Загадка

      В этом году школа постаралась на славу. Столы ломились от изысканных блюд – жареные фазаны в медовом соусе соседствовали с пирогами, из которых выпархивали живые колибри, рассыпаясь дождём из лепестков. Хрустальные кубки наполнялись сами, переливаясь рубиновым огнём тыквенного сока, а сотни свечей парили под потолком, отбрасывая на стены танцующие тени, будто призраки прошлых чемпионов Турнира. Даже сентябрьское небо, обычно хмурое, сегодня сияло чистотой сапфира – магические усилия профессора Макгонагалл, без сомнения. Величественный зал сиял, как драгоценный ларец. Золотая посуда звенела в такт волшебной музыке, доносящейся из ниоткуда. Даже привычные готические витражи сегодня переливались особенным светом – казалось, сама Хогвартс принарядилась для гостей.              Стол Гриффиндора взорвался овациями, когда студентки Шармбатона, лёгкие как пушинки в своих голубых мантиях, скользнули к ним на скамьи. Рон Уизли покраснел до корней волос, а Джинни язвительно щипнула его за локоть. Их голубые шелковые мантии переливались, как крылья стрекоз, а в воздухе повис тонкий аромат лаванды и чего-то неуловимо чужого – то ли французских духов, то ли заморских зелий.       — Это показное представление мне порядком надоело. — Сказал Блейз вставая для гимна, поправляя рукав своего изумрудного мундира. Его голос звучал как скрип двери в заброшенной темнице – нарочито грубо, но с налётом театральности.       — Да не ворчи ты... — Теодор толкнул его плечом, но его карие глаза уже скользили по рядам Шармбатонских девушек. — Смотри, какие формы у новых студенточек. Та блондинка, видишь? Кажется, она умеет танцевать не только вальс.       — Сперма так и бьет в голову. —  бросила Лилит, её голос прозвучал резко, как удар хлыста.       Теодор обернулся к ней – и замер. Ему только сейчас удалось разглядеть её.       С каждым годом Лилит становилась больше похожей на призрака, чем на живого человека. Её когда-то золотистые волосы теперь напоминали выцветший пергамент, а глаза – те самые глаза, которые он в детстве сравнивал с молодыми листьями после дождя – потускнели, став почти прозрачными. Но в этом угасании была странная, почти зловещая красота. Как у портрета, который медленно оживает в лунном свете.       Он вспомнил её мать – леди Джозевину Кэрроу, которую видел на балу у Малфоев. Та же ледяная стать, те же высокие скулы, будто высеченные из мрамора. Но если леди Кэрроу напоминала застывший водопад, то Лилит – лезвие, заточенное годами одиночества.       — Проверишь? —, Нотт приподнял одну бровь и посмотрел на Кэрроу.       Глаза Лилит вспыхнули – всего на мгновение – будто кто-то зажёг свечу внутри ледяной пещеры. Её пальцы непроизвольно дёрнулись к левой руке, к тому месту, где под перчаткой скрывался шрам.       — Идиот—, прошипела она, резко отвернувшись к окну.       За стеклом клубился туман, принимая очертания то скрюченных пальцев, то змеиных колец. В отражении мелькнуло лицо Пэнси – её тёмные глаза были пристально устремлены на Лилит, а губы плотно сжаты.              Она знала о шраме. Они все знали.              Знакомые из «Слизеринской пятёрки» – Блейз, Пэнси, Драко и сам Теодор – давно заметили, как Лилит нервно трогает запястье, когда волнуется. Как её перчатки никогда не снимаются, даже в самую жаркую погоду. Они догадывались, что это отметина от матери – ледяной Джозевины, для которой дочь всегда была лишь разочарованием.       Но что именно скрывалось под тонкой кожей – оставалось загадкой. Теодор иногда ловил себя на том, что рассматривает очертания шрама сквозь перчатку, пытаясь угадать его форму. То ли это руна, то ли просто шрам от какого-то проклятия, то ли что-то ещё более мрачное.       — Кэрроу, — Блейз наклонился к её уху, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Если тебе когда-нибудь понадобится... вырезать кому-то сердце, я знаю, где взять ритуальный нож.       Лилит не ответила. Но уголок её рта дёрнулся – почти что в улыбке.       Где-то вдалеке зазвучал гимн Хогвартса, но Теодор уже не слушал. Он наблюдал, как свет свечей играет на её острых скулах, рисуя узоры, похожие на древние письмена.       «Мы все носим свои шрамы», — подумал он. «Просто твои скрыты лучше других.»              

