Боль заставляет меня контролировать

29 лет

Колвилль.

      Она падает так медленно.       Я вижу это, как в замедленной съемке. Каждый миллиметр, каждый кадр, каждое движение, которое врезается в мою память раскаленным железом.       Секунду назад она шла по тротуару. Легкая. Живая. Сбивала носком туфли камешки, смотрела под ноги, поправляла на плече лямку рюкзака с этюдником. Я сидел в машине через дорогу, как всегда. Как каждый день. Как каждый чертов день последних лет.       Смотрел.       Дышал.       Жил?       А потом этот звук.       Визг тормозов. Такой резкий, что у меня заложило уши.       Глухой удар. И тишина.       Ее тело подбросило вверх. Легко. Страшно легко. Как тряпичную куклу, которую отшвырнул разозлившийся ребенок. Она перевернулась в воздухе — один раз, второй — и рухнула на асфальт.       Я видел, как ее голова ударилась.       Видел, как рука вывернулась под неестественным углом.       Видел, как кровь — алая, яркая, невыносимая — начала растекаться по серому асфальту.       Мир исчез.       Я не помню, как выскочил из машины. Не помню, как перебегал дорогу. Не помню, как отшвырнул в сторону водителя, который вылез из иномарки и орал что-то про то, что она сама выскочила.       Я помню только ее.       Она лежала на боку, неестественно выгнувшись. Глаза закрыты. Из раны на лбу текла кровь. Она заливала бровь, ресницы, стекала по щеке в волосы. Рука... ее левая рука лежала так, как не должна лежать. Чуть выше ключицы кожа была разорвана, и мне показалось — нет, я был уверен — что я вижу осколок кости.       Она сломала ключицу?       Внутри меня что-то оборвалось.       Я упал на колени рядом с ней. Даже не заметил, как. Просто вдруг оказался на асфальте, в луже ее крови, и мои руки тряслись так сильно, что я не мог дотянуться до ее лица.       — Кэсси... — хрип. Не голос. Не слово. Просто звук, который вырвался из самой глубины. — Кэсси, нет. Нет, пожалуйста. Только не ты.       Она не дышала. А я почти умер.       Одна секунда.       Вторая.       Третья.       Ее грудь не поднималась.       Я смотрел на ее грудь и не видел движения.       Никакого.       Вообще.       Время остановилось.       Остановилось навсегда.       В этот момент я понял, что значит настоящая боль. Не та, что я чувствовал, когда умирала мама. Не та, что я чувствовал, когда терял Кэсси в первый раз. Не та, что я чувствовал каждый день, глядя на Ричи и ненавидя себя.       Эта боль сильнее. Больше. И тише.       Та, от которой умираешь сам.       Прямо здесь.       Прямо сейчас.       На тротуаре, в луже ее крови, рядом с телом женщины, которую любил двадцать лет.       — НЕТ! — заорал я так, что, наверное, в соседних домах стекла задрожали. — НЕТ! КЭССИ! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ, СЛЫШИШЬ?!       Я схватил ее за плечи. Осторожно. Боясь сделать больно. Боясь, что она рассыплется в моих руках. Боясь, что я сжимаю уже не ее, а просто тело, пустую оболочку, которая никогда больше не откроет глаза.       — Пожалуйста... — прошептал я, проглатывая каждый звук. Слезы текли по моему лицу, падали на ее лицо, смешивались с ее кровью. — Пожалуйста, Кэсси. Ты не можешь. Ты не можешь уйти. Я только нашел тебя. Я только... я только научился дышать. Без тебя я не...       И в этот момент она вздохнула.       Сначала я не поверил. Подумал, что показалось. Что мозг рисует то, что я хочу увидеть. Но потом ее грудь поднялась снова. Потом она выдохнула. Тихо, едва слышно, но выдохнула. Она дышит.       — Кэсси! — я почти засмеялся. Почти. Потому что смех застрял где-то в горле, смешанный с рыданиями. — Кэсси, слышишь меня? Ты дышишь! Ты молодец! Ты такая молодец! Только не закрывай глаза, слышишь? Не закрывай!       Она не открывала.       Но дышала.       Я нащупал телефон. Руки все еще тряслись, но я заставил их работать.       — Скорая! — заорал я в трубку. — Пешехода сбила машина! Быстро! У нее кровь, она без сознания, я думаю, у нее сломана ключица!       Я продиктовал адрес и швырнул телефон в карман.       Кэсси дышала.       Рвано. Поверхностно. Но она жива.       Жива.       Я смотрел на нее и не мог насмотреться. На ее лицо, залитое кровью. На ее руку, которая все еще лежала под тем страшным углом. На ее ресницы, которые чуть заметно дрожали.       — Ты будешь жить, — шептал я, гладя ее по щеке дрожащими пальцами. — Ты будешь жить, слышишь? Ты самая сильная. Ты выжила после столького. Ты выживешь и сейчас. А я... я больше никогда не подпущу к тебе опасность. Никогда.       Где-то вдалеке завыла сирена.       Скорая. Люди. Вопросы.       Я посмотрел на свои руки в ее крови. Что мне сказать? Что я сейчас могу сделать? Должен ли я остаться рядом с ней? Могу ли я позволить себе касаться ее хоть еще одну минуту?       Я не могу здесь остаться.       Не могу.       Я наклонился к ее уху. Так близко, что мог поцеловать. Так близко, что чувствовал запах ее волос — клубника, всегда клубника, даже сквозь запах крови и бензина.       — Прости, Кэсси, — шепнул я. — Прости, что не могу быть с тобой. Прости, что ухожу. Прости за все.       Я коснулся губами ее виска и оставил самый нежный поцелуй в моей жизни. Ее тело едва дрожало в моих руках, а я никак не мог отпустить ее. Не мог разорвать свои руки. Не мог позволить себе оставить ее. Не мог.       Я закрыл глаза и, собрав всю свою волю в кулаки, разжал объятия.       Я слышал, как скорая остановилась. Как хлопали дверцы. Как кричали врачи. Как водитель иномарки что-то объяснял полицейским.       Я слышал все это, уходя в переулок, сворачивая в тень, становясь снова невидимым, но на углу я остановился и оглянулся. Ее грудь поднималась и опускалась. Врачи уже суетились вокруг, надевали шину, обрабатывали раны.       Она жива.       Я прислонился к стене и сполз по ней вниз. Сел прямо на грязный асфальт, в каком-то переулке, в двух кварталах от места, где чуть не умерла моя жизнь.       — Жива, — шептал я. — Жива, жива, жива...       Я поднес руку к лицу и вдохнул.       Кровь. Клубника. Она.       — У тебя будет шрам, Кэсси, — прошептал я в темноту переулка. — На ключице. Ты будешь смотреть на него каждое утро и не знать, что этот шрам появился в тот день, когда я снова не смог тебя спасти.       Скорая увозила ее в больницу.       А я сидел в переулке, в тени собственного отчаяния, и пытался вспомнить, как дышать, когда сердце только что вытащили из груди и положили обратно — живое, бьющееся, но навсегда сломанное.

