30 лет. Часть 1
1 апреля 2026 г., 21:03
Я оказываюсь в тринадцатом номере мотеля раньше нее. Само собой.
Я жил в этом номере два года назад, когда мы вместе искали Ханну. Я решил, что когда-нибудь мне понадобится место, в котором было безопасно.
Но это место понадобилось Кассандре.
Моей прекрасной, но такой упрямой Колибри.
Я до последнего надеялся, что ее затея с поездкой в Дасквуд — всего-лишь минутный порыв. Способ удержать контроль там, где от нее ничего не зависит.
Но как же я ошибался.
Сквозь пыльные окна мотеля я наблюдаю, как ее машина заезжает на парковку около мотеля. Медленно, словно она боится, что ее собственное тело передумает и развернется.
Колибри выходит из машины и оглядывается. Весь ее внешний вид говорит о том, что она сомневается. Ноги еле держат ее нетвердую походку, но она упорно идет к своей цели.
Как же ты прекрасна. Прямо сейчас. Особенно сейчас.
Издалека я не могу разглядеть ее выражение лица, но могу предположить, что она в смятении, в замешательстве и в легком ужасе от того, что она все-таки решилась на эту поездку.
Последний шанс, Колибри.
Кэсси скрывается за полупрозрачными дверями администрации, а я что есть сил бегу до ее машины.
Зачем? Понятия не имею.
Колибри всегда лезет туда, где темно. Где может быть опасно. Где могу быть я.
Я знаю ее расписание. Знаю, что она остановилась около вывески «Добро пожаловать в Дасквуд». Знаю, что она пьет слишком много кофе и почти не спит. Знаю, что она до сих пор кричит по ночам.
Я знаю о ней все.
Кроме одного — зачем она здесь?
Я достаю измятый лист бумаги. Пишу быстро, резко, почти срываясь на крик, который держу внутри.
«Неужели маленькая Колибри решилась приехать? Это ты зря. Я переломаю тебе твои крылья. Я буду смотреть, как ты умираешь с ужасом на глазах. Ричи смотрел на меня так же.»
Записка ложится на лобовое стекло идеально ровно. Я складываю бумагу под дворник так, чтобы она не улетела, а затем отступаю обратно. В ее номер.
Она выходит через пять минут. Быстрая, нервная, растерянная. Замечает записку. Разворачивает.
Я вижу, как меняется ее лицо. Сначала непонимание. Потом — ужас. Тот самый ужас, который я обещал и ждал. Кровь отливает от щек, губы сжимаются в тонкую линию, пальцы начинают дрожать. Она сжимает бумагу так сильно, что она мнется, трещит, почти рвется.
Давай же, Колибри. Уезжай.
Я делаю фото моей Колибри на память, но мне приходит в голову прекрасная и ужасная идея.
Неизвестный:
Ты так сексуальна, когда напугана. Давай поиграем.
В догонялки.
Она стоит, не двигаясь. Я вижу, как ее дыхание сбивается. Как она пытается взять себя в руки. Как проигрывает эту битву. А потом она сминает записку. Одной рукой. Резко. И бросает в урну с таким воинственным видом, что я невольно улыбаюсь.Неизвестный:
Хороший бросок.
Я сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас. Она так прекрасна. И так зла.Неизвестный:
Беги!
