Хочешь?

Галлахер сжимает его запястья, прижимая их к кровати у ее изголовья. Всё начинается с этого. Простого, но говорящего. Галлахер расстегнул пуговицы пиджака ктитора, распахнул его. Широкие ладони забрались под рубашку, смело обхватывая худосочные бока. О’Коннелл рассматривает его, внимательно, не торопясь, и Сандей чувствует себя поданым блюдом. Или, скорее, на растерзание. В любом случае, Галлахер не жалует глянцевую обертку, и накрахмаленная рубашка вскоре следует примеру предшественника. От прохладного воздуха Оук слегка ежится, будучи привыкшим носить слои плотной ткани. Галлахер не утруждает себя стеснением, с интеросом ощупывая стройное тело. Сандей трепетает, выгибаясь под сильными руками, а они нетерпеливо исследуют его кожу, гладят, чтобы запомнить каждый изгиб, и это ощущение так чуждо для его восприятия, что нетронутый головианец ловит дереализацию от кажущейся нереальности происходящего. Его не должно здесь быть, здесь не должно быть Галлахера, здесь ничего не должно быть, но взгляд головианца устремлен на человека над ним, едва различая размытый фон комнаты. Сандей абсолютно не обращает внимания на всё отальное, зацикленный на себе. Детектив сжимает упругое левое бедро с внутренней стороны. Простое действие в голове Сандея отдается актом обладания, и его член начинает наливаться кровью. — Да ты совсем не обласкан, — подмечает Галлахер. — Чувствительный, да? Сандей и правда такой. Он отзывается на любую неприметную ласку. Это так очаровательно, на самом деле, потому что Галлахера жутко привлекает возникшая мысль вывернуть наизнанку пташку. Он хочет видеть слёзы. И вытрахать всю душу из этого тела. — Молчи, — настоятельно просит Оук. Он чувствует жар на щеках, шее: румянец ползет по тонкой бледной коже, с головой выдавая то ли возбуждение, то ли смущение. Хотя, пес знал, что всё это было разом. И Сандей прекрасно осознавал свою открытость. — Оставь свои слова при себе, поганый ты пес. В словах его, однако, Галлахер не слышит злобы. Лишь застенчивость, скрытую за грубостью. И, конечно, молчать он не намерен. — Да тебе никто комплиментов что ли не делал? — простодушно интересуется он, поглаживая большим пальцем мигом твердеющий сосок головианца. — У вас там в церкви все зажатые? Сандей чувствует, что горит. Крылья дергаются, прежде чем прикрыть его лицо в пошлой и грешной отсылке на прислужников Шипе. Пускай прячется, думает Галлахер. Ему всё равно не улететь. Уже пойман. От Галлахера пахло сигаретами, дешевым одеколоном и таким же алкоголем, но глаза его удивительно кристальные, что Сандею не по себе, когда они на него смотрят. Отдавая тело, отдаешь и душу, но Оук желал её уже оставить при себе, будучи не готовым. О’Коннелл улыбается. Криво, погано — у Сандея сводит что-то внутри, или замирает, он до конца так и не понял. Может, всё разом. Оскал был… таким хищным. В нем клокочет приятная взволнованность, но он должен уже плакать от паники. — Позволь мне уточнить… Он даже не договаривает, и уколоть в ответ не выходит. — Нет, мне не интересно, — О’Коннелл цепляется пальцами на ремень, принявшись расстегивать его. — Я знаю, что да. Риторический вопрос, знаешь. Сандей хочет вспыхнуть тирадой, но Галлахер, в общем-то, прав. Вера даже не предполагала сексуального образования, и Сандей в своё время тоже не получил его, ограничившись простым «любодеяние — грех» и поркой на все любопытные дотошные вопросы. В детстве он неиронично думал, что Гофер нашел его в гнезде голубей. Детектив стаскивает с него брюки. Рывком. Сандей чуть не вскрикивает. Гончая была напористой, как и положено охотничьей. Он бы возмутился, но не было смысла. Кажется, в этом и была суть. Член натянул тонкую ткань трусов. Галлахер проводит большим пальцем по небольшому пятнышку, но, вопреки ожиданиям, оставляет нижнее белье, — как оно не слетело вслед за брюками — уже чудо, — на месте. Пока что. Он устремляет взгляд ниже, на упругие бедра. Сандей, честно говоря, вряд ли мог чем-то похвастать: он был стройным, даже талия была, но и толикой пышнотой не обладал, что могло бы привлечь голодного