***

      Я сижу на пластиковом стуле в коридоре больницы.       Такие же стены. Тот же запах. Те же слепящие лампы. Больницы везде одинаковые.       Все те же коридоры, где ждут приговора. Все те же двери, за которыми решают, жить человеку или нет. Те же окна, в которых течет жизнь.       Меня трясет.       Я не могу это контролировать. Не могу остановить. Тело решило, что сейчас самое время напомнить, что я все-таки человек, что у меня есть нервы, что внутри меня вообще что-то есть кроме пустоты.       Руки дрожат так сильно, что пришлось засунуть их в карманы куртки.       Ноги тоже дрожат. Хорошо, что я сижу.       Перед глазами все еще стоит картинка — ее тело в воздухе. То, как она перевернулась. То, как упала. Та страшная секунда, когда она не дышала.       Я выдыхаю.       Вдыхаю.       Снова выдыхаю.       Дыши, Килл. Дыши.       Она жива. Она в операционной. Врачи там. Лучшие врачи. Я проверил. Я знаю каждого хирурга в этой больнице. Я изучил их графики, их квалификацию, их успешность операций.       Я со всей силы сжимаю кулаки, чувствуя, как свежие ранки на костяшках открываются снова.       Боль помогает. Боль возвращает контроль.       Коридор больницы пуст. Только я и автомат с кофе, который мерцает лампочкой, зазывая выпить эту отвратительную коричневую жижу. Тишина здесь особенная. Не та тишина, к которой я привык в подвале. Там тишина живая — капает вода, шуршат крысы, дышит и иногда всхлипывает Ричи.       Здесь тишина мертвая. Здесь тишина ждет.       Шаги.       Я поднимаю голову. Женщина. Красивая, даже в больничной спешке. Волосы собраны в пучок, на лице — тот самый страх, который я видел у матери в день аварии. Тот самый, от которого у меня до сих пор сжимается сердце.       Мать Кэсси. Я узнал ее сразу.       Она почти не изменилась за эти годы. Та же осанка. Тот же взгляд. Я помню этот взгляд гордости, когда Кэсси рассказывала своей матери про тех троих малолетних ублюдков на детской площадке.       Первый раз, когда я защитил ее.       Она подбегает к двери операционной, жмет на кнопку вызова, и через несколько секунд оттуда выходит врач — высокий мужчина в синей хирургической форме, маска спущена на подбородок, глаза уставшие.       Я впиваюсь в него взглядом.       Каждое движение.       Каждое слово.       Каждую микроскопическую эмоцию.       — Миссис Дор? — врач говорит тихо, но в этом коридоре каждый звук разносится эхом. — Ваша дочь в операционной. У нее множественные ушибы, рваная рана лба и… — Он замолкает. Замолкает на секунду, и эта секунда длится вечность.       — И что?! — голос матери срывается.       — Смещение ключицы. Без перелома. Сейчас мы проводим остеосинтез — ставим пластину, чтобы зафиксировать кость.       Пластина. Они поставят ей пластину. В ее тело войдет металл. Чужой, холодный металл, который останется с ней надолго.       Как и я останусь с ней надолго.       Навсегда.       Моя навсегда.       — Скажите мне главное, — мать Кэсси хватает врача за руку. Я вижу, как дрожат ее пальцы. — С ней все будет хорошо?       — Жизни вашей дочери ничего не угрожает, — кивает врач, и у меня внутри что-то разжимается. Тот узел, который скрутился в тугую пружину, когда она не дышала. — Операция проходит штатно. Через пару часов сможете ее увидеть.       — Слава богу, — мать Кэсси закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Она плачет.       Я отворачиваюсь.       Не могу смотреть на это.       Слишком похоже на ту ночь, когда я потерял свою маму.       Слишком похоже на то, чего я так боялся.       — Миссис Дор, — врач кладет руку ей на плечо. — С ней все будет хорошо. А пока... вы не знаете, кто вызвал скорую? Очевидцы говорят, какой-то мужчина подбежал к вашей дочери сразу после аварии, вызвал медиков и исчез до нашего приезда.       Я замираю.       — Я... я не знаю, — мать Кэсси вытирает слезы. — Мне никто не звонил. Полиция сказала, что водитель сам вызвал, но...       — Водитель вызвал через пять минут после аварии. А скорая приехала через три, — врач пожимает плечами. — Кто-то опередил его. Этот человек спас вашу дочь. Если бы не он, кровопотеря могла быть критической.       Я опускаю голову и сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       Не надо.       Не надо благодарить меня.       Я не заслужил.       Я тот, кто следил за ней все эти годы.       Я тот, кто не уберег.       Я тот, кто не имел права к ней прикасаться, но прикоснулся.       — Мы объявим благодарность, если он найдется, — продолжает врач. — Может, объявление в газету...       — Не найдется, — тихо говорю я себе под нос. — Никогда не найдется.       Мать Кэсси уходит к автомату с кофе, врач возвращается в операционную.       А я остаюсь один.       Один в этом больничном коридоре.       С пластиковым стулом подо мной.       С запахом антисептика в легких.       Со знанием, что она будет жить.       Я закрываю глаза и впервые за много часов позволяю себе просто дышать.       — Жива, — шепчу я. — Жива.       Через два часа дверь операционной открывается и Кэсси вывозят на каталке.       