Hunted and Bound

Солнечный свет проникал сквозь прозрачные занавески хозяйской спальни, отбрасывая золотистый отблеск на пустую кровать. Джордж перевернулся на другой бок, с затуманенными глазами, все еще путаясь в простынях. Его рука инстинктивно потянулась в поисках Макса — только для того, чтобы найти холодное белье и тишину. Он моргнул, сбитый с толку. Макс… ушел? Он медленно сел, убирая с лица кудри. Для Макса не было ничего необычного в том, что он уходил рано — встречи, звонки, неотложные дела. Но он всегда оставлял записку. Сообщение. Что-нибудь. Сегодня — ничего. Джордж нахмурился. Он вошел в аудиторию университета, тихий гул разговоров наполнил коридоры. Люди, как обычно, пялились на него — не только потому, что он был парой Макса Ферстаппена, но и потому, что он был омегой, все еще редким и защищенным. Джордж привык к перешептываниям, благоговению, ревности. Он проигнорировал их и направился на свой семинар по политической этике. Макс обычно сидел в последнем ряду, притворяясь незаинтересованным, но при этом ястребом наблюдая за Джорджем. Но сегодня это место пустовало. После занятий Джордж нашел Шарля и Карлоса, которые также иногда посещали занятия, чтобы «наблюдать» или «нянчиться» с ним, в зависимости от того, насколько дерзкими они себя чувствовали. — Ты не видел Макса? — Небрежно спросил Джордж, поправляя ремень сумки. Карлос приподнял бровь, но ответил Шарль. — Нет, — сказал он. — От него целый день ничего не было слышно. Джордж нахмурил брови. — Серьезно? Карлос пожал плечами. — Наверное, он отсиживается в каком-нибудь бункере, будучи пугающим и таинственным. Шутка не удалась. Что-то было… не так. В тот вечер солнце только начало опускаться за горизонт, когда Джордж поднялся по мраморным ступеням особняка Ферстаппенов, тихо смеясь в телефон. — Нико, ты же не пытался флиртовать с… — Нет! Клянусь! Оскар поймал меня, и теперь он не перестает напоминать об этом… Смех Джорджа оборвался, когда входная дверь открылась прежде, чем он успел нажать на звонок. Там стоял давний дворецкий Макса — Джи Пи, сдержанный Бета, который управлял домашним хозяйством, как хорошо смазанный механизм. Но сегодня вечером выражение его лица было напряженным. — Мистер Рассел, — мягко сказал он, — вы не останетесь здесь на ночь. Джордж моргнул. — Что? Джи Пи отступил в сторону, чтобы впустить его, голос его звучал по-прежнему мягко. — Машина уже ждет. Алекс отвезет вас в один из пентхаусов в центре города. Джордж нахмурился, отодвигая телефон от уха. — Почему? Что происходит? — Это для вашей безопасности. — Моя безопасность? — Повторил Джордж. — Джи Пи, где Макс? — спросил он. Джи Пи колебался. — Где он? — спросил Джордж, повысив голос. — Что, черт возьми, происходит? Прошло еще мгновение, прежде чем дворецкий наконец выдохнул, побежденный. — У Мистера Ферстаппена гон. Джордж замер. Долгое мгновение слова не доходили до него. Но потом — каждая клеточка тела Джорджа напряглась в ответ. — У него что? — прошептал он. Голос Джи Пи оставался спокойным, но твердым. — Это началось сегодня утром. Гон чистокровных Альф опаснее, чем у обычных Альф. Так и есть… он дикий. Поглощающий. Он не может контролировать себя. Он не может рассуждать. Ты не должен находиться где-либо рядом с ним. Джордж покачал головой, паника расцвела в его груди. — Но… он никогда не причинил бы мне вреда… — Нет, — быстро согласился Джи Пи. — Не намеренно. Но инстинкты — это другое дело. А инстинкты Чистокровных… — Он поколебался, затем мягко закончил: —… смертельны, если их не контролировать. Джорджу показалось, что из его легких выпустили воздух. Он даже не знал, что Макс близок к гону. Скрывал ли он это? Игнорировал симптомы? Планировал ли он спрятаться? — Почему никто не сказал мне? — прошептал он. Джи Пи практики посмотрел на него добрыми, сочувствующими глазами. — Потому что мистер Ферстаппен приказал нам не делать этого. Алекс