И она бежит. Я смотрю, как ее фигура скользит по парковке, как волосы цвета пшеницы развеваются за спиной, как она почти падает, хватаясь за дверь администрации. Она боится. По-настоящему. Впервые за долгое время. Внутри что-то сжимается. Я не должен получать от этого удовольствие. Но получаю. Потому что это единственный способ, которым я могу заставить ее чувствовать. Единственный способ, которым я могу быть рядом. Я жду, пока она получит ключ. Жду, пока она выйдет из администрации, шатаясь, сжимая сумку так, будто от этого зависит ее жизнь. Жду, пока она подойдет к двери тринадцатого номера. Жду, когда она увидит, что не одна. Жду, когда она откроет свой подарок. Нож. Забавно получается. Сейчас. В номере темно. Пахнет пылью и чужими жизнями. Я встаю напротив окна, так, чтобы она увидела меня, когда войдет. Силуэт. Тень. Огонек сигареты. Дверь открывается медленно. Я слышу, как она сбрасывает сумки. Как делает шаг. Еще один. И замирает. Я не смотрю на нее. Не могу. Если я посмотрю, то увижу страх в ее глазах. А если увижу страх — захочу остановиться. Или захочу ее успокоить. Я не знаю, что хуже. — Кассандра, ты знаешь, что сердце колибри бьется с частотой 1200 ударов в минуту? — я постукиваю пальцами по запястью, отзеркаливая на себе то место, где находится ее татуировка. — Впечатляет, как такая маленькая птичка борется за свою жизнь. — Кто ты? — ее голос дрожит. Я усмехаюсь. Ей не нужно знать, кто я. Ей нужно бояться. И бежать от меня подальше, пока не стало слишком поздно. Я поднимаю на нее взгляд. Чудовищная ошибка. Живая. Черт возьми, она живая. И красивая. Не той правильной, вылизанной красотой, от которой хочется зевать. Ее красота — это трещины. Это синяки под глазами. Это тонкие запястья, которые легко можно сломать одним движением. Это губы, которые дрожат, но не сдаются. Это взгляд, в котором страх перемешан с упрямством и каким-то болезненным, ненормальным желанием идти до конца. Она — катастрофа. И я влюбляюсь в эту катастрофу снова. Каждый день. — Я — твой ночной кошмар. — Что тебе от меня нужно? Она все еще пытается быть сильной. Это одновременно бесит и восхищает. Я делаю шаг к ней. Один. Медленный. — Милая маленькая Колибри, — я смотрю на огонек сигареты, на ее отражение в темном стекле, — я хочу твоей смерти. Я затягиваюсь. Глубоко. Так, чтобы она слышала, как трещит табак. Чувствую ее взгляд на себе. Она смотрит. Не может отвести глаз. Она не бежит. Не кричит. Не падает. Просто стоит и смотрит. Я так горжусь своей смелой маленькой Колибри. Потом она разворачивается. Я двигаюсь раньше, чем мозг успевает отдать команду. Рука сжимает ее волосы — мягкие, шелковистые, такие, как я запомнил после той аварии. Она не успевает вскрикнуть. Я тяну назад, чувствуя, как ее тело поддается, как она теряет равновесие. Падение. Глухой удар об пол. Я нависаю сверху, обхватываю ее талию коленями. Она пытается вырваться. Бьет руками, царапается, дышит так часто, что я слышу каждый удар ее сердца. Моя Колибри. Я сжимаю ее горло. Не сильно. Сначала. Потом сильнее. Она замирает. Смотрит на меня расширенными глазами. — Колибри, — говорю я, чувствуя, как ее пульс бьется под пальцами, — хватит дергаться. Это будет недолго, если ты позволишь мне тебя убить. Она пытается крикнуть. Получается жалкий стон. Я ослабляю хватку. Она дышит. Громко, жадно, как будто только что вынырнула из воды. Ее грудь вздымается, и я чувствую, как бьется ее сердце — под моей ладонью, под моими пальцами. 