Она бледная. Очень бледная. Глаза закрыты. На лбу повязка, сквозь которую проступает розовое — обработанная рана. Левая рука зафиксирована, примотана к телу так, чтобы не двигалась.       Но она дышит. Грудь поднимается и опускается. Ровно. Спокойно.       Я встаю. Медленно подхожу ближе. Насколько могу. Насколько позволяет страх быть замеченным.       Мать Кэсси идет рядом с каталкой, гладит ее по здоровой руке, плачет, шепчет что-то ласковое.       А я стою в трех метрах.       Смотрю.       Не могу насмотреться.       — Привет, Кэсси, — шепчу я так тихо, что даже сам едва слышу. — Ты справилась. Ты всегда справляешься.       Ее ресницы дрожат. Мне кажется, или она пытается открыть глаза?       — Не надо, — быстро говорю я. — Не открывай. Не смотри. Меня здесь нет. Меня никогда не было.       Я сажусь на тот же стул и смотрю на дверь, за которой скрылась моя жизнь.       Час.       Два.       Три.       Медсестры выходят и заходят. Мать Кэсси пару раз выходила, чтобы взять себе очередную порцию отвратительного растворимого кофе из автомата.       Кэсси спит.       Я сижу. Смотрю. Жду. Почти не шевелюсь.       Потому что это все, что я умею. Ждать ее. Всегда ждать ее. Как ждал последние двадцать лет.       Даже когда она в трех метрах за этой дверью. Даже когда я не могу войти. Даже когда мое сердце разрывается от того, как сильно я хочу просто увидеть ее глаза открытыми.       Потому что я — это просто функция ожидания. Просто тень. Просто человек, который любит женщину сильнее, чем любит жить.       В палате зажигается свет.       Я вижу в маленькое окошко на двери, как она просыпается. Сначала просто ресницы дрожат, потом веки медленно открываются — такие родные, такие уставшие. Глаза цвета замерзшего озера мутные от анестезии, не фокусируются сразу.       Я вижу только спину миссис Дор, но чувствую, как дрожат ее плечи. Она гладит дочь по здоровой руке, по волосам, по лицу. Она касается ее так, как касаются самого дорогого, что есть в жизни. Как я прикасаюсь к ней.       Кэсси морщится от боли, пытается пошевелить левой рукой и замирает, понимая, что не может. Ее лицо искажается от боли и непонимания. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу даже не думая о том, что Кэс может меня увидеть.       Дыши.       Она жива.       Она проснулась.       Все будет хорошо.       — Мам... — слышу я ее голос сквозь дверь. Тонкий, слабый, как у той маленькой девочки, которая когда-то дала мне клубнику. — Что случилось?       Миссис Дор наклоняется ближе, что-то говорит — я не слышу слов, только интонации. Успокаивающие. Ласковые. Те, которыми говорят с детьми, когда те просыпаются после кошмара.       Кэсси слушает. Я вижу, как меняется выражение ее лица. Недоумение. Потом попытка вспомнить. Потом боль — новая, от воспоминаний об аварии.       — Машина? — переспрашивает она. Голос все еще хриплый. — Я... я не помню.       Миссис Дор гладит ее по щеке, говорит еще что-то. Я напрягаю слух, ловлю обрывки фраз.       — …водитель сказал, что сама выскочила… Скорая приехала быстро… Мужчина… операция прошла хорошо…       Кэсси кивает. Смотрит в потолок. Дышит глубоко, справляясь с болью.       — Какой мужчина? — спрашивает Кэс вдруг.       — Не знаю, — отвечает миссис Дор. — Водитель сказал полиции, что какой-то парень подбежал к тебе сразу после аварии, вызвал медиков и исчез до их приезда. Никто не знает, кто это был. Полиция ищет, хотят поблагодарить.       — Мужчина… — повторяет она медленно. — Он… он что-нибудь сказал? Имя?       — Никто не знает, милая. Очевидцы говорят, он просто сидел рядом с тобой до приезда скорой, а потом ушел.       — Наверное, просто прохожий, — говорит она тихо. — Мам, я хочу спать. Голова кружится.       — Спи, родная. Я рядом.       Она засыпает почти сразу. Анестезия все еще действует, организм требует отдыха. Ее лицо расслабляется, дыхание выравнивается.       А я стою за дверью и смотрю на нее.       На женщину, которая только что держала в руках ниточку к правде. И отпустила ее.       Потому что устала. Потому что все болит. Потому что не может даже представить, что тот самый «прохожий» стоит сейчас в двух метрах от нее.       — Прости, Кэсси, — шепчу я. — Прости, что не могу войти. Прости, что не могу сказать. Прости, что ты никогда не узнаешь.       Я смотрю на свою Жизнь и позволяю себе одну минуту слабости.       Одну минуту представить, что я там, внутри. Что я держу ее за руку. Что она открывает глаза и улыбается мне. Что говорит «Привет, Киллиан». Что благодарит за спасение. Что говорит, как скучала по мне. Что любит?..       Она в порядке. Она жива. У нее будет шрам. У нее будет новая боль, к которой придется привыкать. А я буду эту боль контролировать.       — Я люблю тебя, Кэсси, — шепчу я стеклу. — Я буду любить тебя до последнего мерцания пикселя, пока это гребаный мир не сгорит.       И ухожу.       В ночь.       В темноту.       В подвал.       К Ричи.       К пустоте.       К жизни без нее.       Но с ней в каждой клетке тела.

