Загадка

      Тихий треск полена в камине лопнул, как костяной сустав. Глухие, доносящиеся из тьмы за арочными окнами звуки – будто сам замок скрипел каменными зубами. В эту напряжённую тишину вплетались размеренные, нарочито медленные шаги Теодора Нотта, спускавшегося по лестнице в гостиную Слизерина. Каждый удар подошвы о камень отдавался в полупустом зале, словно отсчитывая время до развязки.       Ваня, стоявший у самого камина рядом с глыбообразной фигурой Виктора Крама, нервно закусил губу до побеления кожи. Но в долю секунды его лицо преобразилось: на нём расцвела широкая, беззаботная улыбка, как только Тео поравнялся с ними.       — О, Тео! — Ваня бегло окинул взглядом гостиную, выискивая лишние уши в полумраке, где лишь угли в камине и пара магических светильников отбрасывали тревожные тени на тёмно-зелёные гобелены. — Мы тут как раз с Виктором новую тактику против вашей команды прорабатываем. Надеюсь, ты не против здоровой конкуренции? — Он с показным дружелюбием, но с неприятной силой хлопнул Тео по плечу, жестом, полным фальшивого панибратства.       Тео не дрогнул. Его губы растянулись в зеркальную, ледяную улыбку, в которой не было ни капли тепла.       — Квиддич, значит, обсуждаете, — произнёс он, растягивая слова с едва уловимой насмешкой. — Как трогательно. Ну что ж, давайте обсудим. — Он неспешно, с королевской небрежностью, опустился в глубокое кожаное кресло напротив, занимая позицию судьи. — Ты садись-садись, не стой как на допросе, — Тео кивнул Ване на бархатный диван рядом с Крамом, жестом чётко обозначив иерархию. — Только вот, не припоминаю, — он искусно повторил жест Вани, очертив в воздухе изящный, узнаваемый женский силуэт, — чтобы Кэрроу была в составе сборной Слизерина. Или у вас тактика теперь включает в себя отвлечение внимания ключевых игроков их друзьями? Остроумно, надо признать.       Воздух в гостиной, и без того спёртый, сгустился до состояния желе. Улыбка Вани застыла, превратившись в оскал.       — Слушай, Нотт, — прогремел низкий бас Крама. Он оторвался от опоры камина, и его массивная фигура заслонила свет. В его глазах, обычно скрытых под нависшими бровями, вспыхнул холодный, безэмоциональный огонь. — Держи свой длинный нос при себе. Это не твоё дело.       — Не моё? — переспросил Тео, медленно поднимая одну бровь. Его голос стал тише, но от этого только опаснее, как шипение змеи перед ударом. — Странно. Мне казалось, всё, что происходит в стенах моего факультета, касается меня в той или иной степени. Особенно, — он сделал театральную паузу, переводя взгляд с Крама на побледневшего Ваню, — когда в моём доме начинают строить планы насчёт моих... друзей. Планы, которые, судя по обрывкам фраз, больше похожи не на спортивную стратегию, а на инструкцию по удержанию в узде. — Последние слова он произнёс с леденящей чёткостью, впиваясь взглядом в Ваню, стараясь уловить малейшую реакцию. — Не так ли, друг?       Он не знал наверняка, о чём они говорили ранее, но его инстинкты, отточенные годами жизни среди интриг, кричали об опасности. И сейчас он блефовал, как в покер, ставя на кон всё, чтобы вывести их на чистую воду.       Тео медленно поднялся с кресла. Его движение было плавным, как у хищника, неспешно поднимающегося после отдыха. Он не был выше Вани или Виктора, но в его позе была такая сконцентрированная угроза, что даже Крам невольно напрягся.       — «Не твоё дело», — повторил Тео, имитируя грубый акцент Крама с убийственной точностью. — Забавно слышать это от гостей, которые забывают о правилах гостеприимства. Но давай-ка проясним. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его взгляд, острый как бритва, теперь был прикован исключительно к Ване. — Ты, друг, несколько месяцев крутишься вокруг Кэрроу. Даришь цветы, говоришь правильные слова. И я готов был списать это на простую глупость. Пока не начал замечать детали.       Ваня попытался парировать, но Тео резко продолжил, не давая ему вставить слово.       — Ты слишком много спрашиваешь. Не о её любимых книгах или заклинаниях. О её семье. О её прошлом. О том, что её связывает. Ты интересуешься не ею, — Тео сделал ещё шаг, и теперь они стояли почти нос к носу, — ты составляешь досье. И сегодня я слышал очень интересное слово. «Наутиз». Скажи мне, Ваня, откуда гость из Дурмстранга, далёкий от наших старых семейных склок, знает о руне принуждения? И, что ещё важнее, — голос Тео упал до опасного шёпота, — зачем тебе эта информация?       В глазах Вани метнулась искра паники, которую он тут же попытался погасить вспышкой гнева.