Этюд

Де Камю прибыл в родную округу быстрее, чем ожидал. Его накипающая злость уже иссякла, оставляя место лишь глубокому разочарованию и смирению. Донеслись лошадиные копыта. Резко обернувшись от испуга, де Камю заметил карету Тойпудловых. Ее можно было узнать из тысячи других: золотая роспись, атласные ленты и крепкие кобели. В Поняв, что леди была у них дома, парень остановился. Виски пульсировали. У него и так было много незавершенных занятий в Саперави, и незапланированное возращение домой сильно ему мешало. Несмотря на позднюю осень, солнце сильно пекло голову де Камю. Руки, держа портфель, сильно вспотели от беготни. Оказавшись перед входом в дом - парень замешкал. - Черт бы тебя побрал, - поник он. Как сильно он не любил отчизну – встреч с матерью он не переносил. Каждая их вылазка в свет заканчивалась разбитыми блюдцами, и наигранными слезами. Но наглость матушки раздражало больше де Камю, чем она сама. С порога его встретила Франсуа. Он и заметить не успел, как его няня постарела: на макушке виднелась седина, а на ногах старой пульсировал варикоз. -Ой! Камю! Ты здесь! – закудахтала она. Приход господина был неожиданней, чем возникновение «чертовки». Даже чай остыть не успел. Прислуга похлопала по спинке стула: - Садись, небось, устал в такую жару к нам ехать, - сложила ладошки Франсуа. – Бери печенье, а я позову мадам. Она уже догадалась – его известили о гробике. Для чего же он тогда явился? Повидать маму? Де Камю лишь слабо улыбнулся, хватая угощение. За месяц его отсутствия в доме многое изменилось: розы с листьями на стенах были заменены скудным зеленым, а декоративные тарелки из Таганрога теперь пылились в кухонном ящике. Стены уже незнакомой комнаты давили на него. Глазурь приятно таяла на языке, но внутри все сжималось – будто ел похоронный сахар. Настенные часы отбили 4 часа, и хозяйка спустилась к сыну в столовую. Мадам спешила подкрасить губы, и не заметила, как вышла за их контур. Безвкусный цвет помады лишь бледнил лицо. - Мне уже сообщили о твоей сегодняшней находке, - де Камю яростно сжал ручки стула – послышался скрип древесины. Мадам неловко хихикнула: - Какой же ты растяпа, де Камю, - подняв плечи, она сутулилась. – весь в маму! - Но все же. Ты взяла то, что я так усердно прятал все эти годы. «Лицемерка! Лгунья! Это мое, слышишь? Мое!» гудело в голове юноши. - Грех такое скрывать! Мы с Франсуа даже не догадывались о такой сокровищнице в доме. Скажи, Франсуа, мы.. – мадам повернулась к прислуге за поддержкой. Она молчала, потупив голову. - Ты не только взяла чужое.. но еще и .. - Обвинять меня собрался? – стукнула она по столу. Фарфоровые чашечки и блюдца затряслись, аккомпанируя нервам хозяйки. Она резко встала со стола: - Мы с отцом все делали для тебя! Это не мы оплачивали твои чертовы уроки Чиховски? – мадам скрипела зубами – Ответь, ты вечерами пересчитывал доходы своего неудавшегося супруга? Иль не ты слезно умолял его взяться за хоть какую-то работу? Де Камю сжал руки в кулаки. Огромным усилием он подавлял желание бросить чашку в ее лицо. Слезы матушки начали размазывать тушь и пудру по щекам: - Всё тебе.. А теперь даже слова не скажешь? Де Камю молчал. - Выставка будет. Она будет! – мадам замахнулась. Ее бледная ладонь швырнула прочь блюдце с печеньем. Лишь с божьей силой осколки дорогого сервиза не коснулись господина. Де Камю не узнавал в кричащей кобре свою мать – не она в детстве была его защитой? Кормила из ложечки? - Уходи! – бешеный взгляд женщины был направлен на сына. Высокая прическа распалась, скрыв колтунами красное от слез лицо. И де Камю ушел. Растрепанный.. и яростный. И вправду – весь в маму. Долго мадам не могла прийти в себя. «Может, лекаря?» - перешептывались слуги. Так и не смыв краску с лица, хозяйка уснула. Франсуа, боявшись скрипа пола, не смела ее проведывать. Но каждый раз проходя мимо ее покоев, то и дело слышала сонную ругань.