***

      Ночной клуб «Импульс» — самое шумное место в Колвилле.       Басы долбят так, что вибрируют ребра. Светомузыка режет глаза. Пот, алкоголь, дешевые духи и чужие желания смешались в один приторный коктейль, от которого у нормального человека закружится голова.       Я стою в углу у барной стойки. Тень среди теней. Черная водолазка, черные джинсы, никаких отражений в зеркалах. Меня нет. Меня никогда нет.       Но я вижу всех. Особенно ее.       Кэсси.       Она сидит за столиком у дальней стены. Одна. Перед ней три пустых бокала и четвертый — наполовину полный. Она пьет быстро, жадно, как пьют воду в пустыне.       Но не для того, чтобы забыться.       Она пьет, потому что так надо. Потому что это часть ритуала, который она ненавидит. Потому что так ведут себя люди, чтобы пережить боль.       Я вижу это по ее глазам. Даже отсюда, даже в этом адовом мелькании света я вижу. Они пустые. Те самые ледяные озера, от которых у меня когда-то остановилось сердце, теперь замерзли окончательно. В них нет жизни. Нет огня. Нет той искры, которая заставляла меня дышать.       Только лед.       Только боль.       Только я.       Я знаю, что это я сделал с ней.       Я.       Мое исчезновение. Моя трусость. Моя любовь.       Прошел почти год после аварии. У нее на ключице остался шрам — тонкая белая линия, которую она прячет под одеждой. Я видел его однажды, когда она меняла футболку у открытого окна. Провела пальцем по этому шраму и замерла. Смотрела в никуда долго-долго. А потом закрыла лицо руками.       Она ищет меня. Ищет в каждом лице. В каждом случайном прохожем. В каждом мужчине, который смотрит на нее чуть дольше секунды. Ищет в Даркнете. Ищет в старых статьях.       И не находит.       К ней подходит парень. Высокий. Накачанный. Типичный клубный самец, который считает, что бицепсы заменяют мозги. Улыбается белозубой улыбкой, говорит что-то, наклоняется ближе, чтобы перекричать музыку.       Кэсси смотрит на него.       Без интереса. Без отвращения. Без ничего.       Как на пустоту.       Потом кивает.       Он садится рядом. Что-то говорит, смеется собственной шутке. Она не смеется. Просто смотрит на него и слушает. Или делает вид, что слушает.       Я сжимаю стакан с виски так, что пальцы белеют.       — Убери руки, — шепчу я. — Убери их от нее.       Он не слышит. Никто не слышит.       Меня никто никогда не слышит.       Они пошли на танцпол, но это нельзя назвать танцем. Она просто двигается рядом с ним, повторяя ритм на автомате. Руки подняты, глаза закрыты, тело изгибается, но в этом нет страсти. Нет жизни. Только механика.       Он придвигается ближе. Кладет руки ей на талию. Она не отстраняется. Он наклоняется к ее шее. Она позволяет. Он что-то шепчет ей на ухо. Она кивает. А потом он целует ее.       Я чувствую, как внутри меня что-то разрывается. Тот самый звук, с которым рвутся последние нити, удерживающие реальность. Он целует ее, а она… она отвечает.       Но не так, как отвечают любимому. Не так, как отвечают желанному. Она целует его, как целуют призрак. Как целуют воспоминание. Как целуют того, кого здесь нет.       Я делаю шаг вперед. Сам не замечая. Ноги несут меня к ним, к ней, к этому ублюдку, который смеет касаться того, что принадлежит мне.       И в этот момент я слышу. Музыка стихает на секунду между треками, и в этой секунде тишины ее голос пробивается сквозь гул:       — Ты напоминаешь мне одного хакера…       Она говорит это ему. Она говорит ему обо мне. Она говорит это, когда целует его. Она думает обо мне, когда целует его.       Я вижу, как по ее щеке течет слеза. Она плачет, продолжая его целовать, а этот счастливчик не замечает. Или ему все равно.       Я стою в двух метрах от них, и мое сердце разрывается на куски.       Она плачет по мне. Она ищет меня в каждом встречном. Она пытается забыть меня в чужих объятиях.       Но не может. Как и я не могу забыть ее.       — Кэсси... — шепчу я, в надежде, что она услышит и остановится.       Она целует его, и слезы текут по ее лицу, и она не вытирает их, не прячет, не пытается остановить.       Парень отрывается от нее, видит слезы, хмурится:       — Эй, ты чего? — орет он, пытаясь перекричать музыку.       Кэсси вытирает лицо рукой, улыбается той пустой и пьяной улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивается:       — Ничего. Просто… просто вспомнила кое-что.       Он смотрит на нее непонимающе. Потом пожимает плечами:       — Пошли, — говорит он, кивая в сторону туалетов. — Там потише.       Пошли?       Ну пошли, смельчак.       Они заходят в туалет. Дверь захлопывается. Я стою в коридоре, прислонившись к стене, и слышу все.       Щелчок замка. Шорох одежды. Его тяжелое дыхание. Ее молчание. А потом звуки. И ее стоны.       