Хочешь?

Сандей посвятил всю свою сознательную жизнь служению Шипе и, как примерный священник, вёл за собой паству к мирскому просвещению. Несмотря на то, что господин Оук почти всегда был занят делами Семьи, всё своё свободное время он уделял церкви имени почитаемого всей Пенаконией эона. Сооружение было совсем молодым и построено всего-то несколько лет назад на сбережения наследника Гофера; храм не был крупным, но не страдал нехваткой популярности и внимания от прихожан. Приходя сюда и лично наблюдая за стремлениями людей к единственной истине, его собственная душа пребывала в Гармонии; он верил, что это было не бессмысленно. Сандей ненавидел грех в любом его проявлении, и безграничное терпение давало трещину, когда он видел неподобающее поведение. Но его самообладание было достаточно крепким, от чего его знали исключительно как вежливого головианца. Не без странностей, но он всегда желал лишь лучшего для дорогих себе людей, незнакомцев и общества. Эта личность отдавала всю себя для блага, кому бы оно не предназначалось, но, честно говоря, не все люди симпатизировали Сандею, к его стыду. Своим долгом он считал направить их, указать настоящий путь к просветлению, но не всем это было нужно. И Сандей категорически этого не понимал, но навязывать своё мнение считал излишним и не тактичным. Не всем людям нужен был свой эон, но и не все люди становились от этого развращенными, хоть таких и было куда меньше в сравнении с остальной частью. Сандей здраво рассуждал, что главное в личности — приверженность к образцовой жизни, что означало миролюбие, уважение и честность перед другими. А были те, кто считал это не нужным. В той или иной мере. Сандей не мог долго находиться рядом с такими персонами: его педантизм придирчиво вычленял всевозможные недостатки, и невозможность что-либо с этим поделать нервировала его. Обычно с этим получалось совладать, но пташке предстояло столкнуться с исключением. Всё началось с первой встречи с шавкой Гончих. С человеком, неспособным усмотреть даже за собственным внешним видом: щетинистый и не бритый, неопрятный и лохматый, как пёс, Галлахер представлял из себя не особо приятную картину для любования. Сандей слышал о эффектной карьере детектива, способного раскрыть даже самые запутанные дела, но первое впечатление Сандея о нём всё равно оставляло желать лучшего. Однако священник старался отказаться от предвзятости: всё же, не всем важен безупречный внешний вид, а выдающаяся служба Семье говорила о Галлахере, как о человеке, которому не были безразличны страдания и несправедливость. Хоть он и был невоспитан настолько, что ворвался перед девятым часом — четвертой службой дня, которую должен был провести Сандей, но был вынужден в спешке найти себе замену. На часах показывало половину четвертого, ктитор проверял недельные отчеты, связанные с затратами церкви, когда в кабинет беспардонно постучали и вошли без предварительного «войдите». Это было как минимум невежливо. Сандей поднял с бумаг недовольный взгляд, встречая им ищейку, по-свойски прошедшего к его столу. — Добрый день, — первым заговорил Сандей, и не упустил возможности упрекнуть детектива. — По рабочим делам принято обращаться в рабочее время. Галлахер уселся в кресло напротив, уставившись своими оранжевыми, коньячными глазами на господина Оука. Выглядел детектив устало и потрепано: Сандею остается только догадываться о том, с какими ужасами встречается гончий на своей работе, но, стоило признать, что этот человек производил впечатление стойкой личности, способной уживиться с жестокостью реалиями мира. Хозяину этого помещения, должно быть, стоило этому поучиться у сыщика. — Добрый день, — машинально он отозвался. Даже не ради приличия. Оук очень не любил невежливых людей. — Не наблюдаю у вас выходного. Это была их первая официальная встреча, несмотря на то, что они явно друг о друге что-то, да слышали. И Сандей уже был недоволен, но пришлось сдержать за зубами колкость, решив, что, всё-таки, лучшим решением будет не затягивать визит офицера глупыми перепалками. Терпение — добродетель. — Представьтесь, — требует Сандей, и Галлахер без промедлений показывает корочку. Ждёт, когда Оук рассмотрит документ, — оказывается, Галлахер — это не фамилия, а имя, а первая звучит как О’Коннелл, — ставящий точку сомнений в том, что Галлахер находится здесь по собственной прихоти. Сандей оставлял мизерные проценты для вероятности, но сам склонялся к тому, что гончую сюда привёл след пропавших без вести, чье число подозрительно увеличилось за последнее время. Но возникал вопрос, чего от него хотят. Разве он причастен к этим исчезновениям? — Так какое у вас ко мне дело? Вопрос чисто формальный. Оуку едва ли интересно, более того, приход О’Коннела едва