Загадка

      Тишина, установившаяся после её вспышки, была тяжелее и гулче любой бури. Она висела в Слизеринской гостиной, в классах, в Большом зале – везде, где появлялась Лилит. Она стала живым воплощением молчания, отрезанным островом в бурлящем вокруг море школьной жизни.       Теодор держался на расстоянии. Сначала он пытался ходить за ней по пятам, но после нескольких её взглядов – не яростных, а пустых, ледяных, словно смотрящих сквозь него на что-то ужасное, – он отступил. Теперь он наблюдал издалека, из тени арок или из-за стеллажей в библиотеке, словно охотник, затаившийся в засаде. Он знал, что любое слово сейчас будет подобно спичке, брошенной в бензин. Он ждал. Ждал, когда первая, самая острая волна ярости и унижения схлынет, обнажив ту самую, настоящую причину её гнева – страх.       Он видел, как Пэнси, с лицом, полным решимости и тревоги, пыталась заговорить с ней утром у камина. Лилит прошла мимо, словно не заметив её, оставив подругу стоять с протянутой рукой и дрожащими губами. Он видел, как Блейз, с присущей ему настойчивостью, заманил её в угол и попытался обнять, нашептывая что-то о поддержке, о том, что они помогут, чем смогут.       И это сработало. Сработало слишком хорошо.       — Ты идиот, Блейз? — Голос Лилит, хриплый от дней молчания, прозвучал как выстрел, заставив пару первокурсников вздрогнуть. Она не кричала, но её шёпот был режущим и ясным. — Как? Как ты поможешь? — Она сжала кулаки и шагнула к нему вплотную, её палец с силой ткнул его в грудь. — Вы все теперь трупы… — её губы почти не двигались, слова были предназначены только для него. — Трупы, из-за … Из-за меня, дуры, которая доверилась ему…       И это были единственные слова, сорвавшиеся с её губ за всё время этой мучительной молчаливой забастовки. Она резко развернулась и ушла, оставив Блейза одного, с лицом, на котором читалось не оскорбление, а медленное, тяжёлое понимание.       Тео, наблюдавший из ниши у стены, сжал руку в кулак. В её словах не было ни капли жалости к себе. Не было даже злости на него, Тео, за предательство. Вся её ярость была направлена вовнутрь – «из-за меня, дуры». И вовне – на страшную, реальную угрозу, которую он, своей откровенностью, на них навлёк.       Он прекрасно понимал её реакцию. Теперь понимали, должно быть, и остальные. Она не молчала все эти годы из-за вредности или желания казаться загадочной. Она возводила стены не вокруг себя, а вокруг них. Она, как могла, оберегала их от искрометного, безжалостного гнева леди Джозефины Кэрроу. Она знала, что стоит матери заподозрить, что кто-то знает её тайну, что кто-то пытается помочь её дочери вырваться из-под контроля, – и этот кто-то станет мишенью. И теперь этот гнев, который она годами сдерживала на себе одной, должен был вот-вот обрушиться на неё с новой силой – потому что её крепость пала, и гарнизон взбунтовался.       Она стояла, как раненый боец на передовой. С зияющими ранами предательства и страха, истекая кровью от боли и усталости. Но по-прежнему – спиной к друзьям, которых она отчаянно, яростно, молча пыталась защитить, оставив их в относительной безопасности по ту сторону окопов. И этот вид был куда страшнее любой её ярости.       И вот сейчас она сидела в углу Слизеринского стола и лениво ковырялась в тарелке, размазывая желток по фарфору тонкими, почти механическими движениями. Её взгляд был пустым и отстранённым, будто она видела не яичницу, а какие-то свои внутренние, мрачные картины.       Тео, сидевший напротив, сгорал от желания заговорить с ней. Каждое его нервное окончание требовало действия – подойти, извиниться, затеять ссору, что угодно, лишь бы разбить эту ледяную скорлупу. Он ужасался от мысли, что скучает по их вечерам в этом душном, пропахшем пылью и тайнами заброшенном кабинете ЗОТИ. Скучал по её резкому голосу, язвительным замечаниям, даже по её недовольному, нахмуренному лицу. Скучал по ней – по той настоящей Лилит, что пряталась за всеми этими масками. Бежать от этих мыслей было бессмысленно. Бессмысленно пытаться выжечь из памяти то, что за последние недели сделало его снова живым, что заставило его сердце биться чаще не от злости, а от чего-то иного, более острого и опасного.       — Привет. — Голос прозвучал как нож в спину. Ваня бесшумно подошёл и опустился на скамью рядом с Лилит. — Ты как себя чувствуешь? — Он с преувеличенной заботой оглядел её бледное лицо и мягко, почти робко, потянулся рукой, чтобы прикоснуться ко лбу.       Нотт мгновенно напрягся, все его мускулы пришли в готовность. Он опаздывал на тренировку по квиддичу, но мысль оставить её наедине с этим... этим актёром была неприемлема. Он дал себе слово не подпускать его к Лилит ближе, чем на пушечный выстрел. Но сейчас преимущество было не на его стороне – открытая конфронтация в Большом зале при всех была бы чистейшим безумием. Поэтому, не отводя тёмных, пристальных глаз от пары, он с показным спокойствием налил себе кофе. Его пальцы не дрогнули, но в глазах бушевала буря.       — Так мы теперь разговариваем? — Лилит резко отдернула голову, избегая прикосновения. Её зелёные глаза, наконец оживившиеся, уставились на парня с ледяным вызовом. — Все долги сдал? Или ещё побегаешь от меня по коридорам?       — Солнце... — Ваня изобразил искреннее удивление, но его взгляд на мгновение дрогнул и непроизвольно метнулся в сторону Тео, который, не шевелясь, смотрел на него с таким пронзительным вниманием, будто видел насквозь всю его лживую, прогнившую душу. — Я не думал, что это тебя так заденет... Прости, пожалуйста.       Он снова протянул руку, на этот осторожнее, и коснулся её щеки. И она... поддалась. Не ответила на прикосновение, но и не отстранилась. Её плечи слегка расслабились, а взгляд, только что полный огня, снова потух, уступив место привычной усталой апатии.       Тео с силой сжал кружку в руке, и тонкий фарфор жалобно запищал под давлением. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное и горькое. Он видел не просто примирение. Он видел, как яд её сомнений медленно нейтрализуется очередной порцией сладкого, удушливого обмана. И понимал, что его обещание защитить её только что стало в тысячу раз сложнее выполнить.       — Я так устала... — Выдохнула она, прикрыв глаза, и слегка дёрнула головой, будто пытаясь отогнать роящихся в сознании демонов. — Я не справляюсь...       — С чем? — Ваня придвинулся ближе, нарочито закрываясь от тяжёлого, испепеляющего взгляда Тео своей спиной. Он чувствовал его на затылке, как прицел. — Скажи мне... Я же тебя не обижу. — Он мягко, но настойчиво приподнял её голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Она медленно открыла глаза, и её взгляд утонул в поддельно-чистом океане его голубых глаз.       Слова, горькие и обличительные, застряли комом в её горле. Она всеми силами пыталась сдержать себя, сжать зубы и не проронить ни единого намёка, ни одной жалобы, которая могла бы стать уликой. В то время как шестерёнки в голове Нотта крутились с такой скоростью, что, казалось, вот-вот пойдёт дым, и этот пар вырвется наружу вместе с яростным криком.       Секунда... и он видит, как её губы слабо дрогнут, готовые открыться.       Вторая... и её пальцы инстинктивно тянутся к левому запястью, к скрытой под тканью боли.       Третья... и его слух улавливает отдалённый, но стремительно приближающийся звук – хлопанье крыльев.       Ещё одна... и он видит, как сова, серая молния, пикирует прямо в их сторону.       И вот он уже на ногах. Резкий взмах руки – и он выхватывает сверток из зажатых лапок птицы, едва та успела затормозить. Не думая, не глядя на адресата, он двумя шагами преодолевает расстояние между столами.              — Кэрроу. — Его голос прозвучал резко, как щелчок, заставляя её вздрогнуть и растерянно повернуть голову. Он видел, как пелена отчаяния и усталости на мгновение спала с её глаз, сменившись привычной настороженностью. — Должно быть, сова не привыкла, что ты сидишь именно тут. — Он протянул ей письмо, его лицо было невозмутимой маской.       Лилит вцепилась в свёрток будто это был её смертный приговор, который она жаждала прочесть и привести в исполнение тут же, не отходя от места.       — От кого это? — Спросил Ваня у Лилит, не спуская с Тео колючих, подозрительных глаз.       — Оливер, — сквозь выдох, больше похожий на стон, произнесла Лилит, уже вскрывая конверт дрожащими пальцами.       — Оливер? — Ваня непонимающе уставился на девушку, его брови поползли вверх.       — Её дядя, — Нотт опустился на скамью напротив, нагло занимая место и разливая вокруг себя волну холодной уверенности. За это он получил от Лилит взгляд, который мог бы заморозить лаву, но старательно не поворачивался к ней, а продолжал буравить взглядом Ваню. — Пора бы и выучить всех действующих лиц, раз уж взялся за главную роль. — Усмешка, скользнувшая по его губам, была откровенно ядовитой.       — Увидимся позже, — коротко бросила Лилит, вставая из-за стола и сжимая письмо в белом от напряжения кулаке. Она уже не смотрела ни на кого, её мысли были там, за сотни миль, в строках, написанных рукой единственного родного человека. И в тот момент, когда она развернулась и пошла прочь, Тео позволил себе на секунду встретиться с ней взглядом – и кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. Война ещё не проиграна.                     «Моя милая Лилит,       Надеюсь, Серп донесёт это письмо быстрее, чем слухи долетят до тебя. Ситуация серьёзная, и я хочу, чтобы ты была готова.       Джозефина и Кассиан всё узнали. Не спрашивай как – у неё свои источники, и они, увы, сработали. Она знает, что твой «кудрявый друг» в курсе дела. Вчера в её кабинете летали не только слова, но и кое-что покрупнее. Мне пришлось уворачиваться от пары серебряных ножей для вскрытия писем, когда я зашёл за книгами. Страшная женщина, чёрт возьми. Её гнев – это не просто буря, это ураган, выжигающий всё на своём пути.       Она собирается в Хогвартс. Я еду с ней – формально для встречи со Снейпом по поводу новых учебных материалов, но на деле постараюсь быть буфером. Не знаю, насколько это поможет, но я обязан попытаться.       Тебе нужно подготовить Теодора. Джозефина не станет церемониться. Её визит – не пустая формальность. Теодор должен держать язык за зубами. Никаких намёков, колкостей или провокаций в её присутствии. Любое неверное слово она использует против вас обоих. Пусть делает вид, что ничего не знает. Идеальная маска – почтительное безразличие. Вам обоим нельзя оставаться наедине. Все встречи – только в общественных местах, где есть свидетели. Библиотека, Большой зал, коридоры в часы пик. Никаких укромных уголков, заброшенных классов и пустых коридоров. Лилит, тебе нужно сыграть свою роль. Холодная, послушная дочь, которая держит своих друзей на расстоянии. Особенно Нотта. Это больно, я знаю, но это необходимо для его же безопасности. Джозефина должна увидеть, что её контроль над тобой всё ещё силён. Никаких экспериментов с заклинанием, пока она в замке. Руна сейчас – ваш главный свидетель. Любая попытка ослабить её будет замечена.       Держись, девочка. Помни, ты не одна. Я всегда на твоей стороне, даже если, между нами, сотни миль. С любовью и тревогой,Твой дядя Оливер. »       Он вернулся с тренировки, едва переставляя ноги. Тело горело огнём, а в ушах стоял звон от ветра и собственного тяжёлого дыхания. Они с Блейзом устроили настоящую гонку до Слизеринских подземелий, и Тео, вырвавшись вперёд у самой двери, так и не успел добраться до желанного душа.       Комната встретила его знакомой прохладной сыростью и густым ароматом старого дерева, воска и едва уловимого дыма от камина. Из-за двери ванной доносился мотив какой-то страстной итальянской песни и приглушённые ругательства Блейза, пытающегося отмыть грязь с тренировки. Тео с грохотом плюхнулся на свою кровать, чувствуя, как влажная от пота форма прилипает к спине. И тут же под боком он ощутил резкий шелест. Он приподнялся и увидел конверт – не обычный пергаментный, а алый, как свежая кровь, на котором нервными, рваными буквами было выведено всего одно слово: «Сожги».       Сердце упало, застряв где-то в горле. Он нервно, почти разрывая бумагу, вскрыл конверт. Глаза пробежались по знакомому наклонному почерку дяди Оливера, по строкам, полным тревоги и срочных предупреждений о визите матери. Последняя фраза была выведена с такой силой, что перо прорезало бумагу: «Любой ценой сохрани это в тайне».       Не раздумывая ни секунды, он подошёл к камину, где весело потрескивали поленья, и швырнул письмо в самое пекло. Алый конверт мгновенно почернел, его края закрутились, истлевая в ярких языках пламени. Через мгновение от него осталась лишь горстка пепла, смешавшаяся с золой.       — Круто я тебя обогнал на повороте… — раздался голос Блейза, выходящего из ванной с полотенцем на голове. Пар клубился за его спиной, но его встретила лишь пустая комната, тяжелые духи Тео и едкий запах сожжённой бумаги. — Он что, даже не зашёл? — удивлённо пробормотал Блейз, оглядываясь.       