подошел к нему сзади, солнцезащитные очки были на макушке, руки сложены на груди. — Машина ждет. С Максом все будет в порядке, но нам нужно идти. Сейчас. Джордж еще мгновение стоял неподвижно, сердце бешено колотилось. Макс в гоне. Без него. Ничего не сказал ему. И теперь его отсылали — ссылали в пентхаус, как какое-то хрупкое украшение, в то время как человек, которому он начал доверять, возможно, даже любить, сгорал в одиночестве в клетке собственных инстинктов. Он не знал, что пугало его больше — тот факт, что Макс страдал в одиночку… или тот факт, что маленькая, тихая часть его хотела быть с ним все это время. Даже если это означало встретиться лицом к лицу с бурей. Новый пентхаус был роскошным, холодным и тихим. От всего веяло совершенством — матовая сталь, мраморные прилавки, городские огни, мерцающие в высоких окнах. Но Джорджу это показалось пустым звуком. Он сидел, свернувшись калачиком, на гладком диване, плотно закутавшись в один из свитеров Макса. Ткань пахла им — темными пряностями и озоном, грозой и чем-то первобытным. От этого боль только усилилась. Его сердце странно билось с момента откровения Джи Пи практики. Сначала быстро, потом медленно. Тяжело, потом гулко. Он знал, что такое гон. Он знал, что это значит — особенно для Чистокровного Альфы. Своего рода животная спираль, поглощающая каждую рациональную мысль. Потеря себя. Языка. Об этом шептались люди. Что если Чистокровного Альфу разлучат с их Омегой во время гона — это может обернуться насилием. Даже со смертельным исходом. Но Макс даже ему не сказал. Это задело больше всего. Джордж покрепче вцепился в ткань свитера, слегка дрожа. Он не был глупым. Он знал, насколько это может быть опасно. Но это был Макс. И Макс — даже в худшие времена — никогда не поднимал на него руку. Никогда не обижал его. Он попятился, когда Джордж спросил. Он послушался, когда Джордж сказал «нет». Он ждал, терпеливо, нежно, как чего-то священного. Даже сейчас, когда его тело и биология разрывали его на части, он отослал Джорджа прочь. Чтобы защитить его. И единственное, о чем мог думать Джордж, было: Прямо сейчас он один. Ему больно. И я просто… здесь? Его кулаки сжались. Он не мог этого сделать. Он не мог оставаться здесь. Ему нужно было быть с Максом. Он выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице, по коридорам эхом отдавались его босые шаги. Дворецкий был на кухне, просматривал планшет с данными, но поднял глаза, как только вошел Джордж. — Мистер Рассел, — встревоженно спросил он. — Что-то не так? — Да, — задыхаясь, ответил Джордж. — Макс. Лицо Джи Пи напряглось. — Он находится под наблюдением. В безопасности. Персонал, назначенный для ухода за ним, лучший в организации. — Мне все равно, даже если они выбраны самим Богом, — отрезал Джордж. — Он страдает. Один. — Мистер Рассел, это небезопасно… — Мне все равно Дворецкий отложил планшет. — Я знаю, вы волнуетесь, но мистер Ферстаппен никогда не простит нам, если вы пострадаете. — Я знаю это! — Джордж закричал. — Но что, если ему сейчас больно? Что, если я нужен ему, но он не может этого сказать? Что, если он зовет меня, а я просто… здесь, сижу без дела, как трус? — Тишина в комнате была напряженной. Джордж тяжело сглотнул, его голос стал тише. — Я знаю, чем рискую. Но я не беспомощен. Я не глуп. Я его пара. Это что-то, но значит. Джи Пи долго молчал, его взгляд был острым. — Вы не знаете, во что ввязываетесь, — наконец сказал старший Бета. — Он не в себе, Джордж. Вы увидите вещи, которые… напугают вас. То, чего я бы никому не пожелал. — Я уже видел, на что похожа жизнь без него», — ответил Джордж, дрожа. — Это еще хуже. Джи Пи выдохнул, потирая висок. — Ему это не понравится. — Мне все равно. — Вы будете выполнять мои приказы. Вы останетесь за чертой, пока я не оценю ситуацию и не сочту ее управляемой. Джордж кивнул. — Договорились. — …А если я скажу развернуться и уйти? Джордж