Ритмичные. Громкие. Беспощадные.       Я зажимаю уши руками, но это не помогает. Они проникают сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в мозг, прямо в сердце, прямо в ту часть меня, которая еще надеялась.       Она с ним.       Она позволяет ему.       Она...       Я сползаю по стене на пол и сажусь прямо на грязный пол клуба, рядом с туалетом, где моя женщина занимается сексом с незнакомцем.       — Это я виноват, — шепчу я. — Я. Только я.       Я сижу на полу и слушаю, как моя жизнь разбивается на осколки. Удар за ударом. Стон за стоном. Это продолжается мучительно долго, но я не могу заставить себя встать и уйти. Я хочу наказать себя за ее боль. Я хочу слушать, что она хоть на несколько минут вспоминает, как жить и получать удовольствие.       Когда звуки стихают, я слышу ее голос.       Тихий. Сломанный. Чужой.       — Спасибо, — говорит она кому-то, кто только что использовал ее тело, чтобы кончить. — Мне нужно было… Мне нужно было почувствовать хоть что-то.       Дверь открывается.       Парень выходит, поправляя штаны, даже не взглянув на меня. Растрепанные волосы, самодовольная ухмылка и вид победителя. Он думает, что это он соблазнил Кэсси, но на самом деле он был всего лишь инструментом, чтобы хоть на одно мгновение Кэс почувствовала себя нужной. Желанной. Живой.       Парень пошел обратно в зал, даже не дождавшись ее. Интересно, он вообще знает, как ее зовут? Знает, чем она занимается в жизни? Знает, что она плачет в подушку каждую ночь?       Он ничерта не знает про нее, но думает, что завоевал.       Кэсси выходит через минуту, одергивая струящееся черное платье вниз. По ее ноге стекает сперма и она вытирает ее тыльной стороной ладони.       Даже сейчас она не выглядит жалкой и использованной. Она выглядит сломленной. Ее размазанная тушь и засосы на шее не придают ей вид шлюхи, которая отдалась какому-то незнакомцу в грязном туалете клуба.       Я смотрю на нее и не вижу ничего, кроме боли.       Моей боли.       Ее боли.       Нашей боли.       Я сделал это с ней.       Я.       Я убил ее.       Не физически.       Но ту Кэсси, которая улыбалась, рисуя колибри, больше нет.       Есть только эта пустая, сломанная, ищущая забвения в чужих руках кукла.       — Прости, Кэсси, — шепчу я, смотря на ее силуэт в толпе. — Прости, что не могу быть рядом. Прости, что не могу исчезнуть насовсем. Прости, что люблю тебя так сильно, что готов смотреть, как ты убиваешь себя с другими, лишь бы ты была жива.

***

      Я стою у выхода из клуба, вжавшись в стену, и жду.       Ночь душит влажным холодом. Фонарь над головой мерцает, то разгораясь, то почти угасая. Где-то в переулке орет компания поддатых парней. Где-то сигналит машина. Город живет своей обычной ночной жизнью.       А я жду его.       Он выходит через двадцать минут. Поправляет ремень, довольно улыбается, насвистывает какую-то дурацкую мелодию. Довольный. Самодовольный. Ничего не подозревающий ублюдок, который недавно был внутри нее.       Он сворачивает в переулок — короткий путь к парковке. Глупый. Очень глупый. Я скольжу за ним тенью. Бесшумно. Привычно. Так, как делал это сотни раз.       Он даже не оборачивается. Идиот.       Первый удар приходится в поясницу. Он вскрикивает, сгибается, пытается развернуться, но я уже рядом. Схватив за волосы, я со всей силы впечатываю его лицом в кирпичную стену.       Глухой звук. Хруст. Кровь.       — ЧТО ЗА... — начинает он, но я не даю договорить.       Удар под дых. Он складывается пополам, и мое колено встречается с его лицом. Голова запрокидывается, брызги крови летят на асфальт. Он падает на колени, хрипит, пытается вдохнуть. Я стою над ним, тяжело дыша.       — За что?! — выплевывает он вместе с кровью. — Ты кто вообще? Что тебе нужно? Деньги? Телефон? Забирай все!       Я смотрю на него сверху вниз. На его разбитое лицо. На его испуганные глаза. На руки, которыми он только что касался моей Кэсси.       Он пытается встать, но я бью ногой в колено. Слышен противный хруст, и он снова падает, теперь уже воя в голос.       Я наклоняюсь, хватаю его за воротник куртки и поднимаю, прижимая к стене. Он висит на моих руках, как тряпичная кукла, смотрит в мое лицо и не понимает. Совсем не понимает. В его глазах только страх и недоумение.       Он прав. Он действительно не знает меня. Он действительно не понимает, за что.       Он касался ее.       Он был внутри нее.       Он слышал ее стоны.       Он видел ее слезы.       — За то, что ты — не я, — рычу я нечеловеческим голосом и резко отпускаю его. Парень падает на землю, кашляя кровью. Пытается встать на четвереньки, но я пинаю его в живот, отчего он истошно орет, прижимая руки к себе.