Нотт не стал стучать. Он с силой толкнул тяжёлую дубовую дверь, и та, жалобно скрипнув, впустила его в спальню девочек. Он был готов к ледяному взгляду и язвительным словам, но его встретила совершенно иная картина.       Воздух в комнате был густым и спёртым, пахнущим слезами, дорогими духами и пудрой. Посреди комнаты, на роскошном персидском ковре, согнувшись в комок, сидела Пэнси. Её плечи судорожно вздрагивали, а в тишине разрывались громкие, надрывные всхлипы. Дафна Гринграсс, бледная, с растрёпанными обычно безупречными волосами, стояла над ней на коленях, пытаясь её поднять и прижать к себе, но Пэнси была безутешна, её тело обмякло от горя.       Тео быстро преодолел комнату, его мокрые квиддичные бутсы глухо стучали по паркету. Он опустился на колени, оттеснил растерянную Дафну и мягко, но твёрдо подхватил Пэнси, усадив её на ближайший бархатный диван цвета тёмного изумруда.       — За что... — бормотала она сквозь слёзы, не в силах выговорить слова. Её пальцы впились в его мокрую мантию. — За что она так со мной... Я же... хотела как лучше...       — Пэнс, — Тео приподнял её за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Её лицо было распухшим и красным от слёз, тушь размазана по щекам чёрными потёками. — Что случилось? Где Лилит?       — Она... — Пэнси снова залилась слезами, пряча лицо в ладонях. — Она столько всего наговорила... Ужасного. А я... я ведь только хотела помочь... поддержать её...       Тео обречённо вскинул голову к резному потолку и перевёл вопросительный взгляд на Дафну, которая встала, поправляя свой шёлковый халат.       — Тео, она тронулась умом, — Дафна провела дрожащей рукой по лицу, смахивая выбившуюся прядь волос, и на мгновение забыла о всей своей врождённой элегантности. — Наговорила Пэнси, что без её истеричных криков всем было бы легче. Что она – обуза, пустая кукла, которая только мешается под ногами. Что её жалкие попытки помочь только всё портят. И ещё много чего... У неё, Тео, едет крыша. Быстро и необратимо.       Тео резко поднялся на ноги, его усталость будто испарилась, сменившись холодной стальной решимостью. Он окинул взглядом комнату – разбросанные подушки, опрокинутый флакон с духами, свидетельствующий о буре, которая пронеслась здесь.       — Куда она пошла?       — Да Мелин её бешеную знает! — с отчаянием в голосе выдохнула Дафна, снова опускаясь рядом с Пэнси и пытаясь её утешить. — Вылетела как ошпаренная, даже мантию не надела... в одном платье...       Но Тео уже не слышал. Он вылетел из спальни и помчался по холодным каменным коридорам, как никогда не бегал – ни на тренировках, ни спасаясь от пикси. Он знал, куда она пошла. Только одно место, пропахшее пылью, болью и их общими тайнами, могло быть сейчас её убежищем и её клеткой одновременно. К тому самому заброшенному кабинету ЗОТИ.       — Ну же... — Лилит сидела на коленях посреди заброшенного кабинета, и её шёпот был похож на молитву или заклинание. — Сделай же это...       Руки отказывались повиноваться, дрожа так сильно, что палочка вот-вот должна была выскользнуть из её пальцев. Она сжала её из последних сил и попробовала ещё раз. Из кончика палочки вырвалась жалкая искорка и упала на хаотично сложенные пергаменты, не причинив им вреда.       — Да чтоб тебя... — простонала Лилит, и её голос сорвался на надрывный шёпот. Она дёрнула палочку, будто это могло помочь, будто можно было силой воли заставить магию подчиниться. — Соберись, тряпка! — приказала она себе, сжимая веки и концентрируясь.       И наконец, из кончика палочки выпал маленький, но стабильный огонёк. Он упал на верхний лист, и тот вспыхнул с тихим шипением.       Девушка резко вскочила с колен, сбрасывая груду исписанных пергаментов на пол. Слёзы, которые она так долго сдерживала, теперь текли по её щекам безостановочно, оставляя солёные дорожки на запылённой коже. Она смотрела, как горят их труды – месяцы тайных встреч, ночных исследований, расшифрованных рун и найденных решений. Всё, что они с Тео создавали вместе, теперь превращалось в пепел с противным запахом горящей кожи и старой бумаги, сопровождаемое тихим, похожим на скрежет, потрескиванием.       