ли мог предзнаменовать благие вести. Интуиция и рациональность говорили, что Сандея ждут проблемы, но, несмотря на это, он был готов отвечать на все вопросы и способствовать соблюдению закона. Не просто потому что это правильно — он хотел помочь людям, пострадавшим от злого умысла, и предотвратить возможные трагедии. Детектив какое-то время молчал, задумчиво сверля Сандея взглядом. Он ощущется чем-то тяжелым, несмотря на то, что выражение глаз детектива в целом-то нейтральное, но головианца сковывает. Хочется повести плечом, встрепенуться крылышками и сбросить напряжение, но он сидит с прямой спиной по привычке. Ждет. И когда хочет наконец что-то сказать, — даже не особо важно что, главное, чтобы О’Коннелл заговорил, — последний соизволил открыть рот. — Полагаю, вы осведомлены о пропажах людей в округе и самоубийствах. Сандей сдержанно кивает. — Да. — И большая часть из них приходила сюда, — добавляет О’Коннелл. Сандей молчит с пару секунд, думая, как реагировать на это. Неужели это была провокация со стороны Гончих? А с какой, собственно, кстати это им? — Извините, но это… обвинение? Офицер выглядит слишком непринужденно, но Сандей не ведётся на это. На самом деле, это только настораживает сильнее, потому что Оук не улавливает своей причастности к происходящему и не понимает отношения гончей к себе. Незваный гость слишком непристрастен внешне. — Ни в коем случае. Только наблюдение. Этот момент головианец не до конца понимает, потому что О’Коннелл откровенно юлит. Пернатый ожидал прямолинейности от подобного человека, но офицер чего-то хочет. Ктитору, на самом деле, не привыкать: как лидер политического клана, он собаку съел на интригах и манипуляциях. Возможно, Галлахер хотел запугать его. Не ясно, с какой целью, но Сандей оставляет такой вариант. Оук пока не спешит с предположениями, предпочитая дождаться стоящей зацепки. — Тошда что, собственно говоря, вам от меня нужно? Галлахер поднимает бровь. Сандей, уловив, что не особо соответствует поведению среднестатистического человека, оказавшегося в компромитирующей ситуации, вздыхает, подавляя желание потереть переносицу пальцами. Галлахер, должно быть, ожидал, что он ужаснётся. Поэтому он решает объсниться. — Всё происходящее — отвратительное богохульство, господин О’Коннелл. Как гражданин Пенаконии и последователь Шипе, я обязуюсь помочь следованию всеми своими силами, но я не понимаю, что именно вы от меня хотите. Неужели вы действительно ожидаете, что я знаю всех пострадавших в лицо? Оук смягчает острый угол своим дополнением: он высказывает мысль о своей полезности, перекрывая этим своё холодное безразличие. Можно было считать, что Сандей просто немного черствоват, но оставался предан служению идеи блага. — Это бы здорово помогло, — невозмутимо соглашается Галлахер, — но, конечно, вы вряд ли акцентировали внимание на этом. Тем не менее, я полагал, что вы могли что-то запомнить. Или ваши сотрудники. Мужчина пожимает плечами. — Не располагаю подобной информацией, — Сандей покачал головой. — Мои извинения, господин О’Коннелл. Но вы можете опросить персонал и священнослужителей. Это лица, более приближенные к прихожанам, нежели я. — Я слышал, вы проводите исповеди. — Бывает, — не отрицает Сандей. — Когда архиереи заняты. — Разве не по воскресеньям? Тут господин Оук понимает, что Галлахер наводил сводки на его счёт. Конечно, эта информация не была тайной, но та находилась вне зоны интересов ищейки. Должна была. Вряд ли подобные Галлахеру ходят по воскресеньям в церковь. — Всё верно, я выступаю на исповеди по воскресеньям, если мне хватает времени. Сейчас, к сожалению, я им не располагаю в достаточном количестве. — Понятно, — сухо отзывается детектив. — Когда я могу поговорить с… — он делает короткую паузу, подбирая слово, которое бы включило понятие и священнослужителя, и обслуживающий персонал, но в голову ничего такого не приходит и О’Коннелл решает выразиться иначе. — …с вашими людьми? — Когда угодно, — дозволяет пташка. — Но прежде свяжитесь со старостой, Анна предоставит вам график смен работников. Настоятельно прошу не беспокоить их и во время цекрвоного служения. — Конечно. Даже не думал об этом. Где мне найти Анну? Но он вынужден огорчить сыщика. — Она не работает по выходным. Галлахер чешет затылок. Не то, чтобы он был нетерпелив, совсем наоборот. Но на кону стоят человеческие жизни, и если есть альтернативы, то ими непременно нужно воспользоваться. Очевидно, пока менеджера нет, Оук лично приглядывает за своей церковью. Но у него либо слишком много дел, либо он просто не хочет в этом разбираться. — А вы не можете? Сандей мысленно выдыхает. — Могу, — чистосердчно признаётся. — Но вам достаточно подойти к незанятым людям. Вам придётся дождаться конца