— Ты совсем спятил, Нотт! Я просто... — Ты просто шпионишь, — перебил его Тео ледяным тоном. — Для кого? Для её матери? Или для кого-то покрупнее? Тот самый «учитель», который ждёт отчёта? — Он использовал услышанную ранее фразу как отравленную стрелу.       Крам тяжело дышал, его кулаки сжались. Ситуация выходила из-под контроля.— Заткнись, Нотт, — прошипел он. — Ты не понимаешь, во что лезешь.       — О, я прекрасно понимаю! — Тео резко развернулся к нему, но тут же вернул внимание к Ване, не давая тому опомниться. Его тактика была жестокой и точной – бить по слабейшему звену, чтобы раскачать всё звено целиком. — Я лезу туда, где пахнет рабством. Где про мою... про Кэрроу, говорят как о вещи, которую нужно «удержать в узде». Которая «вырывается». Скажи, Ваня, что ты собирался делать, когда «узда» перестанет действовать? Какое «зелье» ты просил у Каркарова? Чтобы она была послушной? Чтобы забыла, кто её друзья? Или чтобы сама, с улыбкой, надела на себя то, что от неё ждут?       Тео не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, складываясь в ужасающую картину, которую он вычислил по крупицам. Он видел, как под напором вопросов уверенность Вани трещит по швам, как его взгляд ищет поддержки у Крама, которого тот уже не может дать – Тео загнал их в угол логикой и яростью.       — Я не позволю, — окончательно выдохнул Тео, и в его голосе впервые прозвучала не просто ярость, а что-то древнее и тёмное – холодная, родовая ярость Ноттов, для которых предательство и манипуляция были родной стихией, но никогда – когда это касалось своих. — Вы оба. Вы тронете её – вы ответите мне. Не ей. Не её дяде. Мне. И поверьте, методы «дрессуры» в наших старых семьях куда изощрённее, чем в вашем ледяном замке. Я сделаю так, что вы будете молить о том, чтобы к вам просто применили «Круциатус». Понятно?       Он стоял между ними и выходом, его тень, отброшенная огнём камина, гигантской и уродливой растянулась по стене. Он выбил не всю правду, но выбил главное – признание их враждебных намерений. И теперь объявил войну.                     Голос Паркинсон доносился будто сквозь толщу мутной воды. Лилит, не открывая глаз, недовольно повернулась на другой бок, зарывшись лицом в прохладную шелковицу подушки, и попыталась уцепиться за остатки сна. Но к настойчивому голосу Пэнси подключился размеренный, чёткий голос Гринграсс. Лилит с отчаянием утопающего сильнее укуталась в одеяла, надеясь, что они станут непроницаемым барьером для утренней реальности.       — Кэрроу, вылезай, — Пэнси, не терпящая возражений, с силой начала стаскивать с подруги одеяло, обнажая её плечо и спутанные волосы. — Скоро Святочный бал, нужно срочно в Хогсмид!       — До него ещё полмесяца, — хрипло проворчала Лилит, с трудом приподнимаясь на локтях и щурясь от пробивающегося сквозь шторы света. Её взгляд, затуманенный сном, был полон немого укора.       — Всего полмесяца, Лилит, — с убийственной логикой произнесла Дафна, стоя у туалетного столика и ловко покручивая в воздухе серебряную расческу. — Всего. Пока ты откладываешь, все приличные фасоны разберут.       С тяжким, драматическим вздохом Лилит подчинилась неизбежному. Она поднялась с кровати, её движения были медленными и нескоординированными. Натянув на себя тёплый коричневый свитер с огромным воротником, она попыталась привести в порядок волосы, которые напоминали гнездо взбешённого гиппогрифа – ничуть не лучше, чем у Грейнджер в её самые неудачные дни. Пучок, в который она их затянула, лишь подчеркнул хаос, торча во все стороны.       — Так, я в душ, — объявила Пэнси, уже на бегу хватая с вешалки пушистое полотенце. — Не вздумай снова прилечь!       — А я к Драко, — сказала Дафна, приглаживая последние непокорные пряди и с удовлетворением окидывая взглядом свой безупречный образ. — Нужно же выяснить, какого цвета он будет носить смокинг. Координация – ключ к успеху.       И, как по мановению волшебной палочки, комната опустела. Лилит, ошеломлённая такой стремительной сменой событий, вновь с глухим стоном опустилась на край кровати.       — Ну и зачем вы меня подняли, если тут же разбежались? — пробормотала она в пустоту, чувствуя, как её веки снова тяжелеют.       — Не ворчи, — уже из коридора донёсся голос Дафны. Затем он внезапно стал слаще: — О, привет, Тео! Ты к нам? Проходи, не стесняйся!       И следом – лёгкий щелчок открывающейся двери.       Лилит застыла, сердце её на мгновение замерло.       — Дафна! — яростно прошипела она, понимая, что подруга её жестоко подставила.       