Она понимала, что это была её ошибка. Её слабость, её доверчивость, её неспособность удержать всё под контролем привела к этому. И теперь она была готова принести в жертву все эти исписанные листы, все их открытия. Лишь бы защитить Пэнси, Блейза, Драко... Лишь бы защитить его. Пусть лучше мать найдёт пепелище, чем живые доказательства их сопротивления. Пусть лучше она уничтожит всё сама, чем позволит Джозефине использовать это против тех, кого она... кого она так отчаянно пыталась оградить от своей проклятой судьбы.       Она не слышала, как дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену и отколов кусок штукатурки, который с сухим стуком покатился по каменному полу. Не слышала, как он, запыхавшись, звал её по имени, сначала требовательно, потом с нарастающей тревогой. Не слышала, как он, скинув свою кофту, принялся яростно тушить почти догоревшие пергаменты, хлопая тканью по тлеющим уголькам их общих стараний.       Она заметила его лишь тогда, когда последний огонёк погас, и в кабинете воцарилась звенящая тишина, пахнущая гарью и горем. Лилит вскочила и с силой оттолкнула его, её лицо исказила гримаса отчаяния.       — Что ты, мать твою, делаешь? — прокричал Нотт, его голос сорвался от ярости и непонимания. Он схватил её за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Месяцы… Чёртов месяцы мы строили всё это! Мы были так близки!       — Она найдёт! — Лилит подняла на него заплаканные глаза, полные животного ужаса. — Она всё узнает… Она заставит меня… Заставит рассказать… И тогда… с тобой… со всеми…       Её голос превратился в сдавленный шёпот, и в этот миг что-то в Тео сломалось. Он перестал контролировать свои действия. Резко, почти грубо, он притянул её к себе, одной рукой вцепившись в её растрёпанные волосы, а другой прижимая к своей груди. Он слышал, как она глухо всхлипывает, чувствовал, как его футболка намокает от слёз, видел, как содрогаются её плечи в беззвучных рыданиях.       И он мысленно молил всех знающих богов, всех демонов и просто небеса, чтобы сейчас Кэрроу накричала на него. Ударила. Осыпала язвительными шутками. Сделала что угодно, лишь бы не плакала. Потому что её молчаливые слёзы были страшнее любой её ярости. Они обжигали его сильнее любого заклинания, заставляя чувствовать своё полное бессилие перед тем монстром, что довёл её до такого состояния.       — Мы что-нибудь придумаем… — Он осторожно отодвинул её от себя, держа за плечи, и заглянул в её заплаканные глаза. — Слышишь меня, Кэрроу? Я всё исправлю. Всё.       — Да что ты исправишь? — Лилит отступила на шаг, кожа на плечах горела от его прикосновений, оставляя странное, сбивающее с толку тепло. — Сиди и молчи в тряпочку, как велит мудрый Оливер… — Она с горькой усмешкой отвернулась и подошла к пепелищу, начав растаптывать ногой пепел, разбрасывая его по грязному полу. — Я же просила тебя, Нотт. Я сама бы всё им рассказала… сказала бы, как только поняла бы, что всё можно исправить без риска для них.       Она вновь подняла на него взгляд – и застыла, увидев на его лице глупую, почти счастливую ухмылку.       — Я сказала что-то смешное? — спросила она, и прозвучало это злее, чем она хотела.       Тео отрицательно покачал головой, усмешка не сходила с его губ.       — Нет. — Он опустил голову, пряча глаза, но плечи его слегка подрагивали. — Ты просто… снова разговариваешь со мной. А не молчишь, как убитая.       — Идиот, — выдохнула Лилит, с облегчением ощущая, как привычная раздражённость возвращается, смывая часть тяжёлой апатии. Она достала свою пачку сигарет, ловко встряхнула одну и закурила, делая глубокую затяжку. — Сделаешь всё, что было написано в письме, — выдохнула она дым в сторону, глядя на него поверх тлеющего конца. — И на этот раз, Нотт, постарайся держать свой длинный язык за зубами. Это приказ.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из кабинета, оставив его одного среди запаха гари, слёз и табака. Груз на сердце не стал легче, но теперь он приобрёл чёткую форму. Она наговорила Паркинсон жестоких глупостей – не из злости, а чтобы оттолкнуть, оградить её от себя на время, пока мать здесь. Потом, позже, она будет замаливать этот грех, ползать на коленях, если понадобится. Она нагрубила Драко и Блейзу, зная, что те, обиженные, не подойдут к ней ближайшую неделю. И на её лице, в тени коридора, мелькнула тень улыбки. Всё шло так, как она задумала. Все, кого она любила, теперь в безопасности. На расстоянии.       