1200 ударов в минуту. Я кладу руку ей на сердце. Оно колотится. Как птица, которая бьется о стекло. — Колибри, ты хочешь поиграть? — я наклоняюсь ближе. — Признаю, твое желание жить возбуждает. Она отворачивается и меня накрывает: — Смотри мне, блять, в глаза, когда я с тобой разговариваю! Ярость. Горячая. Невыносимая. Я не знаю, на кого я злюсь. На нее, за то, что не смотрит, или на себя, за то, что это так важно? Она поворачивается. По ее щеке текут слезы. Я не должен это видеть. Не должен чувствовать, как что-то внутри сжимается, ломается, превращается в пыль. Я смотрю на ее губы. Полуоткрытые. Дрожащие. Она дышит так, что я чувствую тепло на своем лице. Запах. Клубника. Она. И я целую ее, не сдерживаясь. Но это не поцелуй. Это взлом. Это проверка. Я хочу знать, как она отреагирует. Хочу увидеть отвращение. Страх. Ненависть. Хочу, чтобы она убежала от меня и никогда больше не вспоминала про Ричи, про Дасквуд и про меня. Она отвечает. Я чувствую это раньше, чем понимаю. Раньше, чем мозг успевает обработать сигнал. Мои губы на ее губах — и вдруг она не просто терпит. Она двигается. Медленно. Неуверенно. Как будто сама не верит, что делает это. Я чувствую, как ее пальцы вцепляются в меня. Как она тянет меня вниз, ближе к своему телу. Как будто я вообще существую где-то еще, кроме этого момента. Внутри меня что-то рушится. Не стена. Не броня. Не контроль. Что-то глубже. Что-то, что я носил в себе семнадцать лет. Семнадцать лет. Я ждал этого поцелуя семнадцать лет. Я не знал, чего ждал. Думал, что достаточно просто видеть ее. Дышать одним воздухом. Знать, что она где-то там, в мире, который я могу охранять из тени. Я ошибался. Я ждал этого. Каждую секунду. Каждый вдох. Каждую ночь, когда не спал, прокручивая в голове, как это могло бы быть. А теперь это происходит. И я не знаю, что с этим делать. Ее губы двигаются в такт моим. Робко. Почти нежно. Но в этой нежности — вся она. Та, кто дала мне клубнику в больнице. Та, кто обняла меня, когда я был никем. Та, кто сказала: «Не плачь, Киллиан. У тебя все будет хорошо». Она целует меня сейчас так же, как тогда. Невинно. Беззащитно. Как будто я не монстр. Как будто я — тот самый мальчик, которому она поверила. Я чувствую, как мое сердце останавливается. А потом бьет так, что, кажется, ребра трещат. Она стонет. Тихо, едва слышно. Этот звук проходит сквозь меня, как удар током. Пальцы немеют. В висках стучит. Воздуха нет. Есть только она. Только этот звук. Только ее губы, которые вдруг становятся настойчивее, требовательнее. Она хочет этого? Меня? Я не верю. Не могу поверить. Но чувствую — в том, как она прижимается ко мне, в том, как ее пальцы сжимаются на мне, в том, как она дышит. Она дышит так же, как я. Сбивчиво. Жадно. Как будто мы оба задыхаемся. Я должен остановиться. Должен. Это не по плану. Она должна бояться. Должна ненавидеть. Должна бежать. Я должен быть монстром. Но я не могу. Я провожу языком по ее верхней губе, и она приоткрывает рот, впуская меня. Вкус. Клубника, кофе, слезы. Что-то, что я не могу назвать. Что-то, что делает меня слабым. Что-то, что ломает меня окончательно. Надежда. Глупая, детская, невозможная надежда. Та, которую я похоронил в тот день, когда впервые сделал ей больно. Та, которую я сжигал каждый раз, когда прятался от нее в тени. Та, которая, оказывается, никогда не умирала. Ее пальцы скользят в мои волосы. Легко. Почти невесомо. И я сильнее зажмуриваюсь. Потому что если я увижу ее лицо — то не выдержу. Потому что если увижу в ее глазах то, что чувствую сам — я не смогу уйти. Никогда. Я целую ее глубже. Жестче. Не могу остановиться. Не хочу. Она стонет снова, и этот звук прожигает меня насквозь, оставляя рубец, который не заживет никогда. Я хочу запомнить это. Каждое движение. Каждое касание. Каждую секунду, когда она не боится меня. Когда она хочет меня. Когда она — моя. Моя. Семнадцать лет я носил это слово в себе. Как клеймо. Как молитву. Как приговор. И вот она здесь. Целует меня. Дышит мной. Прижимается так, будто я — ее дом. Я отстраняюсь