Она метнула взгляд на дверь, затем на своё отражение в зеркале напротив. Она не выглядела как принцесса с утра – она выглядела как её бледная, невыспавшаяся тень. А теперь ей предстояло разговаривать с Ноттом, чей пронзительный взгляд, казалось, видел все её недостатки даже сквозь самые безупречные маски. И уж точно сквозь этот утренний хаос на её голове и в душе.       — Доброе утро, — его голос прозвучал с порога. Он вошел без стука и с привычной небрежностью устроился на идеально заправленной кровати Пэнси, будто это было его законное место. — Держи. — Он протянул стакан, от которого исходил густой пар, пахнущий мятой и чем-то горьковатым.       — Что это? — Лилит не торопилась брать кружку, с подозрением вглядываясь в мутноватую жидкость.       — Чай, Кэрроу, — Нотт посмотрел на нее как на дуру. — Обычный зелёный чай. Успокойся, если бы я хотел тебя отравить, сделал бы это ещё на втором курсе, когда ты сломала мое лучшее перо.       Лилит, всё ещё колеблясь, взяла чашку. Тепло мгновенно обволокло её ладони, приятное и успокаивающее. Она проследила за взглядом Нотта, который медленно скользил по комнате, изучая разбросанные вещи, приоткрытую книгу на тумбочке, будто пытался прочесть историю прошедшей ночи в беспорядке.       — Что ты ищешь? — Она недовольно поставила чашку на тумбу около своей кровати, с лёгким звоном.       — Ничего, — Он улыбнулся, коротко и беззлобно, и перевёл взгляд обратно на Лилит. — Бурная ночь вчера была?       — Что ты хочешь, Нотт? — Она скрестила руки на груди, чувствуя, как её раздражение нарастает.       — Ничего, — Тео наклонился поближе, и его тёмные кудри упали на лоб. — Просто решил проведать тебя с утра. Забавная причёска, — он потянулся и чуть не коснулся одной выбившейся пряди, но Лилит резко отвернулась.       — Нотт, что происходит? — Она встала и отошла на пару шагов, создавая дистанцию.       — Почему сразу что-то происходит? Мы же друзья…       — Мы не друзья.       — Знакомые… Подходит? — уже начиная закипать, спросил Тео, и в его глазах мелькнула знакомая искорка раздражения.       Лилит кивнула, сжав губы.       — Так вот, мы же знакомые, и я решил… — Он скользнул взглядом по прикроватной тумбе, затем беспокойно оглядел комнату. — Что-то у вас душно тут. Не находишь? — Он начал беспорядочно размахивать рукой, будто отгоняя невидимую мошкару. — Подай-ка журнал Дафны. — Он кивнул в сторону застеленной кровати Гринграсс.       — Вот, лежат рядом с тобой, — Лилит показала рукой на аккуратную стопку глянцевых журналов на тумбочке Пэнси.       — Ну, это Пэнси, — он мило улыбнулся, но в улыбке была напряжённая неестественность. — Разозлится ещё, если я их помну. Её священные фолианты моды.       Лилит, вздохнув, отвернулась, чтобы взять журнал с кровати Дафны. Бархатная обложка была прохладной на ощупь. И в этот миг, пока её взгляд был отвёрнут, она почувствовала движение. Резко обернувшись, она обнаружила, что Нотт стоит уже в сантиметре от неё, дыша ей в лицо.       — Так вот о чём я… — Он посмотрел на Лилит, и его глаза были тёмными и неотрывными. — Сегодня никакого Хогсмида. Снейп сказал, что мы продолжаем учить этих бездарей вальсу. Весь вечер.       Он медленно оглядел Лилит с ног до головы, и его взгляд задержался на её мешковатом свитере и мятых пижамных штанах.       — Хотя тебе бы не помешало туда сходить, в Хогсмид… Надеюсь, ты не в этом пойдёшь на бал… Пока. — Он резко отступил к двери, как будто его отбросило невидимой силой, и выскользнул в коридор, оставив дверь приоткрытой.       Лилит осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках глянцевый журнал Дафны. Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от его внезапного появления и такого же стремительного исчезновения.       — Что, чёрт возьми, происходит сегодня? — спросила она в пустоту, с силой швырнув журнал обратно на кровать. Он мягко шлёпнулся о шёлковое покрывало, и в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь её собственным сбивчивым дыханием и далёким гулом замка.                     — Ну и в чём ты пойдёшь на бал? — расстроенная новостью о том, что им придётся ехать в Хогсмид без Лилит, спросила Паркинсон, с драматическим вздохом разглядывая свой маникюр. — Одевать что-то два раза – это настоящее преступление против хорошего вкуса. Особенно на Святочном балу!       Лилит, не обращая внимания на её нытьё, натягивала на ноги удобные кроссовки. Вчерашнюю ошибку с изящными, но садистскими каблуками она допускать не собиралась – день предстоял долгий.       — Попрошу Оливера что-нибудь подобрать для меня из фамильных архивов, — равнодушно ответила она, выпрямляясь и окидывая себя критическим взглядом в зеркале. Её отражение – бледное лицо, собранные в небрежный пучок волосы, простой коричневый свитер и джинсы – казалось, спрашивало: «И ты собираешься в этом провести весь день, обучая «героев» грации?» — Ну или схожу сама на следующих выходных, если Снейп, наконец, ослабит хватку.       — Без тебя будет ужасно скучно, — Паркинсон с грустью провела пальцами по своим влажным, только что вымытым волосам, растрепывая их. — Но, когда вернёшься, ты обязана мне во всех подробностях рассказать, что у тебя там вчера было с Ваней. — Она многозначительно подняла брови, и на её лице расцвела довольная, сплетничья улыбка.       Лилит кивнула, стараясь сохранять невозмутимость, развернулась и потянулась к ручке двери. Однако сделать шаг в коридор она так и не успела. Дверь, распахнувшись, упёрлась во что-то массивное и твердое. За дверью, перекрывая собой весь проход, стояла огромная, изысканно сплетённая корзина. Она была доверху наполнена белоснежными лилиями. Их бархатные лепестки, идеально свежие и упругие, источали тяжёлый, дурманяще-сладкий аромат, который уже успел заполнить собой всё пространство гостиной, перебивая запахи духов и старого дерева.       — Ну и что ты стоишь? Как вкопанная! — Пэнси, не выдержав паузы, нетерпеливо выглянула из-за её плеча. Её глаза расширились, а губы сложились в беззвучное «О» настоящего потрясения. — О, Мерлин! — наконец выдохнула она, и её голос сорвался на писклявый, восторженный визг. Она оттолкнула Лилит и присела перед корзиной, почти не веря своим глазам. — Смотри, какие они безупречные! Каждый бутон! Это же... это же целое состояние!       Лилит стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Её взгляд скользнул с ослепительной белизны цветов на маленькую, прикреплённую к ручке корзины, изумрудную карточку. Чёрные, размашистые буквы выводили всего одно слово: «Искренне». Воздух, напоённый густым цветочным ароматом, внезапно показался ей удушающе приятным.                     Тео не спеша направлялся к Большому залу, его чёрные брюки мягко шуршали по каменному полу. Коридоры были пустынны и непривычно тихи – большую часть учеников как ветром сдуло в Хогсмид, наслаждаться редким зимним солнцем, искрящимся снегом и свободой от учёбы. Лучи закатного света, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, рисовали на полу удлинённые разноцветные пятна. Ему же предстояло провести день в компании, которую он втайне считал сборищем безнадёжных в плане грации людей, пытаясь вбить им в головы азы вальса. Перспектива была хуже, чем отработка у Снейпа.       И вот в противоположном конце длинного коридора, залитом золотистым светом, он заметил знакомую, но ненавистную макушку. И на губах Тео сама собой расцвела ухмылка – не злая, а скорее довольная, ироничная. В памяти всплыли обрывки вчерашнего вечера, а точнее, тот самый, идеально подслушанный разговор двух Дурмстрангцев у камина.                     — Девочки, — Тео с театральным вздохом зашёл обратно в комнату, где Драко и Блейз вполголоса обсуждали последние сплетни. — Вам пора спать, завтра тяжелый день – платья, туфли, выбор духов... Голова пойдёт кругом... — Он стал аккуратно, но настойчиво выталкивать девочек.       — Но... — пыталась вставить слово Пэнси, сверкая возмущёнными глазами.       — Но-но, — перебил её Тео с сладкой улыбкой. — Ваша собственная комната уже свободна и ждёт вас. Приятных снов! — Он помахал им ручкой и захлопнул дверь, повернув ключ с щелчком. Затем резко развернулся к друзьям, и на его лице расцвела широченная, почти маниакальная улыбка, будто он получил всё, о чём мечтал долгие годы.       — Кажется, это что-то очень интересное, — Блейз устроился в кресле поудобнее, как зритель в первом ряду театра.       И Нотт выложил всё. Он рассказал, как только что, подслушал разговор Вани и Крамма. Рассказал, что Ваня не питает к Лилит ни капли искренних чувств. Рассказал, что был прав, с самого начала утверждая, что Дурмстранжец что-то от неё хочет, что использует её, и использует что-то на ней.       — Например? Что именно он использует? — спросил Драко, задумчиво глядя в тёмное окно, за которым угадывались очертания русалок.       — Что-то, что всегда с ней, — Блейз отпил из своего стакана, его тёмные глаза сузились в размышлении. — И чего у неё не было до его приезда. Что-то личное.       Долгие минуты обдумывания, наполненные лишь потрескиванием поленьев в камине, казались часами. Трое друзей перебирали в уме все мелочи, все детали.       — Ну конечно, — Нотт наконец поднял взгляд на друзей, и в его глазах вспыхнуло озарение. — Платок... Этот несчастный белый шифоновый платок с его инициалами... Она всегда носит его в кармане. С того самого дня, как он его ей подарил.       — И что мы будем делать? — скептически приподняв бровь, спросил Блейз. — Если она всегда носит его с собой.       — Украдем, — легко, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил Нотт. — Навряд ли она спит, сжимая его в руке. Уличим момент.       — Ну, заберём мы его, — подал голос Драко, нахмурившись. — И что? Это лишь разозлит её. А если она уже по-настоящему привязалась к нему? К этому символу его «заботы»?       — Отвяжем, — резче, чем нужно, ответил Тео, и в его голосе впервые прозвучала не просто решимость, а нечто личное. — Заставим её саму прийти к этому и бросить его. Чтобы она сама захотела вышвырнуть его из своей жизни.       — И как? — Малфой не сводил взгляда с Тео, и в его голове промелькнула мысль, что, возможно, байки Блейза о ревности были не такими уж и бредовыми. Может, Нотт и вправду ревнует, но не к человеку, а к тому, что кого-то используют, манипулируют той, кого он... кем он дорожит, пусть и тщательно это скрывает.       — О, у меня есть прекрасная идея, мои милые друзья, — Блейз поднял свой стакан вверх, и его лицо озарила улыбка настоящего заговорщика.                     — Ваня.       Голос Лилит, звонкий и наполненный неподдельным волнением, разрезал застывшую тишину пустынного коридора. Свет зимнего солнца, пробивавшийся сквозь высокие арочные окна, заливал пространство жидким золотом, в котором пылинки танцевали, словно крошечные феи. Ваня, до этого момента рассеянно наблюдавший за причудливым танцем снежинок за стеклом, резко обернулся на звук.       Лилит, не сбавляя шага, подбежала к нему по старому каменному полу, и буквально впрыгнула в объятия, её тонкие пальцы крепко обвили его шею. Этот порывистый, почти отчаянный жест заставил его развернуться и увидеть стоящего в нескольких шагах Тео, прислонившегося к массивной каменной колонне. Нотт застыл с картиночно-удивлённым выражением лица, подняв одну бровь, будто наблюдал за трогательной сценой из сентиментальной романтической пьесы. Его тёмные кудри отбрасывали лёгкие тени на лоб.       — Спасибо тебе большое, — прошептала Лилит, её слова были горячими и быстрыми, её щека прижалась к грубой шерсти его потрепавшегося свитера. Запах морозного воздуха, смешанный с её лёгким цветочным ароматом, ударил ему в нос.       Ваня неуверенно положил руки на её талию, слегка сжал, но его взгляд, голубой и внезапно обострившийся, прилип к насмешливому лицу Нотта. Внутри всё похолодело, словно он проглотил кусок льда.— За что? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в гулкой тишине коридора, нарушаемой лишь отдалённым гулом замка.       — За цветы, — она зарылась лицом глубже в сгиб его шеи, словно пытаясь скрыть смущение. — Они прекрасны… И, наверное, стоили целое состояние. Такая огромная корзина…       И тут он увидел это. Всё произошло как в замедленной съёмке. Тео, с преувеличенно трогательным видом, сделал вид, что смахивает несуществующую слезу умиления с щеки. А затем, будто невзначай, достал из кармана своей кофты тот самый, ослепительно белый, шифоновый платок. Тот самый, с изящно вышитыми инициалами «И.К.». Он взял его кончиками длинных пальцев и начал медленно, почти небрежно крутить его в воздухе, заставляя тонкую ткань переливаться в солнечных лучах, словно просто разминая пальцы или наслаждаясь её фактурой.       Сердце Вани провалилось куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой, отдаваясь глухими, паническими ударами в висках. Платок. Это был его единственный козырь, и теперь он был у Нотта. Это не было совпадением. Это была ловушка, расставленная с холодным, хищным расчётом.       — Ваня? — Лилит оторвалась от его плеча и посмотрела ему в лицо. Её улыбка, сиявшая всего мгновение назад, начала медленно таять, сменяясь настороженностью и зарождающимся подозрением. Её зелёные глаза, обычно такие холодные, теперь были обжигающими. — Это же твои цветы? — спросила она уже более холодно, следя за его реакцией, за малейшим изменением в его выражении.       Но Ваня не мог оторвать взгляда от платка, который Нотт теперь демонстративно поднёс к своему лицу, притворяясь, что сморкается, с той же не скрываемой ядовитой, самодовольной ухмылкой. Он понимал. Понимал с ледяной ясностью, что его выстраиваемый месяцами тщательный план, всё его задание, рушится. И рушится оно с оглушительным грохотом, и главным архитектором этого краха был этот проклятый, кудрявый Слизеринец, наблюдающий за ним с видом кота, поймавшего мышь.       — Это твои цветы? — повторила Лилит, и в её голосе впервые прозвучала стальная, опасная нотка, знакомая всем, кто хоть раз пересекал ей дорогу. Её пальцы разжали хватку на его шее, и она отступила на полшага, создавая дистанцию.       — Цветы… — это был хриплый, сорвавшийся шёпот, единственное, что смог выдавить из себя Ваня. Его разум лихорадочно искал выход, оправдание, любую, даже самую нелепую ложь, но паника, острая и всепоглощающая, сковывала горло и парализовала мысли. Он видел, как зелёные глаза Лилит, ещё секунду назад сиявшие благодарностью и теплом, теперь сузились и стали похожи на отполированные льдинки, готовые пронзить его насквозь. Он видел торжествующую ухмылку Нотта над развевающимся, как знамя его поражения, платком. И он понимал – теперь Нотт ведет эту игру, а он проигрывает. С треском и позором.                     — Я уже не могу танцевать эту ерунду! — Гарри Поттер с отчаянием в голосе грубо оттолкнул руки Парвати Патил и отступил назад, его лицо исказила гримаса раздражения. — Мои ноги не слушаются, я постоянно наступаю ей на ноги, это безнадёжно!       — Это не ерунда, Поттер, — холодным тоном произнесла Лилит, слезая со стола, на котором сидела, наблюдая за хаосом. Её кроссовки гулко отдались по паркету, когда она сделала несколько шагов в его сторону. — Это основы, которые должен знать каждый, кто претендует на звание хоть сколько-нибудь образованного волшебника. Или ты планируешь на балу прятаться в углу?       — Будь ты чуть поумнее, Поттер, то понимал бы, сколько политики и скрытых смыслов заложено в этом «дурацком» танце, — парировал Нотт, не отрывая пристального взгляда от Седрика Диггори, которому он в сотый раз объяснял, что улыбка не должна быть застывшей и неестественной, как у чеширского кота.       Поттер вспыхнул. Усталость, давление Турнира и постоянные насмешки других факультетов достигли предела.       — А ты, Кэрроу, не учи меня, что мне делать! — выкрикнул он, и его рука непроизвольно потянулась к карману, где лежала палочка. — Ты и твои друзья только и делаете, что строите из себя королей и королев, смотрите на всех свысока! Вы все тут просто куклы, которые играют по глупым правилам!       Лилит презрительно усмехнулась, поворачиваясь к нему спиной, чтобы вернуться на своё место.       — Гораздо лучше быть куклой, знающей правила игры, Поттер, чем быть пешкой, которую все используют, даже не спрашивая её мнения.       Это стало последней каплей. Ярость, слепая и неконтролируемая, вспыхнула в Гарри. Он резко выхватил палочку. В его глазах не было никакого конкретного заклинания – лишь желание выплеснуть весь накопившийся гнев, унизить, заставить её почувствовать хоть толику того унижения, что чувствовал он.       — Флиппендо! — пронеслось в его голове, и палочка дёрнулась в её сторону.       Но заклинание так и не достигло цели. В последнее мгновение, пока Лилит была к нему спиной, тёмная фигура метнулась вперёд. Тео, будто чувствуя неладное ещё до того, как Поттер достал палочку, резко шагнул, оказавшись между ним и Лилит. Он не успел произнести щит, но успел подставить своё плечо.       Красноватая вспышка ударила его в плечо, отбросив его на шаг назад. Он лишь коротко ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и схватился за руку.       Но, прежде чем он успел найти ответ поступку Поттера, его взгляд встретился с глазами Лилит, которая резко обернулась на звук. В её изумрудных глазах он увидел не просто шок, а что-то острое, стремительное – молниеносную оценку ситуации, гнев и... что-то ещё, от чего в его собственной груди что-то непривычно ёкнуло. Это не было похоже на обычную ярость Кэрроу. Это было иначе. И эта мысль показалась ему опаснее любого заклинания Поттера.       В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гарри. Но она длилась лишь секунду.       Лилит не стала проверять, в порядке ли Нотт. Её тело само пришло в движение. Резкий, отточенный взмах палочкой – и тонкая алая молния Экспеллиармуса ударила Поттера в грудь, вырывая палочку из его пальцев и отправляя её с противным дребезжащим звуком в дальний угол зала. Гарри отшатнулся, пошатнувшись, его лицо исказила гримаса боли.       