Но как только она собралась спуститься в Слизеринские подземелья, за её спиной, из темноты бокового переулка, послышался до боли знакомый, сладковатый и теперь насквозь фальшивый голос.       — Доченька…                     — Где Нотт? — Драко, запыхавшийся, с развевающейся мантией, влетел в гостиную Слизерина и замер посреди комнаты, его холодные глаза метались по углам. — Или Лилит? Она с тобой?       Пэнси, свернувшаяся калачиком в объятиях Блейза на широком диване, лениво подняла голову от изгиба его шеи. Её глаза были припухшими, а на щеках блестели засохшие следы туши. Блейз устало провёл свободной рукой по лицу и посмотрел на Драко, слегка отрицательно мотая головой. Его обычная самоуверенность была подернута дымкой беспокойства.       — Сбежали, — прошептала Пэнси охрипшим от слёз голосом и снова уткнулась лицом в шею Блейза, как будто ища там убежища от всего мира. — Надеюсь, из замка. И подальше.       — Кэрроу будто сума сошла, — тихо поддержал Блейз, его пальцы машинально, но с нежностью перебирали пряди волос Паркинсон. В этом жесте была маленькая, горькая победа — он мечтал об этом с того дня, как они решили «взять паузу». — Накинулась, накричала на всех подряд, как фурия, и... испарилась. Ну и Тео, само собой, ринулся в след, как рыцарь на белом... в общем, ринулся.       — Я даже могу предположить, из-за чего именно, — Драко подошёл ближе к дивану, его лицо было странно бледным и собранным. Он положил на низкий резной столик перед ними открытый конверт из плотного, дорогого пергамента с восковой печатью Малфоев. — Отец прислал.       Блейз нахмурился, отпустил Пэнси и взял письмо. Он пробежал по изящным, выведенным чёрными чернилами строчкам глазами, и его брови поползли всё выше к волосам. Внезапно он замер, а затем медленно перевёл недоуменный, почти шокированный взгляд на Драко.       — «...Передай Лилит, что я имею честь поздравить с предстоящим созданием союза...» — он прочёл вслух, и его голос сорвался на полуслове. — Помолвка? С кем, чёрт возьми? Тут нет имени!       Его слова заставили Пэнси резко дёрнуться. Она вырвала письмо из его рук, её пальцы дрожали, сминая дорогую бумагу. Она вглядывалась в строки снова и снова, будто пытаясь найти между аккуратными буквами скрытую насмешку, уловку, что угодно, кроме этого, чудовищного, холодного факта.       — С какой помолвкой? — её голос стал тонким и пронзительным. — С кем, Драко? Это какая-то больная шутка твоего отца?       Драко тяжело опустился на диван напротив, доставая из серебряного портсигара сигарету. Его движения были медленными, почти механическими. Он закурил, глубоко затянулся, и дым заклубился в воздухе, пахнущем слезами и тревогой.       — А ты догадайся, Пэнси, — произнёс он, и в его голосе прозвучала редкая для него усталая горечь. Он посмотрел на огонёк сигареты, избегая их глаз. — Кого из «достойных» старых семей, чья репутация нуждается в срочном... подновлении, а чьи амбиции совпадают с амбициями Кэрроу? Кого её мать сочтет достаточным наказанием и правильным активом одновременно?       Он сделал паузу, давая им понять.       — Вот и началось, — тихо заключил он, и на его губах дрогнула кривая, безрадостная усмешка. — Я, честно говоря, никогда не думал, что первой под раздачу попадёт именно она. Лилит... Кажется, её мать решила поставить жирную точку в её маленьком бунте самым беспроигрышным способом.       Лилит застыла посреди пустынного коридора, словно её ноги намертво вросли в каменные плиты. Воздух внезапно сгустился, стал тяжёлым и вязким, каждый вдох давался с усилием. А рука со шрамом резко и жгуче заныла, будто почуяла приближение своей хозяйки, и невыносимо тянулась к ней, предательски напоминая о своей истинной принадлежности.       Она слышала медленные, отмеряющие шаги острых каблуков, чётко отдающиеся в тишине. И как бы она ни хотела оттянуть этот миг, остановить время или провалиться сквозь землю, холодная, ухоженная рука легла на её плечо, властно заставляя развернуться.       Она повиновалась, как тряпичная кукла в руках искусного мастера, который долгие годы дергал за ниточки, зная каждый её мускул и каждую слабость.       