***

      Подвал пахнет так же, как и тогда. Сыростью. Ржавчиной. Страхом. И кровью. Его кровью.       Она въелась в бетонные полы так глубоко, что никакая вода уже не смоет.       Я сижу на своем обычном месте — старый стул, который чудом выжил после того раза после клуба, когда я крушил все вокруг. Напротив меня, на полу, скорчившись у стены, сидит Ричи.       Он уже не пытается встать.       Не пытается бежать.       Не пытается кричать.       Он просто сидит и смотрит в одну точку. Когда-то в его глазах был страх. Потом ненависть. Потом мольба.       Сейчас там пустота.       Такую пустоту я видел только в зеркале.       Я научил его этому.       — Сегодня она рисовала, — говорю я, не глядя на него. Смотрю в экран старого ноутбука, который чудом пережил пожар в моей жизни. На экране Кэсси. Сидит в кафе в центре города и рисует в своем скетчбуке.       Ричи молчит.       Он научился молчать.       — Колибри, — добавляю я, и это слово все еще обжигает губы. — Опять рисует колибри. Ты знал, что у нее уже тринадцать рисунков с этой птицей? Тринадцать. Я посчитал.       Ричи дергается. Чуть-чуть. Непроизвольно.       Я усмехаюсь.       — Ах да. Ты же не видишь. Ты здесь, в этой дыре, пока она там, на свободе. На солнце. С кем-то другим. — я делаю паузу. — Это она виновата, Ричи.       Он поднимает глаза. В них что-то мелькает. Живое. Значит, еще не сломался до конца. Ну да ладно, я терпеливый.       — Она? — хрипло отзывается Ричи. Он редко говорит, но иногда я позволяю.       — Она, — киваю я. — Если бы она не была такой… такой собой. Если бы не светилась везде, куда ни пойдет. Если бы не рисовала этих чертовых птиц. Если бы не заставляла людей любить ее. Ты бы не позвал ее. Не влез в это. Не оказался здесь.       Я встаю и медленно подхожу к нему. Ричи вжимается в стену. Он знает, что будет дальше. Знает так же хорошо, как я знаю ее голос.       — Она заслуживает того, чтобы страдать, — вру я, наклоняясь к нему. — Но она не страдает. Она живет. А страдаешь ты. За нее.       Ричи не стоит знать правду. Не стоит знать, что она не живет, а существует вот уже почти два года. Не стоит знать, что она плачет по нему каждый день. Не стоит знать, что ее жизнь сломана так же, как и моя.       Первый удар приходится в живот. Ричи сгибается пополам, хрипит, пытается вдохнуть. Второй — в челюсть. Голова мотается, из губы течет кровь. Третий, четвертый, пятый — я уже не считаю.       Я просто бью.       Потому что когда я бью его, я на секунду перестаю чувствовать ту дыру в груди, где раньше была надежда. Потому что когда он кричит, я на секунду слышу не тишину, которая приходит по ночам. Потому что когда его кровь пачкает мои руки, я на секунду чувствую, что еще жив.       Когда я останавливаюсь, он лежит на полу, свернувшись в клубок, и тихо скулит. Как собака. Как та собака, которую я однажды видел на улице, когда был ребенком, — ее сбила машина, и она лежала и скулила, пока никто не подходил.       Никто не подошел тогда, но я подхожу сейчас.       Я сажусь рядом с Ричи, беру аптечку, которая всегда ждет в углу. Достаю бинты, антисептик, мазь. Мои руки двигаются привычно, почти аккуратно.       — Тише, — говорю я, обрабатывая разбитую губу. — Тише, Ричи. Я же забочусь о тебе. Кэсси не стала бы заботиться.       Он вздрагивает от моего прикосновения. Пытается отодвинуться, но сил нет. Я аккуратно придерживаю его за плечо, промываю рану на скуле.       — Ты же знаешь, я не хочу делать тебе больно, — шепчу я, и в моем голосе столько тепла, сколько я не вкладывал ни в одно слово за последние два года. — Я просто... я должен. Чтобы ты помнил. Чтобы не забывал, кто виноват.       Ричи смотрит на меня. В его глазах слезы от того, что он больше не понимает, где реальность.       — Она не... — начинает он.       Я прижимаю палец к его губам:       — Тсс. Не надо. Ты просто устал. Сейчас я обработаю все, и ты отдохнешь. А завтра… завтра я расскажу тебе, что она делала, если захочешь. Что она рисовала. С кем смеялась. Ты должен знать. Ты имеешь право знать, из-за кого ты здесь.       Он закрывает глаза.       Он больше не спорит.       Он научился.       Я заканчиваю с ранами, укрываю его старым одеялом и возвращаюсь к компьютеру. На экране — она. Все еще в кафе. Все еще рисует.       Она похудела. Я заметил это сразу, как только увидел ее сегодня. Тени под глазами. Движения не такие живые, как раньше.       Она скучает по Джейку.       Я знаю.       Я убиваю себя каждый день, чтобы не написать ей. Чтобы не сказать, что я здесь. Чтобы не разрушить ту единственную защиту, которую я могу ей дать — свое отсутствие.       Но я смотрю.       Каждый день.       Каждую минуту.       Я смотрю, как она живет без меня.       Она двигается на экране, поправляет волосы, и у меня перехватывает дыхание. Как в первый раз. Как всегда.       — Я все еще люблю тебя, — говорю я. — Я всегда буду любить тебя.       Ричи за спиной тихо стонет во сне.       Кровь на моих руках засыхает и стягивает кожу.       Я остаюсь.       Как всегда.       Один.       С призраком женщины, которую люблю, и телом мужчины, которого убиваю каждый день, чтобы доказать себе, что это он виноват.       Но мы оба знаем правду.       Это я виноват.       Я во всем виноват.       Просто признать это — значит признать, что ее страдания — моя вина. А этого я не вынесу.       Поэтому Ричи будет страдать.       Каждый день.       Пока я не сломаюсь окончательно.       Или пока я не убью его.       Я смотрю на свои руки.       Руки, которые ее не коснулись.       Руки, которые бьют его.       Руки, которые теперь знают только боль.       — Мы скоро встретимся, Кэсси, — шепчу я в пустоту. — Я не знаю, когда. Но когда это случится… ты наконец увидишь меня. Настоящего. Без масок. Без фильтров. Без лжи. Только боюсь, что к тому моменту от меня уже ничего не останется.