встретился с ним взглядом. — Я не уйду. Дворецкий прищурил глаза… затем вздохнул, как вздыхают люди, проигравшие битву еще до того, как она началась. Он нажал на кнопку коммуникатора. — Алекс. Мы возвращаемся. Подготовьте вторую медицинскую бригаду и предупредите группу подавления запаха, чтобы они отступали. Мистер Рассел идет с нами. Когда Джи Пи ушел заканчивать разговор, Джордж с колотящимся сердцем прирос к полу. Максу было больно. Где-то там, снаружи, он едва держал себя в руках, потерявшись в своих инстинктах, ярости и жаре. И Джордж шел к нему — не потому, что не боялся, а потому, что ему было не все равно. Потому что его перестали защищать. Настала его очередь защищать Макса. Даже если для этого придется идти в огонь. *** В машине было тихо, гул двигателя отдавался низким, ровным гулом в учащенно бьющемся сердце Джорджа. Алекс сидел на переднем сиденье, его взгляд был сосредоточен, рука нависла над системой связи. Джордж сидел на заднем сиденье, все еще вцепившись в свитер Макса, как в спасательный круг, его дыхание было прерывистым. Город расплывался золотыми полосами с наступлением ночи. Его рука зависла над телефоном. Затем он, наконец, нажал на контакт. Льюис Хэмилтон. Чистокровный Альфа. Старше. Добрее. Спокойнее. Джордж доверял ему. Именно он мягко помог Джорджу приспособиться к университетской жизни, когда тот только поступил в университет, до того, как Макс ворвался сюда подобно шторму. Льюис не был королевской крови, как Макс, но в нем было древнее, царственное спокойствие, которое говорило о наследии и силе. Телефон зазвонил один раз. Дважды. — Джордж? — Из динамика донесся теплый голос Льюиса с оттенком беспокойства. — Все в порядке? У Джорджа перехватило горло. — Нет. Не совсем. Льюис немедленно сменил тон — по-прежнему спокойный, но теперь более резкий. Настороженный. — Где ты? — В машине, — ответил Джордж. — По дороге к Максу. — …Что случилось? Джордж закрыл глаза. — У него гон. Тишина. — Я не знал, — продолжил Джордж тихим голосом. — Он мне не сказал. Джи Пи сказал, что он отослал меня ради моей безопасности, но я… Я не могу просто не быть рядом, Льюис. Не тогда, когда я знаю, что ему больно. Еще одна пауза. Затем Льюис тихо выдохнул. — Этот человек… Черт побери. — Мне нужна твоя помощь, — сказал Джордж. — Ты единственный чистокровный Альфа, которого я знаю. Что мне делать? Как мне помочь ему, не подвергая риску нас обоих? Льюис несколько секунд молчал. Затем: — Сначала сделай глубокий вдох, хорошо? Джордж судорожно вдохнул, крепче прижимая телефон к уху. Льюис продолжил спокойно и размеренно. — Гон — это не только биология, Джордж. Не для нас. Для чистокровных это… первобытно. Всепоглощающий. Каждая часть нас кричит о том, чтобы требовать, защищать и доминировать. Становится трудно отличить боль от удовольствия. Страх от желания. Логику от инстинкта. Пульс Джорджа участился. — Но, — мягко добавил Льюис, — если ваша связь сильна, даже если она новая, он узнает тебя. Где-то во всем этом тумане и ярости он почувствует твое присутствие, и это успокоит его. Джордж крепче вцепился в свитер. Льюис продолжил. — Не пытайся удержать его. Не прикасайся к нему, если не уверен, что он этого хочет. Говори своим голосом. Поговори с ним. Напомни ему, кто ты. И никогда — никогда — не давай ему почувствовать, что ты его боишься. — Я не боюсь, — прошептал Джордж. — Я боюсь за него. Не за себя. Льюис издал тихий звук одобрения. — Хорошо. Это имеет большее значение, чем ты думаешь. Джордж колебался. — … Откуда ты все это знаешь? Ты никогда не говорил мне, что ты… — Дичал? — Льюис коротко, устало рассмеялся. — Да. Так и было. Однажды. Много лет назад. Нико помог мне пройти через это. Джордж моргнул. — Нико — бета. — Самый умный, храбрый бета, которого я знаю, — сказал Льюис, и нежность согрела его голос. — Он запер меня в комнате, а затем отказался покидать меня, пока я не успокоюсь. Читал