Тео, всё ещё потирая плечо, наблюдал за ней. За этой яростью, этой мгновенной, безжалостной реакцией. И в этот миг он с абсолютной, кристальной ясностью понял то, что от себя скрывал всё это время. Это не было простым союзничеством. Не было даже уважением к сильному противнику. То, что он чувствовал, глядя на неё сейчас, было куда сложнее и... страшнее. Это осознание обрушилось на него с тихой, неумолимой силой.       Он медленно перевёл взгляд с Лилит на Поттера. Его собственное лицо было маской холодного презрения, за которой он попытался скрыть внезапно нахлынувшую путаницу чувств.       — Нападать в спину, Поттер? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Это уже даже не по-Гриффиндорски подло. Это просто жалко. Герой, который не может справиться с вальсом, поэтому стреляет заклинаниями в спину девушкам? «Мальчик-который-выжил» опустился до уровня запуганного плюющегося пикси. Поздравляю. Ты только что установил новый рекорд глупости.              Тишину пустого зала нарушало лишь тихое шарканье кроссовок Лилит по отполированному паркету и едва слышная, приглушённая мелодия, лившаяся из магического проигрывателя. Она не могла понять, почему её так сильно, до дрожи в пальцах, заполонила ярость из-за поступка Поттера. Раньше она сама была готова в любой удобный момент метнуть в Тео какое-нибудь колкое заклинание, а сейчас... Сейчас она была готова применить на Поттере своё проклятие. Эта мысль была пугающе чужеродной и оттого ещё более тревожной.       Она изредка поглядывала на Тео, который сидел с краю стола, отодвинутых к стене, и курил сигарету. Тонкой струйкой он выпускал дым вверх, под сводчатый потолок. Его тёмные волосы были взлохмачены после недавней стычки и создавали причудливый, почти художественный беспорядок, из-за чего у Лилит неожиданно возникло странное желание запустить в них пальцы, чтобы ощутить их текстуру. Она тут же отогнала эту абсурдную мысль.       — Всё нормально? — Она кивком головы указала на его плечо, а сама потянулась за пачкой сигарет, лежавшей между ними на столе. Её пальцы слегка дрожали.       — Да, — Тео усмехнулся, коротко и беззвучно. — Переживаешь?       — Ещё чего, — она фыркнула, подожгла сигарету и так же, как и он, уставилась в задымленный потолок, пытаясь унять непривычное беспокойство внутри.       Тео то и дело поглядывал на приоткрытые двери зала, будто ожидая кого-то или собираясь уйти. Но он ждал. И вот, увидев мелькнувшую за дверью тёмную кожу и знакомую осанку Блейза Забини, проходившего по коридору, он резко спрыгнул со стола.       — Потанцуем? — Он неожиданно протянул Лилит руку, слегка склонив голову набок. В его карих глазах плясали озорные искорки, но за ними читалась и какая-то иная, более серьёзная решимость.       — Ты ещё не натанцевался? — Она скептически выдохнула дым в сторону и посмотрела на его протянутую ладонь, словно пытаясь разгадать скрытый подвох.       Вместо ответа Нотт взял палочку и лёгким взмахом прибавил громкость на проигрывателе. Медленная, но чувственная, пронизанная ритмом мелодия сальсы внезапно залила Большой зал, наполняя пустое пространство вибрирующей энергией.       — До Святочного бала ещё есть время, вальс мы успеем потанцевать, — он отступил на пару шагов назад, всё ещё не опуская руку. Его поза была одновременно вызовом и приглашением. — А вот сальса... Она требует другой отдачи.       Сальса. Это слово сработало как красная тряпка. Этот танец был её тайной слабостью, её личным вызовом чопорному миру, в котором её воспитали. Лилит затушила недокуренную сигарету о подошву обуви и, не сводя с него взгляда, медленно сползла со стола, кладя свою прохладную ладонь в его ожидающую руку.       И тогда пространство между ними взорвалось. Это не был танец – это было сражение и соблазн, сплетённые воедино. С первого же такта их тела встретились в яростном диалоге. Тео вёл жёстко, почти властно, его руки чётко направляли её в резких поворотах, но в этой жёсткости была не грубая сила, а полное понимание её возможностей. Лилит отвечала с такой же яростью – её бёдра выписывали сложные восьмёрки, плечи изгибались в соблазнительных контрах, а ноги отбивали дробный, бешеный ритм по паркету. Между ними проносились искры – не метафорические, а почти физические. Каждое движение было вызовом, каждое прикосновение – намёком, каждое синхронное вращение – насмешкой над всеми условностями, что их разделяли.       