновалась. Чтобы она не думала, что он погиб. Чтобы не винила себя за его судьбу.       Я не понимаю, почему они так близки. В нем нет ничего примечательного, но за несколько дней он смог пробиться в ее сердце.       Он еще не понимает, где находится. Не понимает, кто его спас. И не должен понимать. Пока не время. Пусть придет в себя. Расскажет все, что я должен услышать. Пусть признается в своих чувствах к моей Кэсси.       Тогда его казнь будет хотя бы логичной.       Я прислоняюсь лбом к стене. Холодные капли конденсата охлаждают лоб и стекают по вискам вниз к челюсти. Разбиваются об пол с тихим стуком.       Она не должна узнать правду. Она не должна понять, что все началось из-за меня. Она не должна понять, что именно я начал и закончил все это.       Она будет смотреть на меня так же, как смотрели все остальные.       Как на монстра.       Мой взгляд падает на руку. Татуировка на безымянном пальце.       Кэсси.       Черные буквы. Тонкие, почти аккуратные линии. Рядом маленькая замочная скважина. Я провожу по ней большим пальцем.       — Я почти дошел до тебя… — шепчу я куда-то в пустоту и голос срывается.       Я почти дошел.       Я уже видел, как она начала мне доверять. Как она ищет меня в чате. Как она ждет моих сообщений. Она смеялась из-за моих шуток. Она злилась на меня. Она называла меня занудой и в этом слове было столько тепла, что я мог жить на нем вечность.       Один раз она уснула во время нашего разговора. Я продолжал любоваться ей, пока ее телефон не отключился. Я не шевелился. Просто слушал, как она дышит. Смотрел, как она иногда приоткрывает рот или шевелит пальцами. Она была такой живой.       Ради этих моментов я и выживал в темных подвалах.       Чтобы смотреть. Чтобы быть рядом.       А теперь…       Я резко отворачиваюсь. Горло сжимается.       Я не плакал много лет.       С тех пор, как та девочка в больнице дала мне клубнику и сказала, что все будет хорошо.       С тех пор, как ее мать увела ее, а я остался один.       С тех пор, как Фред бил меня.       С тех пор, как парни на детской площадке обзывали мою маму шлюхой.       Я не плакал, когда меня отправили в детский дом.       Не плакал, когда убил в первый раз и сжигал тело.       Когда прощался с Джексоном.       Потому что слезы — это роскошь.       Слезы — это слабость.       Слезы — это то, что позволяет врагам увидеть, где у тебя болит.       Но сейчас что-то ломается.       Сначала тихо.       Потом сильнее.       Слезы падают на бетонный пол.       Глупо.       Жалко.       Бесполезно.       Я утыкаюсь лицом в ладони и чувствую, как плечи начинают трястись. Звук выходит наружу — хриплый, рваный, совершенно нечеловеческий.       Я не узнаю его.       Не узнаю себя.       — Прости… — шепчу я.       Не знаю, кому именно.       Ей.       Себе.       Всему миру.       Потому что я нашел ее и сам же у себя ее забрал. ФБР уже близко. Люди, которые охотятся на меня, тоже. Если я напишу ей хоть одно сообщение — они найдут ее через меня. Если я попытаюсь увидеть ее — они увидят меня. Если я сделаю хоть шаг в ее сторону — я приведу за собой всю эту свору прямо к ее порогу.       Если я попытаюсь даже подумать о ней, то она будет в опасности.       А значит… Я должен исчезнуть. Навсегда.       Мы больше не будем разговаривать по ночам. Она больше не будет присылать мне фотографии своих рисунков.       Я больше не услышу, как она тихо говорит:       — Джейк, ты здесь?       Я больше никогда не увижу, как она закусывает губу, когда сосредоточена. Как она улыбается, когда я говорю что-то смешное. Как она злится и называет меня идиотом.       Никогда.       Я медленно опускаюсь на пол. Комната темнеет. И вдруг я понимаю одну простую вещь.       