мне сквозь стены. Пел. Продолжал повторять мое имя снова и снова, пока я не успокоился. У Джорджа обожгло горло. — Джордж, — мягко сказал Льюис, — твое присутствие там может быть тем, что вернет Макса к себе. Но не пытайся быть героем. Если он тебя не узнает, беги. Кричи. Алекс там не просто так. Джордж кивнул, хотя Льюис не мог его видеть. — Я понимаю. — И еще кое-что. — Да? Голос Льюиса смягчился. — Ты храбрее, чем думаешь. Но храбрость не означает совершать безрассудные поступки. Это значит осознавать опасность и все же выбирать сострадание. Джордж проглотил комок в горле. — Спасибо, Льюис. — Позвони мне, если что-нибудь пойдет не так. Я приеду. Джордж слабо улыбнулся. — Ты на другом конце континента. — Неважно. Я приеду. Джордж закончил разговор тихим «пока» и позволил тишине вернуться. *** Машина остановилась у невзрачного бетонного здания, приютившегося среди скал недалеко от Монте-Карло. Это было похоже на заброшенный военный аванпост — серый, укрепленный, без окон, — но Джордж чувствовал это. Тягу. Макс был здесь. Алекс вышел из машины первым, оглядев окрестности, прежде чем открыть дверь Джорджа. — Мы на месте. Джордж кивнул, пытаясь взять себя в руки, хотя колени у него были как желе. Он последовал за Алексом вверх по лестнице, его рука сжимала ткань свитера Макса, все еще накинутого на плечи. Тяжелая дверь со скрипом отворилась после того, как три комплекта биометрических замков отключились. Руперт стоял с другой стороны, вооруженный, напряженный и испытывающий глубокое неудобство. Обычно спокойный Альфа выглядел бледным в свете стерильно белых ламп. — Мистер Рассел. — Он натянуто кивнул. — Он не знает, что вы приехали. Джордж выступил вперед. — Я знаю. Руперт загородил вход, возвышаясь. — Прямо сейчас он опасен. Он не… Макс, не в том смысле, в каком вы его знаете. — Мне все равно. Руперт прищурился. — Нет. Вы войдете в ту комнату, и он может причинить вам боль. Вы это понимаете? Джордж кивнул. — Да. Руперт уставился на него, затем пробормотал себе под нос: — Он никогда не простит нам того, что мы впустили вас. Сердце Джорджа сжалось. Руперт добавил более спокойно: — Но хуже… он никогда не простит себе, если причинит вам боль. Джордж поднял на него глаза, его голос был спокоен, но тверд. — Тогда я напомню ему не делать этого. Руперт смотрел еще секунду, затем, наконец, выдохнул, как человек, смирившийся с судьбой. — Между вами и ним пять уровней усиленной охраны, и каждая из этих дверей открывается только с моего разрешения. Комната обита войлоком, изолирована, без запаха. Как только я закрою эту дверь, она останется закрытой минимум на тридцать минут. Если вы закричите, мы нарушим протокол. Джордж сглотнул. — Понятно. Руперт протянул руку и положил твердую ладонь на плечо Джорджа. — Не прикасайтесь к нему, пока он не прикоснется к вам первым. Не лгите. Не вздрагивайте. Не заставляйте его чувствовать себя загнанным в угол. Джордж отважно кивнул. — Со мной все будет в порядке. Руперт изучал его еще одно мгновение, затем отступил в сторону. Коридор за дверью был темнее и теплее. Тело Джорджа отреагировало раньше, чем его разум — его сердце заколотилось, кожа вспыхнула. Запах Макса витал в воздухе. Но не так, как он это знал. Это было глубже. Безудержнее. Острее. Запах темной сосны, зимнего дождя и чистой, древней энергии Альфы пропитал стены, густой и приторный. Было почти душно. А под ним что—то трескалось, как будто веревка едва держалась на разорванной нити. Джордж шагнул вперед, и дверь за ним захлопнулась. Коридор сузился. В конце была еще одна толстая стальная дверь — на этот раз слегка приоткрытая, изнутри доносилось низкое рокочущее рычание. Джордж придвинулся ближе, его дыхание дрожало. Внутри свет был приглушен, и пространство было пустым, если не считать большой кровати, привинченной к полу, разорванных одеял и обшарпанных стен. Макс сидел, прислонившись к дальней