пса. Хотя голодные псы и кости обгладывают, верно? Галлахеру было откровенно поебать, что кусать. Он съест все и будет доволен. Сандею хватает сообразительности припонять бедра, согнув колени и укнувшись ступнями в матрас. О’Коннел готов это запомнить на всю оставшуюся жизнь. Он не так молод, как медленно стареющее тело головианца, но твердеть начинает тоже. — Ага, умница, — бормочет он, представляя в красках, каково вбиваться в послушное тело в этой позиции. Сандей, осознав свое положение, решает на это никак не реагировать по мере своих сил. Если они остались, конечно. Хотя тоже думает, как это — до Галлахера у него были только пальцы и неумелые попытки использовать самый тонкий дилдо. К своему стыду, он давно понял, что с ним что-то не так, но пока здесь был Галлахер, это было даже не так плохо, пожалуй. Сандэй впервые чувствовал себя таким отвлеченным. Не обремененным. Сейчас ничего не существовало. кроме них, голова была восхитительно нагружена исключительно происходящим. Он даже не в силах что-то вспомнить. И не хочет. — Надеюсь, ты не против, — сказал буднично детктив, небрежно отбросив в сторону штаны Оука. Ему бы действительно возмутиться, но ему не до этого сейчас. — Ты разве не планируешь сам раздеваться? — интересуется он между тем. Галлахер лукаво прищурился. — Хочешь меня голым видеть? Ты только скажи. И это правда работает. — Разденься, — говорит Оук. И под пристальным взглядом добавляет через пару секунд. — Хочу тебя голым. Он осекается. Он хотел бы увидеть Галлахера голым. Но, по итогу, сказанное тоже верно — и пернатый не исправляется. О’Коннелл молча тянется к свое жилетке. Сандей не раз думал, право дело, как она впринципе могла так туго сидеть, очерчивая крепкую грудь из-за натянутой ткани, с трудом скрепляемой молнией-героиней под мышцами. Ктитор слишком часто засматривался на портупею, что пересекала вырез жилетки под ней, а теперь, когда та расстегнута, он может ближе рассмотреть это блядство. С каких пор портупея из служебной экипировки превратилось во что-то такое пошлое? Он пропустил этот момент. Он протягивает руки, чтобы помочь с одеждой, но ладони невольно задерживаются на накачанной груди, твердом прессе. Молодому головианцу это было простительно, его разум до Галлахера еще никто не успел испортить. Теперь Сандей знает, какой у него типаж: и почему голубю в клетке по нраву окажется небрежный бродяга? но в этом был смысл. Галлахер был необычным. Красивым. Симпатичным. Умным. И заинтересованным в нем. — А-а, нравится? — улыбнулся он. — Ну лапай, лапай. Я не против. Галлахер абсолютно не верил в Шипе. Даже если знал, что она существует. Он выражал свое сомнение прямо, и при этом был добропорядочным даже со всеми своими грехами и пороками. И свободным даже со всеми долгами и службой. Сандей зверел от этой прикормки. Он сглатывает. Берет галстук. Тянет его на себя, и гончая послушно следует за поводком, наклоняется, предугадав желание. Их губы сомкнулись, образуя что-то грязное, развязное. Ктитор едва может отвечать, будучи совсем неопытным, но инициатива О’Коннелла аккуратна, хотя Сандей сначала бы и не сказал: этот чертов язык вылизывает его, углубляет поцелуй, а он почти задыхается от переисполняющих чувств, в силах только пошире открыть рот и едва шевелить губами в неуклюжей попытке имитации ответа. Он отпускает поводок-галстук, и его пальцы впиваются в черную рубашку, чтобы на ощупь найти пуговицы. Их стоит в отместку вообще разорвать, но Сандей едва ли сможет, все еще не отойдя от ощущений. Их только больше и он не знает, как с ними справляться. Мгновением позже он расстегивает одежду, но остается кольцо на шее, которое крепится к ткани воротника. Тупой ошейник. Сандей даже не видел такую декорацию, зачем она здесь? Детектив остраняется как раз вовремя. — О. Ты втянулся. Сандей это игнорирует. — Как это снять? Хмыкнув, мужчина давит на часть кальца, и часть дуги просто продавливается вниз под нажатием, будучи скрепленной только с одного конца. Ловким движением кисти он изворачивает деталь и вынимает ее из проемов ткани. — А ремни? — Чувствую