Джозефина Кэрроу стояла перед ней с лёгкой, безжизненной улыбкой. Её светлые волосы были заколоты в безупречную причёску, что делало и без того острые черты лица ещё более резкими и неуловимо жестокими. И, как бы Лилит ни открещивалась от этого, она была её живой, юной копией – тем же разрезом глаз, той же линией скул, тем же холодным изгибом губ.       Чуть поодаль стояли двое мужчин. Её отец, Кассиан Кэрроу, с каменным, отстранённым лицом, и Оливер, чьи пальцы нервно теребили образцы книг в руках. Завидев приближающуюся чёрную фигуру профессора Снейпа, оба переключились на него, вступая в тихий, вежливый разговор. Лишь украдкой брошенные взгляды Оливера, полные тревоги, выдавали, насколько сильно он нервничал.       — Зачем вы приехали? — спросила Лилит, не отводя взгляда от ледяных глаз матери. — Соскучилась? — притворно-сладко проговорила она, вкладывая в голос всю язвительность, на какую была способна.       — Ну что ты, милая, — голос Джозефины был мягким, как шелест шёлка, и таким же опасным. Она приблизилась ещё на шаг, её руки легли на плечи дочери с показной нежностью, но пальцы впились в ткань мантии с такой силой, что костяшки побелели. — Просто кто-то стал вести себя… не лучшим образом. — Она наклонилась так близко, что её губы почти касались уха Лилит, и снизила голос до леденящего душу шёпота. — Ты уже не маленькая девочка. И должна понимать, какие наказания бывают за серьёзные проступки. — Она отклонилась и провела рукой по щеке дочери, жест был похож на ласку, но прикосновение обжигало, как удар.       Лилит резко дёрнулась, отстраняясь от её руки. По её лицу скользнула дерзкая, почти отчаянная ухмылка.       — Тогда, — она развернулась, демонстрируя спину, но каждый мускул её тела был напряжён до предела, — Добро пожаловать.              Как только она скрылась за поворотом, её ледяная маска мгновенно треснула. Она ускорила шаг, почти перешла на бег. Рваный, звонкий стук её каблуков о каменные плиты эхом отдавался в пустом коридоре, словно биение её собственного выскакивающего из груди сердца. Она мчалась, не видя ничего вокруг, пока инстинкт не заставил её резко остановиться.       И тогда она увидела его.       В противоположном конце коридора, прислонившись к стене в небрежной, расслабленной позе, стоял Нотт. На его лице играла та самая, знакомая до боли, хитрая усмешка. Он не сказал ни слова. Просто коротким, почти незаметным движением головы указал в сторону входа в гостиную Слизерина.       Его в какой-то степени забавляла вся эта абсурдная ситуация. Что они, как первокурсники, пойманные за руку, должны делать вид, будто их ничего не связывает, пока по коридорам похаживает её мать, от которой один взгляд мог прожечь дыру в броне. Была какая-то извращённая ирония в их тайном союзе, вынужденном скрываться на виду у всех.       Он услышал, как тяжёлая каменная дверь в подземелья с глухим скрежетом задвинулась за ней. Только тогда он оттолкнулся от стены, сбросил окурок сигареты на пол и раздавил его каблуком с преувеличенной небрежностью. И двинулся следом, его тень, длинная и искажённая светом факелов, скользила по стенам, как тень преследователя. Или охранника. Сейчас даже он сам не мог с уверенностью сказать, кем из них он был в данный момент.              Лилит ворвалась в гостиную Слизерина, и холодный каменный выступ у входа стал её единственной опорой. Она прислонилась к нему, закрыв глаза, пытаясь заглушить гул в ушах и отдышаться. Холод камня просачивался сквозь ткань, заземляя её.       Пока её плеча не коснулась рука – холодная, твёрдая рука.       — Пойдём, — раздался ровный, не терпящий возражений голос Драко, как только Лилит открыла глаза. — Поговорим.       Он не стал дожидаться ответа, не стал смотреть на её лицо. Он просто развернулся и пошёл в сторону их спальной комнаты. И спустя несколько секунд услышал за спиной её шаги – неспешные, тяжёлые, но следующие за ним.       Она зашла за ним в комнату мальчиков, и первое, что обрушилось на неё, был не запах табака и кожи, а голос Пэнси, звонкий, пронзительный и полный горького неверия.       — Не могла же она, Блейз! — Пэнси яростно крутила недокуренной сигаретой в воздухе, её фигура была напряжена, как струна. — За несколько месяцев согласиться на такое… Это же полный абсурд! Цирк!       — Ну, вдруг у них действительно что-то серьёзное, — осторожно, пытаясь успокоить, начал Блейз, его взгляд беспомощно скользил за Пэнси, которая отмеряла комнату нервными шагами туда-сюда. — Если любят… это же хорошо. Может, всё сложится удачно…       Драко молча отошёл от двери, прошёл мимо них и опустился на диван рядом с Блейзом, его лицо было непроницаемой маской. А Паркинсон, услышав знакомый, чёткий стук каблуков в дверном проёме, резко обернулась.       На пороге стояла Лилит.       — У тебя совсем крыша поехала? — Пэнси замерла посреди комнаты, её слова вылетели тихим, ядовитым шипением. — Мы настолько для тебя пустое место, что даже сказать было сложно? Хоть слово!       — Я не понимаю, о чём ты, — Лилит стояла у двери, скрестив руки на груди в защитной позе, но её голос звучал глухо, без привычной силы.       — Ах, не понимаешь? — Пэнси вскинула руки, и её смех прозвучал горько и истерично. — Ты – самая лживая, чёрствая сука, которую я видела! А я… я всегда была рядом! Хотела как лучше! А тебе, как всегда, плевать на это с высоты Астрономической башни!       — Пэнси, — попытался вставить слово Драко, но его голос потонул в её ярости.       — Я узнала только сегодня, — сквозь зубы, с усилием выдавила Лилит, сильнее вжимаясь в дверной косяк. — Меня тоже никто не предупреждал.       Она понимала. Понимала, что сама вырыла эту пропасть между ними своим молчанием, своими стенами. И теперь горечь Пэнси была закономерной, заслуженной и оттого — в тысячу раз более болезненной.       — Да как ты «сегодня» могла узнать?! — Пэнси истерически фыркнула. — А мистер Малфой знал! — Она резко наклонилась и схватила тяжёлую стеклянную пепельницу со стола. Её пальцы сжали хрусталь так, что побелели костяшки. — Хватит лгать, Кэрроу! ХВАТИТ!       Секунда.       И она швырнула пепельницу.       Лилит инстинктивно пригнулась, и тяжёлый предмет пролетел над её головой.       Но дверь в этот момент открылась, и в проёме появился Теодор.       Хрусталь с глухим, болезненным стуком ударил его прямо в грудь и с оглушительным треском разбился о каменный пол у его ног, рассыпавшись сотней острых осколков и пепла.       Нотт замер, на мгновение ошеломлённый. Он медленно опустил взгляд на место удара, потер ладонью больное место, а затем перевёл свой недоуменный, постепенно темнеющий взгляд с осколков на друзей, а затем – на пригнувшуюся у двери Лилит.       — О… — протянула Пэнси, внезапно осёкшись. Её гнев сменился мгновенной, леденящей тревогой. — Все в сборе… Ты же тоже всё знаешь, да, Нотт? Вы же теперь лучшие друзья… Наверное, она сразу тебе рассказала, пока вы… — её голос сорвался на мерзкой, язвительной ноте, — …пока ты её трахал в каком-нибудь заброшенном классе.       — Что? — спросил Тео. Одно-единственное слово, но произнесённое с такой низкой, опасной интонацией, что воздух в комнате снова загустел.       — Пэнси, перестань, — Блейз резко встал и схватил её за руку, уже не с нежностью, а с силой.       — Что ты несешь, Паркинсон? — не выдержала Лилит. Она выпрямилась и подошла к Драко, который молча, с каменным лицом, протянул ей тот самый злополучный конверт.       Она выхватила письмо, её глаза пробежали по изящным строчкам. И тогда с её губ сорвался звук – короткий, сдавленный смешок. Звук чистого, беспомощного абсурда, граничащего с истерикой.       — Она ещё и смеётся, — прошептала Пэнси, отвернувшись к камину, и её плечи снова содрогнулись. — Забавно. Очень забавно.       — Какая помолвка? — Лилит оторвала взгляд от пергамента, её глаза, широкие и потерянные, метались по лицам друзей. — Какой «союз»? О чём это?       — Помолвка? — Резче, чем хотелось бы, почти сорвавшись, спросил Нотт. Он резким движением выхватил письмо из её ослабевших пальцев. — Какая ещё помолвка?       Лилит не отвечала. Она бессмысленно смотрела в пространство, её дыхание стало частым и поверхностным. Потом, будто подкошенная, она опустилась на ближайший диван, её руки бессильно повисли вдоль тела.       — Помолвка… — тихо, как эхо, повторила она, глядя в пустоту. Это было не отрицание. Это было горькое, окончательное осознание. Мать нашла самый безотказный способ поставить её на место, перечеркнув все её попытки вырваться одним росчерком пера. И самое ужасное – она понимала с кем.