стене, без рубашки, весь в поту, его глаза светились янтарным в темноте, как у хищника. Он выглядел диким. Диким. Едва ли похожим на человека. Сердце Джорджа подскочило к горлу. Волна жара ворвалась в коридор. Аромат ударил Джорджа как молотом — нефильтрованные альфа-феромоны, насыщенные голодом, отчаянием и дикой, опасной потребностью. Запах Макса всегда был интенсивным, но сейчас он заполнил каждую щель, как лесной пожар, подавляя каждый инстинкт в биологии омеги Джорджа. Он подавил инстинкт замереть, подчиниться, бежать. Вместо этого он глубоко вздохнул и шагнул внутрь. Дверь за ним плотно закрылась. В комнате было темно, если не считать тусклого янтарного света, мерцающего от потолочного светильника. Стены были звукоизолированы, в некоторых местах обиты тканью, чтобы предотвратить повреждения. Все внутри было прочным, надежным — разработанным для того, чтобы выдержать Чистокровного в разгар гона. Макс был в дальнем углу комнаты, без рубашки, низко пригнувшийся, как зверь, готовый к прыжку. Его спина поднималась и опускалась в неровных, яростных вдохах. Он выпустил когти. Его клыки обнажились. Его обычно проницательные голубые глаза были расплавленными, затуманенными красным и золотым — неузнавающими, дикими. — Макс, — мягко сказал Джордж. Макс вскинул голову. Он пересек комнату за считанные секунды, быстрее, чем Джордж мог уследить. Но он не прикоснулся к нему. Он остановился всего в нескольких футах от меня, тяжело дыша, дрожа, борясь с каждым мускулом своего тела. — Убирайся, — прорычал Макс неузнаваемым голосом — хриплым, глубоким, почти дьявольским. — Убирайся, сейчас же. Я не могу… Я сделаю тебе больно, Джордж. Я разорву тебя на части. Пожалуйста. Но Джордж стоял на своем. — Нет. Макс издал гортанное рычание, отшатнулся назад, врезавшись в стену и вонзив когти в бетон. — Ты не понимаешь! Ты думаешь, что видел меня сердитым? Это было ерундой. Я не могу это контролировать. Я чувствую твой запах. Ты такой милый, и я… — Он закрыл глаза, дрожа всем телом. Джордж подошел ближе. — Не надо, — выдохнул Макс, это была прерывистая мольба. — Не подходи ко мне, пожалуйста. Джордж проигнорировал его. Он сокращал расстояние, шаг за шагом, сердце бешено колотилось в груди. Каждый инстинкт кричал ему бежать — спасаться от явной хищной ауры, исходящей от Макса подобно шторму, — но он не хотел оставлять его. Не так. Когда он добрался до него, Макс отпрянул в угол, стиснув челюсти, как будто сдерживал крик. Все его тело дрожало от усилий сдержаться. Джордж медленно, осторожно поднял руки и обхватил ими лицо Макса. В тот момент, когда кожа коснулась кожи, Макс издал судорожный вздох, сверкнув клыками. Он вздрогнул — сильно, — но не отстранился. Голос Джорджа был почти шепотом. — Я здесь. Я не оставлю тебя. Глаза Макс встретились с его глазами. Что—то промелькнуло в них — тоска, голод, замешательство. А потом… Он сорвался. Как будто прорвало плотину. Рычание вырвалось из его горла, когда он рванулся вперед, с глухим стуком отбросив Джорджа к ближайшей стене. Его руки сжимали бедра Джорджа, как железо, когти впивались в ткань, но не в кожу. Его губы обрушились на губы Джорджа в поцелуе, который не был мягким — он был отчаянным, всепоглощающим, голодным. Это было столкновение желания и страха и слишком большого количества невысказанных эмоций. Джордж ахнул, его руки скользнули в волосы Макса, крепко сжимая, пока Макс целовал его, как будто он умирал от жажды, а Джордж был единственной каплей воды за тысячу лет. В этом не было ничего сдержанного — Макс целовал его как претендент, как мужчина, погруженный в собственные мысли и цепляющийся за единственное, что помнил: за него. Их тела прижались друг к другу, между ними расцвел жар, когда Макс низко зарычал в губы Джорджа, одной рукой обвивая его талию, другой упираясь в стену, чтобы не потерять контроль. И все же Джордж не дрогнул. Он крепче обнял