Они не касались друг друга больше, чем того требовал танец, но электрическое напряжение между ними было таким густым, что его, казалось, можно было порезать ножом. Лилит запрокинула голову, и её обычно бледные щёки покрылись румянцем, глаза горели изумрудным огнём, в котором смешались азарт, ярость и нечто третье, глубоко спрятанное. Тео не сводил с неё взгляда, его насмешливая ухмылка сменилась сосредоточенной, почти хищной серьёзностью. В этом танце не было места маскам – были только они, музыка и та невысказанная, опасная страсть, что годами копилась под слоями взаимных колкостей и старых обид.              Именно эту картину и увидел Ваня, застывший в полумраке приоткрытой двери. Он видел, как они двигаются – не как два человека, а как два элемента одной бури. Он видел, как Лилит, всегда такая сдержанная и холодная с ним, сейчас пылала, вся, отдавшись этому дикому, первобытному ритму. И он видел, как Нотт смотрит на неё – с тем пониманием и притяжением, против которого бессильны все его уловки, все его притворные нежности и подаренные цветы.       В его душе что-то надломилось. Ревность? Да. Но не только. Это было холодное, безжалостное осознание. Лесть, внимание, подарки – всё это оказалось пустым звуком против... этого. Против той сыгранности, что рождалась не из приказа, а из чего-то настоящего, пусть и яростного.       Его лицо, обычно такое открытое и доброе, исказилось. Мягкие черты заострились, в голубых глазах вспыхнул холодный, решительный огонёк. Он медленно отступил в тень коридора, его пальцы сжались в кулаки. Ласковые уговоры и сладкие улыбки не сработали. Каркаров требовал результатов. Значит, придётся использовать более серьёзные методы. Более... тёмные. Мысль о зельях, о давлении через её семью, о чём-то, что сломит её волю, уже не казалась ему такой чудовищной. Она была необходима. Чтобы подчинить. Чтобы вернуть контроль. Чтобы стереть с её лица это выражение свободы и страсти, обращённое не к нему.              Воздух в Большом зале был ещё тёплым и звонким от эха их неистовой сальсы. Тео стоял сзади, его грудь, вздымающаяся от учащённого дыхания, мягко прижималась к её спине. Он чувствовал, как под тонкой тканью её свитера бьётся её сердце – такой же бешеный, нестройный ритм, что и у него. Запах её волос – что-то горьковато-сладкое, вроде полыни и персика – смешивался с его собственным запахом пота и вызова, который он только что бросил ей в танце.       — В чём пойдёшь на Бал? — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло от натуги и сдерживаемых эмоций. Вопрос был глупым, бытовым, якорем, за который он цеплялся, чтобы вернуться из бушующего моря чувств на твёрдую землю.       Лилит не сразу ответила. Она тоже ловила дыхание, её плечи слегка подрагивали. Казалось, та энергия, что секунду назад заставляла её выписывать резкие, отточенные па, теперь покинула её, оставив лишь лёгкую, приятную дрожь в мышцах и странную пустоту в голове.       — Не знаю… — наконец пробормотала она, слегка тряхнув головой, и несколько выбившихся из строгого узла прядей упали на её покрасневшую шею. — Попрошу Оливера, чтобы он прислал что-нибудь из старого гардероба матери… Что-нибудь не слишком вычурное…       — Пойдём со мной на Бал.       Слова сорвались с его губ резко, без предисловий, перекрыв её голос. Он не спрашивал. Он заявлял. Это был приказ, вызов, мольба и глупейшая, самая бредовая идея одновременно. Это не входило ни в какой план – ни в их с Драко и Блейзом тайный сговор «отвадить её от того придурка», ни в его собственные, тщательно выстроенные баррикады цинизма. Но сейчас, в этот миг, когда она стояла, прижатая к нему всей спиной, растрёпанная, разгорячённая и беззащитная, когда её дыхание смешивалось с его, а в воздухе всё ещё висело эхо их немого разговора на языке движений – эта мысль ударила его, как удар тока. И слова, как это всегда бывало в её обществе, вылетели наружу быстрее, чем мозг успел их обдумать, оценить риски и немедленно заблокировать.       Она застыла. Полностью. Даже её дыхание, казалось, остановилось. Напряжение, только что начавшее спадать, вернулось в её тело с удесятерённой силой, но теперь это была не готовность к танцу, а окаменение. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже пылинки в солнечных лучах, казалось, замерли в воздухе.       Тео чувствовал, как под его ладонями, всё ещё лежащими на её талии поверх ткани, мышцы стали твёрдыми, как сталь. Он ждал. Ждал насмешки. Обличения. Ледяного отказа. Ждал, что она вырвется, оттолкнёт его и назовёт идиотом. И часть его уже начала сжиматься в ожидании этого удара.       Но она просто стояла. Недышащая. Застывшая статуя в его руках. И в этой тишине, длившейся всего пару секунд, но показавшейся вечностью, зародилась крошечная, безумная надежда.