***

      Я сижу в машине на противоположной стороне улицы. Старый «Форд», который давно никто не замечает. Идеальное место для наблюдения. Ровно напротив ее подъезда.       Она выходит из дома, и у меня перехватывает дыхание.       Каждое раз одно и то же.       Каждое раз я забываю, как дышать.       Каждое раз она убивает меня заново.       Но сегодня что-то не так.       Она идет медленнее обычного. Останавливается посреди дороги, достает телефон, смотрит на экран. Замирает. Совсем. Как статуя. Как будто время для нее остановилось.       Я хмурюсь, всматриваясь.       Что случилось, Кэсси? Что ты там увидела?       Она стоит так долго. Слишком долго. Люди обходят ее, кто-то оглядывается, но ей плевать. Она смотрит в телефон и не видит ничего вокруг.       Нет.       Нет, Кэсси, двигайся. Там машины. Там опасно. Там…       Она прямо на проезжей части. Не смотрит по сторонам. Не видит приближающийся внедорожник. Просто стоит, уставившись в экран.       Я дергаюсь открыть дверь, но тело не слушается. Время снова растягивается, как тогда. Как полтора года назад.       Визг тормозов.       Я вижу, как машина виляет, водитель жмет на сигнал, какой-то мужик сзади орет. Внедорожник останавливается в полуметре от нее. Кэсси поднимает голову. Смотрит на орущего водителя. Извиняется. И бежит на тротуар.       Бежит?       Она бежит.       Живая.       Не на асфальте в луже крови. Не с вывернутой рукой. Не с закрытыми глазами.       Я откидываюсь на спинку сиденья и понимаю, что не дышал. Воздух врывается в легкие со свистом. Руки дрожат на руле так, что машина вибрирует.       — Черт... — выдыхаю я. — Черт, Кэсси...       Перед глазами вспышка Тот день.       Ее тело в воздухе. Глухой удар. Алая кровь на сером асфальте. Секунда, когда она не дышала. Секунда, когда я умер.       Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать видение. Не помогает. Оно всегда здесь. Вшито в подкорку. Прожигает изнутри каждый раз, когда я вижу ее рядом с дорогой.       Я смотрю на нее. Она стоит на тротуаре, все еще смотрит в телефон. Плечи опущены. Лица не видно, но я знаю это выражение. Пустота. Та самая пустота, которая появилась после моего исчезновения.       Что там, Кэсси?       Что ты там увидела?       Я достаю свой телефон, чтобы проверить историю ее поисков. Пара секунд. Осознание.       21 октября.       Два года назад.       Два года назад я втянул ее в это.       Два года назад она получила первое сообщение.       Два года назад начался ее ад.       — Ты помнишь, — шепчу я, глядя на нее через стекло. — Ты помнишь этот день. Ты помнишь нас.       Она убирает телефон в карман и идет дальше. К психологу. К доктору Мотису, который пытается вытащить ее из депрессии. К человеку, который вытащил ее со дна.       Я смотрю, как она уходит, и чувствую, как внутри разливается что-то горячее и болезненное.       Она чуть не погибла сегодня.       Снова.       Из-за меня.       Из-за воспоминаний обо мне.       Из-за даты, которая для нее теперь навсегда отмечена красным.       Я выхожу из машины и иду за ней очень медленно, стараясь держаться на расстоянии. Она сейчас идет чуть быстрее. Чуть торопливее. Живее.       Я поднимаю голову и смотрю на здание, где она через пару минут будет рассказывать психологу о своих травмах. О своих пяти стадий, как она их называет.       Ханна. Дасквуд. Джейк. Угрозы. Шахта.       — Но если бы я не исчез, ты бы погибла по-настоящему, — говорю я пустоте. — И я выбираю эту боль. Твою боль. Мою боль. Лишь бы ты дышала.       Я разворачиваюсь и иду в подвал. К своей тюрьме. К своему наказанию. К Ричи. К жизни, в которой нет места для нее, но есть место для бесконечной боли.       21 октября.       Прошло два года. А кажется, что прошла вечность.       Вечность боли без нее.