***

      

      Тусклый осенний свет едва пробивался через высокие витражи Большого зала, окрашивая столы в бледные оттенки золота и зелени. Воздух был пропитан запахом жареного бекона, свежеиспеченных круассанов и… лёгким оттенком перегара.       Лилит вошла в зал с привычной грацией, её чёрное платье с изумрудной подкладкой и мантия едва шуршало по каменному полу. Пэнси шла рядом, оживлённо жестикулируя и что-то шепча о вчерашнем вечере. Их появление не осталось незамеченным – несколько Слизеринцев покосились на них, но тут же вернулись к своим тарелкам, слишком занятые собственным похмельем.       Блейз сидел, склонившись над чашкой крепкого кофе, его обычно безупречные волосы сегодня были растрёпаны, а взгляд мутный, будто он до сих пор видел перед собой танцующих русалок из фонтана, в который он едва не свалился прошлой ночью. Драко, бледнее обычного, методично давил вилкой яичницу, словно пытался закопать в ней воспоминания о своём пьяном исполнении гимна Дурмстранга.       Теодор, напротив, выглядел почти свежим – если не считать лёгкой тени под глазами и того факта, что он сидел, упёршись лбом в ладонь, будто пытаясь удержать голову от падения прямо в тарелку.       — Что такое, мальчики… — Лилит нарочито громко произнесла, скользя пальцами по краю стола и опускаясь на скамью напротив них. Пэнси тут же устроилась рядом, её глаза блестели от азарта. — Голова болит?       Блейз медленно поднял на неё взгляд, словно фокусируясь через густой туман.       — Ну не дави на больное, кошка, — прохрипел он, отхлебнув кофе с таким выражением, будто это было зелье против яда.       Пэнси рассмеялась, звонко и безжалостно, а Лилит лишь улыбнулась в свою чашку зелёного чая, от которой тянуло лёгким ароматом мяты и чего-то горьковатого.              Кошка.              Это прозвище закрепилось за ней ещё на первом курсе, и хотя Блейз так и не объяснил, почему именно кошка, Лилит не возражала. Было что-то забавное в том, как он бросал это слово – то ли с раздражением, то ли с невольным уважением.       — Первая пара – ЗОТИ, — Пэнси лукаво подмигнула, наслаждаясь тем, как лица мужской части их компании исказились в предчувствии боли. — А Грюмм, знаете ли, достаточно громкий. Удачи, мальчики.       Она встала, ловко подхватив Лилит за руку.       — Я хочу занять место рядом с Крамом, пойдём быстрее.       Они пробирались по извилистым коридорам Хогвартса, где древние каменные стены, пропитанные многовековой магией, будто шептались друг с другом. Золотистый свет факелов дрожал на влажных камнях, создавая причудливые узоры теней, которые то сжимались, то растягивались, словно живые существа. В воздухе витал аромат воска, пергамента и чего-то неуловимо мистического – возможно, эха вчерашних зелий или предвкушения грядущего Турнира.       Картины на стенах оживлённо перешёптывались, их обитатели, обычно такие чопорные, сегодня вели себя как взволнованные первокурсники. Дамы в пышных кринолинах сплетничали за веерами, а бородатые волшебники в позолоченных рамах горячо обсуждали шансы участников Турнира. Почти Безголовый Ник проносился мимо них, его полупрозрачное тело оставляло за собой серебристый след, а шутки о «головокружительных перспективах» терялись в гуле голосов.       Пэнси вдруг замерла, заметив группу перепуганных первокурсников, которые вцепились в резные дубовые перила, когда лестница под ними внезапно ожила и начала перестраиваться. Одна девочка с рыжими кудрями чуть не лишилась своей остроконечной шляпы, а её товарищ громко вскрикнул, когда ступень под его ногой неожиданно опустилась на несколько дюймов.       «Точь-в-точь как мы на первом курсе», — подумала Пэнси, и на её губах появилась тёплая улыбка. Она хорошо помнила, как они с Лилит, такие же маленькие и растерянные, дрожали от страха, когда лестницы впервые сыграли с ними эту злую шутку по пути к профессору Макгонагалл.       