первым. Потому что если не сделаю это сейчас — не сделаю никогда. Останусь. Буду целовать ее, пока не забуду, кто я. Пока не поверю, что могу быть тем, кто ее достоин. Я смотрю на нее. Ее глаза распахнуты. Губы приоткрыты, влажные, чуть припухшие. Она дышит тяжело, и я чувствую, как ее сердце бьется под моей ладонью. Моя Колибри. — Кэсси, — мой голос хрипит, ломается. Я не узнаю его. — Зря ты это сделала. В ее глазах темнота. И свет. И что-то такое, от чего мне хочется кричать. Или плакать. Или умереть, чтобы этот момент длился вечно. Я поднимаюсь. Отступаю. Каждый шаг — как удар. Каждый сантиметр между нами — как нож. Каждое слово — как глоток лавы. — Я не убью тебя сейчас, — говорю я, и эти слова жгут горло. — Я позволю тебе жить дальше с мыслью, что тебе нравится вкус твоего охотника. Она встает. Я не понимаю, как. Не понимаю, откуда в ней силы. Она смотрит на меня, и в ее глазах — ярость. — Ты не охотник, — говорит она и в ее голосе — вызов. Сталь. Та самая сталь, которую я видел в ней всегда. Ту, из-за которой я не мог ее забыть. — Ты — Змей. Я смеюсь. Не могу остановиться. Потому что если не засмеюсь — снова поцелую ее. Потому что она права. Она всегда была права. Я не охотник. Я — тот, кто ждал ее всю жизнь. Тот, кто не смог напугать, когда должен был. Тот, кто теперь не сможет отпустить. — Колибри, — говорю я, чувствуя, как слова текут сами, как будто она вытаскивает их из меня, — я не просто Змей. Я — твой Искуситель. И да, я забрал жизнь Ричи, — вру я, едва сдерживаясь. — И когда-нибудь я заберу твою жизнь. Может быть, это будет завтра, а может быть, через полгода. Она смотрит на меня. Долго. Потом замахивается. Я вижу этот удар. Мог бы заблокировать. Отклониться. Сделать что угодно. Но я просто принял это. Еще одна возможность ощутить ее прикосновение, пусть даже и таким болезненным способом. Ее кулак врезается в мою челюсть. Больно. Острая боль вспыхивает и тут же гаснет. Я поворачиваю голову, пробуя скулу языком. Кровь. Вкус железа. Она злится. Это хорошо. Или плохо? — Кассандра, — говорю я, возвращая взгляд на нее, — я в первый и последний раз позволяю тебе ударить меня. Она смотрит на меня с ненавистью. Очень красивая. Ты идеальна, моя Колибри. — Ты сможешь почувствовать, что стала сильнее, — продолжаю я. — Но тебе никогда не убежать от меня. Я пообещал, что сломаю тебе твои крылья. Летай, пока можешь. Я ухожу. Не оборачиваюсь. Если обернусь, не смогу уйти. Останусь. Буду смотреть на нее. Буду ждать, пока она сломается. Или пока не сломаюсь я. Буду целовать ее часами, пока не закончится воздух в этом душном номере. Буду обнимать ее до хруста костей. Буду дышать ее запахом. Буду жить ею. В коридоре я останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к стене. Жарко. Я горю. Я закрываю глаза и вижу ее. Ту, которая дала мне клубнику. Ту, которая сказала, что все будет хорошо. Ту, которая только что целовала меня так, как я мечтал семнадцать лет. Я провожу рукой по губам. На них — ее вкус. Кофе, клубника, слезы. Я запомню его. Навсегда. Потому что больше этого не повторится. Я не позволю. Она не должна хотеть меня. Не должна верить. Не должна надеяться. Я — монстр. Я — тот, кто делает больно. Я — тот, от кого бегут. Но сейчас, стоя в коридоре, прислонившись к стене, с ее вкусом на губах, я позволяю себе одну минуту. Одну минуту быть не монстром. Не Змеем, как она меня назвала. Не убийцей. Быть просто Киллианом. Мальчиком, который ждал этот поцелуй семнадцать лет. Одну минуту. Но сейчас — сейчас я просто дышу. И помню. И чувствую, как что-то внутри меня заживает. И сразу же разрывается снова. Потому что я знаю: я не заслужил этот поцелуй. Не заслужил ее доверие. Не заслужил ни секунды этой слабости. Но я взял. И не отдам. Никогда.