службы. Или вы рассчитываете на полноценный допрос? Это не особо имело смысла, потому что как-либо связанных с проишествиями людей вызывают и без такой мороки. А тут… слишком косвенно. Поэтому мужчина просто мотает головой. Он не имел права забирать кого-то, а Оук сразу это понял, поэтому и предложил список смен, чтобы Галлахер поспрашивал всех, не нарушая распорядок церкви. Хотя стадо всё равно насторожит незнакомая гончая. — Тогда вам достаточно просто упомянуть моё имя. — Отлично, — с толикой нескрываемой довольности протягивает офицер. Его не особо волновало, формальны ли его действия, главное, что он мог опросить возможных косвенных очевидцев. — Через сколько закончится служба? Девятый час… воспевание о безграничном влиянии Шипе. Первый час начинался с молитв, просьбы благословения наступившего дня и означал сплочение элементов Гармонии в единое целое; третий час воспевал о сошествии Шипе к миру: девятый час говорил о поглощении Порядка, что свидетельствовало упомянутому расширению авторитета. Рано или поздно Гармония заключит всех в свои объятия и наступит умиротворяющая утопия. Поглощение Эны было спорным моментом в Небесном хоре. Многие почитатели отвернулись от Эона, но Семья выбрала бесприкословно подчиняться её воле. Сандей не был исключением, более того, он считал естественным объединение Гармонии и Порядка. Первое должно включать второе и Оуку не до конца было ясно, как так вышло, что две идущие об руку сущности разделились в разные аватары. И даже если отвернувшиеся принимали подобное за дикость, то лично Сандей не считал постыдным идти на любые меры ради достижения великой и благой цели. Даже если пришлось бы пожертвовать невинным жизнями, головианец без размышлений бы отдал их ради блага большинства. И считал бы себя полностью правым. Он брал пример с Эона, несмотря на то, что обществом порицалось такое мышление. Но, что примечательно, это же общество, решая проблему вагонетки, считало верным решением оставаться безучастным к судьбам чужих людей. — Час длится не больше тридцати минут. и, спустя пару секунд, еще: — Желать успеха означало бы виновность эонова раба в страшных правонарушениях, — признаётся Сандей, — однако я надеюсь, что вы найдёте истинного участника прегрешения. Галлахер, в свою очередь, не может не отметить готовность Оука помочь следствию, хотя они оба понимают, что несогласие и сопротивление скрывало бы что-то зловещее. Детектив достаточно долго работает в этой сфере, чтобы понимать психологию преступников. Сандей оказался сдержан, собран, но оставался достаточно открытым и склонным к сотрудничеству. Он не ударялся в подробные объяснения, не утаивал информацию и не спешил уклоняться от ответственности. Наблюдения соответствовали характеристике делового, законопослушного человека. Галлахер ничего не мог с этим поделать. — Благодарю за содействие, — мужчина встает с кресла. — До свидания. — Доброго дня, — прощается Оук, понимая: если гончая заиграется в расследование, то они еще могут пересечься за этот вечер. Чтобы этого не допустить, головианец намеренно засиживается в кабинете допоздна. После их встречи Сандей озаботился узнать о детективе подробнее. Несмотря на свою карьеру, Галлахер вёл себя неприглядно и мало взаимодействовал со своими сослуживцами. Головианец даже отметил, что этот мужчина выглядел до ужаса верхоглядски, если опускать придирчивость священника к неопрятности. Только страшные шрамы на правой руке могли запомниться, но, подумав еще, Сандей приходит к выводу, что в Галлахере определенно что-то было. Настолько едва уловимое, что казалось надуманностью даже для мнительного Оука. Но, по мимо прочего, Галлахер… ну, несмотря на вышеописанные Сандеем недостатки, он был довольно привлекателен. Но Сандей сразу отбросил эту мысль. В клане Гончих детектив состоит целых тринадцать лет, а самому ему на данный момент было тридцать девять. Галлахер окончил обязательное среднее образование, доучился еще два класса в специальном учебном заведении и сверху шесть лет провел в университете на соответствующем своей должности факультативе: Сандей отмечает, что мужчина вполне осознанно и ответственно подошел к своему выбору профессии, что похвально, но оказалось, что не сразу он приступил к реализации своего потенциала. Откровенно злоупотребляя положением, Сандей узнал: два года, свободных от учебы и службы, он провел в качестве работника малоизвестного бара «Проснись и пой». К удивлению Оука, заведением управляла Шивон, некогда преемница Майвен Эллис и в прошлом успешная суперзвезда. Сандей помнит тот скандал, но упустил из виду её дальнейшую деятельность, не сочтя это чем-то интересным или актуальным, но сейчас он задаётся вопросом: не имеет ли Галлахер связи с кланом Ирисов? Из менее