Повернувшись к подруге, Пэнси мягко спросила:       — Как у тебя дела дома? — Её голос звучал заботливо, но в нём слышался лёгкий укор. — Ты совсем не отправляла писем, я беспокоилась. — Карие глаза Пэнси сверкнули, но тут же смягчились, а на её губах расцвела та самая улыбка, которая могла растопить даже лёд в сердце самого угрюмого Слизеринца.       Лилит на мгновение задумалась, её пальцы непроизвольно сжали складки мантии. В свете факелов её обычно бледное лицо казалось ещё более хрупким, а в глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то неуловимое.       — Помогала Оливеру с проклятиями, — начала она медленно, будто взвешивая каждое слово, — ездила на рауты с родителями... а так больше ничего. — Она сделала паузу, и в этой паузе было больше, чем в словах. — Прости, что не писала. Нашла способ усовершенствовать своё проклятие... с головой ушла в него.       Пэнси почувствовала, как в груди защемило. Она знала, что значит для Лилит эта работа – не просто увлечение, а способ доказать... кому? Себе? Родителям? Всему миру?       — А с родителями... — начала она осторожно, но не успела закончить.       — Давай не будем об этом. Прошу. — Голос Лилит прозвучал резко, как удар хлыста, но в нём слышалась такая боль, что Пэнси сразу замолчала. Внезапно в коридоре стало тише – даже картины перестали шептаться, будто почувствовали напряжение между подругами.       Только эхо их шагов по холодному камню нарушало внезапно наступившую тишину, пока они продолжали спускаться в подземелья, где тени становились длиннее, а воздух – тяжелее от невысказанных слов.              Кабинет ЗОТИ в этом году напоминал скорее подземелье инквизитора, чем учебное помещение – разительный контраст с тем светлым и уютным пространством, каким он был при профессоре Люпине. Тогда высокие окна всегда распахивались настежь, наполняя комнату солнечным светом, который играл на полированных партах и танцевал в стеклянных шарах с безобидными существами. Воздух пах тогда мелом, мятными леденцами, которые Люпин раздавал после особенно сложных уроков и едва уловимым ароматом шоколада – его любимым средством от последствий встречи с дементорами. Теперь же густые бархатные шторы цвета запекшейся крови плотно занавешивали те же самые готические окна, превращая некогда приветливый кабинет в мрачную пещеру.       Там, где раньше на стенах висели познавательные плакаты с изображением фестралов и советами по борьбе с когтевранами, теперь красовались мрачные гобелены с изображением средневековых пыток. Вместо уютного потрескивания камина, Люпин всегда зажигал его в холодные дни, теперь стояла зловещая тишина, нарушаемая лишь бульканьем странных зелий в углу комнаты. Даже доска, которая прежде была исписана аккуратным почерком профессора, теперь покрылась темными пятнами и царапинами, будто по ней скребли когтями.       Где-то в глубине кабинета, на том самом месте, где Люпин обычно ставил свой потертый кожаный чемодан с учебными материалами, теперь стояла зловещая железная клетка с каким-то шевелящимся внутри существом. Лилит невольно передернула плечами – она до сих пор помнила, как год назад на этом самом месте профессор демонстрировал им хитросплетения оборотничьих чар, его добрые глаза искрились энтузиазмом, а в углу рта пряталась всегдашняя ободряющая улыбка. Теперь же от того светлого времени не осталось и следа – даже воздух стал тяжелее, пропитанный запахом ладана и чего-то металлического, возможно, пороха темных порошков или свежей травленой кожи.       Когда Лилит и Пэнси переступили порог, их ноги утонули в густом ковре, который поглотил звук шагов, создавая ощущение, будто они вошли в логово какого-то хищника.       Пэнси сразу же заметила Виктора Крама, который сидел у окна, его массивная фигура казалась еще больше в полумраке кабинета. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, золотил его квадратный подбородок, когда он что-то оживленно обсуждал с друзьями на ломаном английском.       