Макса, успокаивая его. И в этой буре желания и хаоса Джордж почувствовал это… Страх, голод, любовь переплелись глубоко под прикосновениями Макса. Его пара, сломленная и дикая, так старающаяся не потерять его. Глаза Макса были дико—черными, в них светилось что-то дикое, древнее. Тот голод, который невозможно было объяснить. Джордж едва успел вздохнуть, как Макс пошевелился. В порыве силы Макс схватил его за талию и швырнул на кровать. Матрас прогнулся под натиском, дыхание вышибло у Джорджа из легких, когда он уставился на возвышающуюся над ним фигуру. Макс стоял на краю кровати, грудь его вздымалась, рубашка была наполовину разорвана, золотистая кожа раскраснелась и блестела от пота. — Ты не убежишь от меня, — прорычал Макс грубым, гортанным голосом. — Не сейчас. Никогда. Джордж открыл рот — может быть, чтобы заговорить, может быть, умолять, — но слова замерли, когда Макс переполз через него, хищник, преследующий свою жертву, каждое движение обдуманное, наполненное первобытным напряжением. — Ты пришел сюда, — прошипел Макс, прижимаясь лбом ко лбу Джорджа. — Ты знал, кто я, и все равно пришел. Его руки схватили Джорджа за запястья и подняли их над головой. Не больно — не совсем, — но достаточно крепко, чтобы Джордж вздрогнул. Макс наклонился, коснувшись губами уха Джорджа. — Ты мой, Джордж. А затем его губы прижались к губам Джордж — без нежности, без колебаний. Просто жгучий, всепоглощающий огонь. Джордж задохнулся от поцелуя, инстинктивно выгнув спину, когда Макс поглотил его — весь жар, доминирование и что-то глубоко собственническое. Комната, казалось, кружилась, как будто мир сузился до ничего, кроме прикосновений Макса, его запаха, сокрушительного груза эмоций между ними. Одежда была нетерпеливо сброшена, ткань рвалась под руками Макса, когда он притянул Джорджа ближе, заключая его в клетку своим телом. Между ними не осталось пространства, места для сомнений или страха. Только огонь, потрескивающий в воздухе, и неумолимое желание Макса. Последнее, что увидел Джордж, прежде чем все расплылось, были глаза Макса — темные, расплавленные и полностью сфокусированные на нем. — Скажи мне остановиться. Скажи только слово, и я прикую себя цепью к стене. У Джорджа перехватило дыхание. Руки Макса были повсюду, грубые и требовательные, но в то же время дрожащие — как будто он все еще сдерживал монстра в цепях. Но Джордж не дрогнул, он не велел ему остановиться, он не отстранился. Вместо этого он поцеловал Макса в затылок, задержавшись на нем губами, и сказал: «Я доверяю тебе. Даже вот так». «Возьми это. Возьми меня всего. Я твой, Макс.» Макс не стал ждать, он одним размытым движением сорвал с Джорджа джинсы. Его влагалище было настоящим, влажным, сочащимся, сладким, принадлежало Максу. Макс зарычал, занимая позицию. Он не брал, он пожирал. Как будто он мог выжить, только попробовав каждый дюйм Джорджа, оставив свой след в каждой его частичке. Воздух был неподвижен, густой от жара того, что произошло — вся ярость, вся тоска сгорели, превратившись в тишину. Тело Макса перестало дрожать. Теперь он лежал почти неподвижно, свернувшись калачиком вокруг Джорджа, как будто тот был чем-то драгоценным. Он все еще был внутри него, но перестал двигаться, просто находясь там. Его лоб был прижат к изгибу шеи Джорджа, дыхание тихое, больше не прерывистое, а ровное. Обоснованное. Джордж нежно провел пальцами по волосам Макса, как успокаивают бурю после того, как она миновала. В комнате было темно, если не считать слабого света, проникавшего через маленькое окошко над ними, отбрасывая на них бледно-золотые тени. Макс что—то тихо пробормотал по-голландски — слишком тихо, чтобы Джордж мог разобрать, — но его голос звучал… по-другому. Легче. Как будто он наконец отпустил что-то, что мучило его годами. И вот тогда Джордж все понял. Он чувствовал это в своей груди, в своих костях, в странной ноющей нежности, которая охватывала