***

      Я сижу в темноте подвала, передо мной светится экран ноутбука. Единственный источник света в этой бетонной могиле. Ричи спит в углу, свернувшись калачиком, я дал ему снотворное сегодня. Больше не было сил слышать его тихие стоны.       Мои пальцы летают по клавиатуре, пробивая очередную защиту. Доктор Мартин Мотис, ее психотерапевт. Тот самый, к которому ходит Кэсси. Тот самый, кто пытается вытащить ее из той ямы, в которую я ее столкнул.       Я взламываю его компьютер не в первый раз. Я слушаю их сеансы. Я знаю о ней больше, чем она сама помнит.       Но сегодня я ищу кое-что конкретное.       Рекомендации. Планы. То, что этот доктор посоветует ей дальше. Она должна рассказать про годовщину.       Файлы подгружаются один за другим. Записи, заметки, наблюдения. Я читаю быстро, сканируя текст, выискивая главное.       И нахожу.       Рекомендация для пациентки Дор, Кассандры.       Учитывая хроническое депрессивное состояние, отсутствие мотивации к жизни, навязчивые воспоминания о событиях двухлетней давности, рекомендую пациентке совершить поездку в Дасквуд (город упоминается на каждом сеансе с пациенткой).       Цели поездки:       Визуализация места травмы (пожар в шахтах, гибель близких).       Встреча с оставшимися в городе знакомыми для восстановления социальных связей.       Получение полной информации о событиях той ночи, включая обстоятельства спасения Ханны Донфорт.       Проработка травмы через прямое столкновение со страхами.       Ожидаемый результат: принятие прошлого, снижение уровня тревожности, возможность начать новый этап жизни без оглядки на травмирующие события.       Я перечитываю эти строки снова.       И снова.       И снова.       И снова.       Слова расплываются перед глазами.       Дасквуд.       Она поедет в Дасквуд.       Туда, где Ричи «не выбрался из шахт». Где Ханна погибла в аварии вместе с Томасом. Где Дэн и Клео давно уехали. Где нет никого, кроме Лили, Джессики и Фила.       В голове взрывается бомба.       Я вскакиваю со стула так резко, что он падает на пол. Ричи вздрагивает во сне, но не просыпается. Хорошо. Не надо ему видеть меня сейчас.       Я хожу по подвалу, сжимая голову руками.       Нет…       Нет.       НЕТ.       Она не может поехать.       Не может.       Если она узнает правду — всю правду — это уничтожит ее.       Она узнает, что Ричи якобы не выбрался из рудника.       Она узнает, что Ханна погибла в аварии. Но она никогда не узнает, откуда у Ханны был ее номер и почему Томас ей написал.       Она узнает, что весь ее мир последних двух лет — надежда и ложь. Гигантская, чудовищная ложь, которую я построил своими руками.       Чтобы защитить ее.       Чтобы спасти.       Чтобы она жила.       Я останавливаюсь у стены и бью по ней кулаком. Костяшки взрываются болью, но я даже не замечаю.       — Она не выдержит этого, — шепчу я в темноту. — Она не выдержит.       Я знаю ее. Знаю лучше, чем этот чертов психолог с его дипломами. Она хрупкая. Сильная, но хрупкая. Как колибри — может пролететь тысячи километров, но сломается от одного неверного прикосновения.       Если она узнает правду…       Если она поймет…       Если она осознает…       Нет.       Я не позволю. Я не дам ей сломаться. Я не дам ей узнать правду.       Мои пальцы снова ложатся на клавиатуру.       Я вхожу в систему больницы, где работает этот психолог. Нахожу его расписание. Его маршруты. Его привычки.       Я не убью его.       Я не монстр. Так ведь?       Просто сделаю так, чтобы он временно не мог работать. Несчастный случай. Легкое ДТП. Пара недель в больнице.       А что, если она поедет в любом случае?       Что, если этот психолог уже сказал ей?       Что, если она уже решила?       Я смотрю на спящего Ричи. На его изможденное лицо. На шрамы, которые я оставил на его коже.       Я закрываю глаза. В голове одна мысль, пульсирующая, как открытая рана.       Я не могу ее потерять.       Не могу.       Но если она узнает правду — она потеряет себя.       А это одно и то же.       Она не должна знать, что я слежу. Она не должна знать, что я существую. Она не должна знать, что я жив. Я просто должен сделать так, чтобы эта поездка не состоялась. Или завершилась раньше, чем она все поймет.       Любой ценой.       Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к стене и смотрю в потолок.       Где-то там, в двадцати километрах отсюда, она спит.       Или не спит.       Или опять плачет.       Или смотрит в телефон, ожидая сообщения, которое никогда не придет.       Я спасу тебя, Кэсси.       Даже от тебя самой.       Даже ценой всего.       Даже ценой себя.       Даже ценой тебя.       Потому что ты — единственное, что имеет значение.