Лилит скептически окинула его взглядом:       — Мускулы, конечно, впечатляют, — прошептала она, — но взгляд у него, как у тролля, который только что обнаружил, что палка – это не еда.       Пэнси, уже поправлявшая прядь волос и проверявшая в маленьком зеркальце макияж, фыркнула:       — Ты просто ревнуешь, что он предпочитает брюнеток, — парировала она, быстро спрятав зеркальце в складках мантии.       Лилит лишь покачала головой, ее тонкие пальцы уже разворачивали пергамент на парте с почти хирургической точностью. Чернильница с серебряными узорами, подарок дяди Оливера, заняла свое привычное место в правом углу.       — Лети к своему идолу, — улыбнулась она, махнув рукой в сторону Пэнси, — только не забудь, что у него сегодня, кажется, практика по отработке заклинаний на живых существах. Может, тебе повезет стать добровольцем?       Пэнси в ответ лишь скривила нос и направилась к свободному месту рядом с дурмстрангцами, в то время как Лилит погрузилась в свои записи, ее перо уже выводило на пергаменте сложные руны, которые начинали слабо светиться фиолетовым светом, прежде чем потухнуть.       Лилит услышала, как рядом с ней с глухим стуком опускается кожаная сумка, а следом на соседнюю скамью тяжело опустился кто-то массивный, окончательно перекрыв и без того скудный свет. Она медленно подняла глаза, продолжая аккуратно сворачивать пергамент с набросками своего проклятия – её пальцы двигались с хирургической точностью, скрывая рунические схемы под слоями бумаги.       Рядом с ней, уронив голову на парту с глухим стуком, распластался Блейз. Его обычно безупречно уложенные волосы сейчас напоминали гнездо разъярённого гиппогрифа, а голос звучал хрипло:       — Я больше никогда не буду пить... — он простонал, прикрыв глаза ладонью.       Драко и Тео, сидевшие впереди, синхронно ухмыльнулись.       — Нет, Лилит, ты представляешь, — продолжал Блейз, не поднимая головы, — какой-то оболтус снова выпустил всех пикси, и снова у кабинета Макгонагалл. Это уже... это безумие какое-то.       Теодор, до этого момента пристально наблюдавший за ловкими движениями пальцев Лилит, оторвал взгляд от её рук и перевёл его на Забини:       — Ничему некоторых жизнь не учит. Третий год подряд оставлять кабинет с пикси открытым – это сильно.              — Четвёртый... — лениво поправил Драко, не поворачиваясь. — Напоминаю, что на первом курсе мы тоже их выпустили... Помнишь, как Пэнси тогда...       Лилит улыбнулась – быстро, мимолётно, но на удивление искренне. В памяти всплыли образы их первого курса: как они, такие маленькие и глупые, с восторгом наблюдали за хаосом, который устроили пикси; как Пэнси визжала, когда одна из них запуталась в её тогда ещё коротких волосах; как они все вместе убегали от разъярённой Макгонагалл... Тогда магия казалась им чистым чудом, даром без границ и запретов.       Из сладких воспоминаний её вырвал грозный голос Грюма, прозвучавший прямо над ухом:       — Мисс Кэрроу! Не продемонстрируете ли нам действие заклинания Круциатус?       Лилит похолодела. Весь класс замер в ожидании. Её пальцы непроизвольно сжали руку со шрамом – и сквозь тонкую ткань изумрудных перчаток тут же проступила алая кровь, превращая бархат в тёмное, липкое пятно. Воздух наполнился едва уловимым металлическим запахом.       — Я... — её голос, обычно такой уверенный, дрогнул.       Внезапно Теодор, наблюдавший за ней с притворным безразличием, резко вскочил, опрокинув чернильницу прямо на её пергаменты.       — Ой, какая неловкость, — произнёс он без тени сожаления, глядя, как чернила растекаются по её записям. — Но, профессор, разве не стоит сначала показать правильную технику? А то мисс Кэрроу, кажется, сегодня не в своей тарелке. — Его голос звучал сладко, но в глазах читалось что-то опасное. — Впрочем, это её обычное состояние, не так ли?       Лилит сжала кулаки, чувствуя, как кровь сочится сквозь ткань. В этот момент она ненавидела Нотта ещё больше, чем обычно – но больше всего её бесило, что он, как всегда, оказался прав.