его ребра всякий раз, когда он смотрел на Макса. Несмотря ни на что — боль, страх, хаос — это была его пара. Его. Не потому, что Макс отметил его в момент доминирования. Но потому, что Макс выбрал его — и Джордж выбрал Макса в ответ. Взгляд Джорджа смягчился, когда он наклонился, прижимаясь губами прямо к подбородку Макса, чувствуя место, где его собственная метка все еще слабо пульсировала, светясь, как сердцебиение. Макс слегка пошевелился, его руки инстинктивно сжались вокруг него. А потом Джордж укусил его. Это не было грубо или поспешно. Дело было не в страхе или силе. Это было медленно, обдуманно — нежное, ноющее погружение зубов в кожу, прямо там, где притязания омеги были бы постоянными. Прямо над пахучей железой Макса. Макс ахнул, резко и испуганно, все его тело дернулось, но он не отстранился. Он крепче прижал Джорджа к себе. Аромат его Альфы взорвался в комнате, насыщенный, трепещущий и ошеломляющий, обволакивая Джорджа, как шелк. Его дрожащая рука поднялась, чтобы обхватить затылок Джорджа. — Ты— — голос Макса дрогнул, он перешел на шепот. — Джордж… — Я выбрал тебя, — прошептал Джордж ему в кожу, его голос был влажным от непролитых слез. — Я тебя не боюсь. Я доверяю тебе. Я твой. А теперь… ты мой. Метка мягко светилась между ними — не огнем, но теплом. Что-то связывающее. Что-то постоянное. Не цепь. Обещание. Макс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Джорджа — широко раскрытые, голубые и мерцающие. В выражении его лица было что-то грубое, как у человека, который всю свою жизнь ждал, когда кто-нибудь посмотрит на него таким образом. Как будто он снова был человеком. И Джордж улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Макс поцеловал его — медленно, благоговейно. На этот раз это не претензия. Просто люблю. *** Свет, проникающий через узкое окно бункера, был мягким и бледным, отбрасывая теплое сияние на спутанные простыни и две фигуры, свернувшиеся калачиком после чего-то мощного. Удушающий жар гона Макса прошел — сгорел, как буря, пронесшаяся по небу и оставившая после себя тишину. Макс пошевелился первым. Его ресницы затрепетали, и тяжесть мира вернулась в его грудь еще до того, как он открыл глаза. Он помнил все — не отрывочными вспышками, а с яркой, жестокой ясностью. Джордж, входящий в бункер. Его предупреждения. Момент, когда он потерял контроль. Ощущение тела Джорджа под своим собственным. Его вкус. Ошеломляющий аромат их связи усиливался, пока не окутал их, как вторая кожа. А потом… Укус Джорджа. Макс резко выпрямился, у него перехватило дыхание, рука инстинктивно метнулась к шее. Он почувствовал отметину — нежную, новую. Запечатлённый. Не просто привычка. Не просто инстинкт. Джордж выбрал его. Паника расцвела у него под ребрами. Он посмотрел на спящую фигуру, свернувшуюся калачиком рядом с ним. Джордж мирно лежал на боку, волосы взъерошены, лицо расслаблено, что Максу редко доводилось видеть. Не было ни страха, ни напряжения. Только спокойствие. Доверие. Макс не мог дышать. Он медленно поднялся, стараясь не потревожить его, скользнул на край кровати и сел, обхватив голову руками. Его сердце бешено колотилось. Чувство вины поползло вверх по его позвоночнику. Что, если я снова причиню ему боль? Что, если я потеряю контроль, а он окажется недостаточно сильным, чтобы оттащить меня в следующий раз? Что, если я подведу его? Он не услышал, как Джордж пошевелился, но почувствовал его. Легкое прикосновение к спине. Затем руки обвились вокруг его талии сзади, вес тела Джорджа мягко прижался к нему. — Макс… Голос Джорджа был хриплым со сна. — Ты в порядке. Макс крепко зажмурился. — Нет, — сказал он хриплым голосом. — Тебе не следовало приходить. Я мог бы… я почти… — Но ты этого не сделал, — прошептал Джордж, уткнувшись носом в его плечо. — Я знал, на что иду. И я бы сделал это снова. Макс медленно повернулся, встретившись взглядом с Джорджем — и в нем не