Я ждал ее двадцать лет.       Двадцать лет я верил, что однажды смогу снова увидеть ее.       Двадцать лет я собирал себя по кускам, зная, что где-то там, в этом мире, есть она.       Моя Колибри. Моя Кэсси.       И все это время я думал, что самое страшное — не дождаться. Не успеть. Не найти.       Но я ошибался.       Самое страшное — найти. И потерять.       Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Потому что если я закричу, я не остановлюсь. Я буду орать ее имя, пока голос не сорвется в хрип. Я буду бить стены, пока кости не превратятся в пыль. Я буду рвать на себе кожу, лишь бы вытащить из груди то, что там сейчас разрывается.       Но это не поможет.       Ничего не поможет.       Потому что правда простая и невыносимая.       Я больше никогда не увижу Кэсси.       Эта мысль бьет сильнее любого кулака.       Сильнее пожара.       Сильнее смерти.       Я закрываю глаза и впервые за очень долгое время позволяю себе просто сломаться.       — Кэсси… — шепчу я в темноту.       Имя остается висеть в воздухе, как молитва, на которую никто не ответит.       Где-то в соседней комнате лежит Ричи. Где-то в Дасквуде Ханна пытается прийти в себя. Где-то в Колвилле ее родители, наверное, уже заметили, что она не выходит на связь.       А она? Она, наверное, смотрит на телефон. Ждет сообщения от Джейка. Думает, куда я пропал. Надеется, что я выжил в этом пожаре.       И никогда не узнает правду. Никогда не узнает, что Джейк сидит сейчас в сыром подвале, прижимаясь лбом к холодной стене, и пытается вспомнить, как дышать без нее.       Я смотрю на свои руки.       Руки, которые почти держали ее.       Руки, которые могли бы обнять ее.       Руки, которые теперь пусты.       И всегда останутся пусты.       — Я люблю тебя, — шепчу я в тишину.       Слова падают в пустоту и тонут в ней без следа, как камни в черной воде, даже кругов не остается, даже эха, даже памяти о том, что я вообще их произнес.       Я люблю тебя.       Двадцать лет я носил это в себе. Двадцать лет я собирал это чувство по крупицам, как тот безумец, который строит замок из песка, зная, что прилив все равно смоет его. Я лелеял каждую секунду, проведенную с тобой — даже те, где ты не знала, что я рядом. Я запоминал каждую твою улыбку, каждый вздох, каждое движение твоих рук, когда ты рисовала.       И сейчас я отдаю это все темноте.       Потому что больше некому.       Темнота — единственная, кто меня не предаст. Единственная, кто не уйдет. Единственная, кто примет меня таким, какой я есть — монстром, убийцей, человеком без имени, который осмелился полюбить свет.       Я поднимаю руку и смотрю на татуировку сквозь пелену слез.       Кэсси.       Буквы расплываются, теряют четкость, превращаются в чернильные разводы на коже, но я знаю их наизусть. Я могу нарисовать их с закрытыми глазами. Я могу выжечь их на своей груди, если потребуется. Потому что это единственное, что у меня осталось.       Буквы.       Воспоминания.       Боль.       Я прижимаю пальцы к губам — туда, где никогда не было ее поцелуя, и целую собственную кожу, целую ее имя, целую призрак женщины, которая даже не знает, что я живу ради нее. Что я готов умереть ради нее. Что мое сердце бьется для нее. Что каждый мой вдох — для нее.       — Прощай, Кэсси, — шепчу я, и это слово царапает горло, как битое стекло. — Прощай, моя Колибри.       Я произношу это вслух, чтобы привыкнуть. Чтобы когда наступит завтра, и послезавтра, и все последующие дни без нее, я уже знал этот вкус. Вкус потери. Вкус пустоты. Вкус смерти при жизни.       Где-то в соседней комнате кашляет Ричи. Живой. Дышащий. Тот, кто слышал ее голос. Тот, кто не скрывался. Тот, кто не испугался позвать ее в шахты.       