примечательного, выяснилось, что детектив не был чистокровным британцем, что можно было понять по имени и фамилии до этого. Корни его семейного древа вели прямиком в Ирландию, но копаться глубже Оук не стал, счёв это излишним. Однако он не соответствовал фенотипу: не был ни рыжим, ни брюнетом, хотя подозрительность Сандея успокоила образованность в азах генетики: Галлахер вполне мог унаследовать гены родственника, не являющегося ирландцем. И хоть занятость ктитора продолжала оставаться загруженной, головианец не сразу забыл Галлахера. Не потому что его расследования оказались связаны с его учреждением: что-то в нём действительно было, ненароком заставляя вспомнить посредственную, — хотя смотря на высокий рост, разворот плеч и атлетическое телосложение, Оук приходит к антониму и задаётся вопросом, откуда у офицера столько времени заниматься своим телом и, главное, почему он в таком случае не соизволит привести свою неопрятность хоть в какой-то порядок, — фигуру на коротких перерывах или даже во время разговоров с Гофером Древом. О, это… это было так стыдно, на самом деле. Точнее, должно было быть: Сандей всегда корил себя, когда думал об этих сильных руках, крепких бедрах и уставшем взгляде. На самом деле, как бы головианец не бросался желчью, в Галлахере было много чего примечательного, что не кстати лезло ему в голову при каждом чертовом неудобном случае. Вскоре он начал это проклинать. Мэр, замечая моменты секундной отчуждённости головианца, с легкой улыбкой спрашивал, чем же заняты мысли его дитя, на что дитя начинал спешно извиняться, ссылаясь на обеспокоенность дедлайнами проектов клана. Определенно, сознаться в том, что Сандей думает о каком-то офицере, было бы позором, и, благо, наставник спрашивал лишь об упомянутом. Человеку его положения не должно увлекаться на постороннего человека. Более того, на мужчину. Это противоречило понятию Гармонии: мужчины должны быть с женщинами, дабы уравновешивать друг друга, и никак иначе. В современный век шла пропоганда о сексуальной идентичности, но Семья предпочитала придерживаться традиций и воздерживаться от комментарий насчет неконсервативных ценностей. От Анны он узнаёт, что О’Коннелл приходил в церковь не раз. Вероятнее всего, в свободное время, возможно, даже отпрашивался, чтобы застать определенных людей. Сандею не удалось его увидеть, к сожалению или счастью. Он не ненавидел детектива, но от его присуствия неприятно взъерошивались перья. Отсюда и изливалась его неприязнь. Ему, как священнику и примерному старшему сыну… не была положена такая реакция, не говоря уже об откровенно похабных мыслях. Проходили дни, они складываясь в недели, идущие своей чередой, но Сандей не мог полностью избавиться от мыслей о Галлахере. Господин Оук до сих пор осязал его присутсвие, как непонятное послевкусие на языке — его не удавалось распробовать, оставаясь в непонятках. Сандей отчетливо понимал, что было что-то не так, но он не мог понять, что именно цепляло в Галлахере. Нерешенная загадка терзала ум привыкшего всё знать и контролировать головианца. Однако вряд ли он мог найти что-то еще, чего не знает. Но он что-то упускает. Сандей в конечном итоге сдался, поддаваясь рассуждениям в своём кабинете, задумчиво сложив руки в замок. Иной раз они лезли под стол. Сандей знал, что проблема в нем, но хотел видеть ее в Галлахере. Сандей был лицемером, лишь носящим маску благочестивости. Он, забравшийся в личину ангела, был грешнее, чем кто-либо из его окружения. И Оук знал это. Ощущение того, что он какой-то неправильный, пресследовало всю его сознательную жизнь. Год за годом Сандей учился быть кем-то достойным, кем-то значимым, но признание вовсе не было обязательным: важно лишь понимание ценности его поступков. И Сандей решил играть во благо, примерив на себя облачение священника. Гофер имел на него другие планы, но Сандей перечить не смел. Приучая своё некровное дитя к религии с молочного возраста, было очень жестоко со стороны Древа обрубить возможность посвятить себя Оде Гармонии ролью наследника. И хотя головианец удовлетворен исполнением воли опекуна, лишь недавно головианец смог притронуться к духовенству. Однако ему всё равно было тяжко. Он сознательно лишил себя выходных, как метко подметил О’Коннелл, но это было меньшим из зол. Сандей разочаровался в людях. Он желал утопии, счастья каждому, но реализм губил все его наивные мечты: человеческая природа не способна на это. Проводимые им исповеди и частные случаи из сводок новостей раскрыли ему глаза, как бы усердно он не закрывал веки раз за разом. Люди сознавались в грехах, просили искупления, а получив его, совершали новые грехи. Противоречие разрывало его изнутри, но разве мог он судить этих людей, когда сам был грешен?