было колебаний. Только яростная, спокойная уверенность. — Ты первый пометил меня», — пробормотал Джордж, поднимая руку и проводя пальцами по тому месту, где на его шее все еще светилась метка Макса. — Но прошлой ночью я пометил тебя в ответ. Это делает нас равными. Связаны. Душой и телом. Дыхание Макса сбилось. Джордж протянул руку и обхватил его лицо ладонями, нежно проведя большими пальцами по впадинам на его щеках. — Я знаю, ты напуган, Макс. Я тоже. Но мы уже пережили худшее друг в друге. Может быть, … попробуем сейчас. По-настоящему. Вместе. Макс не мог вымолвить ни слова. Он мог только наклониться вперед и благоговейно прижаться губами к отметине Джорджа — мягким и томительным поцелуем, полным удивления и трепета. Джордж закрыл глаза от прикосновения, медленно выдохнул, а затем улыбнулся — мягко, незаметно, предназначенно только для Макса. И впервые за многие годы великий Чистокровный Альфа не чувствовал себя чудовищем. Он чувствовал себя любимым. И избранный. И дома. *** Низкий гул тишины заполнил тускло освещенный бункер, но это больше не было тишиной пустоты или страха — это был покой. Они лежали вместе, прижавшись друг к другу, обнаженная кожа согревалась мягкими одеялами, буря гона Макса, наконец, осталась позади. Рука Макса лениво выводила узоры вдоль позвоночника Джорджа, медленно и уверенно, как будто он запоминал каждый дюйм. Джордж лежал, пристроив голову под подбородком Макса, прижавшись ухом к биению его сердца, звук был приземленным и знакомым. Долгое время никто из них не произносил ни слова. Спешки не было. Больше нет. Пальцы Джорджа играли с краем рубашки Макса — он надел ее некоторое время назад, но оставил большинство пуговиц расстегнутыми, обнажив место, где на шее теперь гордо красовался знак спаривания Джорджа. — Хэй, — тихо пробормотал Джордж, не поднимая глаз. Макс промычал в ответ, потершись носом о кудри Джорджа. Джордж помолчал еще немного. Затем так тихо, что это был почти шепот: — Я люблю тебя. Рука Макса замерла. Джордж не пошевелился. Не взял своих слов обратно и не смягчил их шуткой. Он просто лежал, тихо дыша, позволяя словам лежать между ними, как хрупкому стеклу. У Макса закружилась голова. Он сталкивался со смертью сотни раз. Он смотрел свысока на королей, президентов и главарей мафии. Но это? Это был первый раз, когда кто-то заглянул в самые темные уголки его души, остался и все еще осмеливался произнести эти три слова. Он с трудом сглотнул, сердце внезапно заколотилось в груди. Он почувствовал, как Джордж слегка напрягся — возможно, ожидая отказа или молчания. Но Макс подвинулся, мягко приподняв подбородок Джорджа, пока их глаза не встретились. В этих голубых глазах, широко распахнутых, доверчивых, не было ничего, кроме искренности. Макс обхватил ладонями лицо Джорджа, словно оно было сделано из фарфора. — Я не знаю, как это сказать, — сказал Макс грубым голосом. — Я никогда никому этого не говорил. Никогда. Джордж слабо улыбнулся, сердце бешено заколотилось. — Тогда скажи это так, как хочешь. Макс уставился на него, не моргая. — Я люблю тебя, Джордж, — прошептал он. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Джордж прерывисто вздохнул, глаза его теперь горели. — Да? Макс кивнул, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты — все, чего я, как я думал, не смогу иметь. Все, чего, как я думал, я не заслуживал. Но я проведу остаток своей жизни, стараясь, чтобы ты знал — каждый божий день — как сильно я тебя люблю. Руки Джорджа скользнули в волосы Макса, притягивая его вниз, пока их губы не встретились — на этот раз не отчаянно и не голодно, а нежно. Благоговейно. Как обещание. — Я тоже тебя люблю, — снова прошептал Джордж между поцелуями. — Всегда. И пока они лежали там, удерживаемые вместе чем—то большим, чем судьба, биология или даже брачные узы, — это была любовь, грубая, настоящая и избранная. И для них обоих это все изменило.