Я ненавижу его за это.       Я завидую ему так сильно, что это чувство жжет сильнее любой кислоты.       Я сжимаю кулак и чувствую, как свежие раны на костяшках открываются снова, кровь течет по пальцам, капает на бетонный пол, смешивается с пылью и грязью.       Кровь.       Моя кровь.       Остается здесь.       Как и я.       А она будет жить. Будет смеяться. Будет рисовать своих колибри. Будет закусывать губу, когда сосредоточена. Будет убирать волосы за ухо. Будет пить клубничный лимонад и смотреть на закаты, которых я никогда не увижу рядом с ней.       Я закрываю глаза и пытаюсь представить ее будущее.       Там нет меня.       Там есть солнце, и смех, и, возможно, какой-то другой мужчина, который сможет дать ей то, что я не могу — нормальность. Безопасность. Право не бояться, что завтра ее убьют из-за того, кто ее любит.       Этот мужчина будет будить ее по утрам.       Этот мужчина будет целовать ее в лоб.       Этот мужчина будет держать ее за руку, когда она будет рожать их детей.       Этот мужчина состарится рядом с ней.       А я останусь здесь.       В этой темноте.       В этом подвале.       С этим именем на пальце и пустотой в груди.       Я делаю вдох.       Потом еще один.       Потом еще.       Воздух входит и выходит, но легкие не наполняются. Как будто внутри уже нет места для воздуха. Только для нее. Только для боли.       — Пожалуйста, — шепчу я кому-то, кто, возможно, там, наверху. — Пожалуйста, пусть у нее все будет хорошо.       Я никогда не верил в бога.       Никогда не верил ни во что, кроме кода, крови и боли.       Но сейчас я готов молиться чему угодно, лишь бы она была счастлива.       Даже без меня.       Особенно без меня.       — Пусть она смеется, — шепчу я. — Пусть она рисует. Пусть она живет долго-долго, так долго, что забудет, что когда-то существовал какой-то Джейк в интернете, который исчез без объяснений.       Пусть она забудет меня.       Пусть я стану для нее просто смутным воспоминанием, странным эпизодом в ее жизни, голосом из ниоткуда, который однажды замолчал.       Пусть она никогда не узнает правды.       Пусть никогда не узнает, что за этим голосом стоял мальчик, который ждал ее двадцать лет.       Пусть никогда не узнает, что этот мальчик сгорает сейчас заживо, потому что любить ее — единственное, что он умел по-настоящему.       Я опускаю голову на колени и позволяю тьме накрыть меня с головой.       Где-то в кармане ждет телефон, в котором навсегда застыли ее последние сообщения.       Моя Жизнь:       Джейк?       Ответь мне, пожалуйста       Ты выбрался?       Я здесь, Кэсси.       Я всегда был здесь.       И всегда буду.       Но ты никогда об этом не узнаешь.       Я сижу в темноте, сжимая разбитыми пальцами свое разбитое сердце, и понимаю одну последнюю, самую страшную вещь.       Я не умру без нее.       Я просто перестану жить.       А это, оказывается, можно.       Оказывается, сердце может биться годами, даже когда его уже нет.       Оказывается, можно дышать, даже когда легкие полны не воздухом, а пеплом.       Оказывается, можно существовать, даже когда тебя уже нет.       Я существую.       Но меня уже нет.       — Кэсси… — последний раз шепчу я в темноту.       И темнота не отвечает. Она никогда не ответит.       Только обнимает своими холодными руками и обещает, что завтра будет так же больно.       И послезавтра.       И всегда.       Я закрываю глаза и позволяю ей это обещание.       Больно будет всегда.       Потому что Боль заставляла меня контролировать.       А контроль отобрал у меня мой воздух и мое сердце.       Мою Кассандру.