себя подарком, — безобидно шутит детектив, и тянется к креплениям портупеи. Сандей в этот момент ослабляет галстук, и впрямь занятый раздеванием новояленного любовника. Нетерпение заставило позабыть приличия и всякий стыд, позволив быстро отбросить носимую им личину. Или оторвать? Так или иначе, если они будут тянуть, то Сандей не уверен, что справится. Тоже самое и казалось Галлахера — нельзя вечно сдерживать голод. Детектив сбрасывает все верхнее. Расстегивает ремень и ширинку. Оук смотрит на натянутую рубиновую ткань с подозрением, и когда Галлахер достает свой член, вывалив орган наружу, его одолевают опасения. Ему толком и не с чем сравнивать, но размер заставил его уставиться в изумлении. О’Коннел поглаживает длину парой неторопливых легких движений вверх-вниз, и что-то внутри сжимается. — это… — Теперь твоя очередь, — как ни в чем не бывало говорит детектив, опуская штаны ниже по своим крепким бедрам вместе с бельем. Сандей протягивает руки к собственным трусам, цепляя их большими пальцами, но медлит. Очевидно, это заметно. — Боишься? — спрашивает риторически он, зная, что он наверняка первый у такого зажатого мальчишки. Он нависает над головианцем, уперев руки по обе стороны от пернатого. — Хорошо. Подожду. Он проходится языком по тонкому горлу. Один, два, пять — ктитор выгибает шею, его крылья рефлеторно выгибаются, и под аханье головианца псина вероломно впивается засосом в одно из сочлений крылышек. Оно хлопает по голове детектива, его это не смущает. Из груди Сандея исходит неуверенный короткий стон, первый за все время. Галлахер хочет впиться клыками в нежные перья. Сжать их, чувствуя, как беспомощно дергаются в тисках. Сейчас, в принципе, так и происходит: Оук цепляется за бока Галлахера, но крылья больше не бьют воздух. К этому времени весь пушок и тонкие перья уже мокрые от слюны. Сандей чувствует себя восхитительно оскверненным. — Значит, ты так хочешь? Просто… Он не особо находит слов, не зная, как это сформулировать. — Сначала прелюдии, затем подготовка, потом проникновение, — пояснил детектив. — И, да, я буду пользоваться твоим каждым слабым местом. Так приятнее, разве нет? Да, было приятнее. Верно. — И ты можешь также, — добавил О’Коннелл. — Если захочешь. В горле пересохло. — А что мне делать? — он опустил взгляд. На член Галлахера. Протянул руку, коснувшись его кончиками пальцев. И зачем спрашивал тогда вообще? — Ага, вот так, — дает добро. Сандей обхватывает член, чувствуя тяжесть в ладони и даже стекшие капли смазки. — Только не усердствуй, — добавляет он. — Или кончу раньше времени. Неловко выйдет. Ктитор берет это на учет, и сжимает покрепче. По собственному примеру он знал, что сжатие только приветствовалась, но он не решился переносить свой опыт. Может, это он был какой-то не чувствительный? Вовсе нет. И Галлахер был даже куда более вынослив, чем говорил, но вид Сандея, дрочащего ему, был слишком ахуенным. Он же буквально святого совратил, не? Оук очерчивает контуры члена кончиками пальцев, спускается ниже. Щупает большие яйца. Берет их в ладонь, взвешивая, слегка оттягивает и сжимает. — Ого, — со смешком выдал Галлахер. — Не такой невинный, а? Девственникам в голову не приходит кому-то яйца мять. — Ты много девственников совращал? — колет Оук. — Обычно не по моей теме, но достаточно, — Галлахер пожимает плечом. — Да и мне тоже в голову не приходило. Он проводит рукой по изгибам ягодиц пернатого, и задерживает там ладонь. — Одинокие ночи? — Для Сандея звучит как насмешка, честно говоря, но следующая фразы сбивает его с толку. — Со мной больше так не будет. Обещание от избавления тоскливого одиночества что-то колыхнуло. Сандей чувствует жар сильнее прежнего, потребность снова прикрыть лицо. — Я редко когда свободен, — бормочет Сандей. Но не отказывается. Тянется на встречу. — Я тоже, — беспечно говорит детектив. — И, даже полагаю, твой дрожащий папочка не будет в восторге от наших встреч. Меня это не особо волнует, откровенно говоря. Мне похуй. Если я хочу тебя целовать и трахать, я буду. На его глазах или- — Заткнись, — спешно прерывает его Сандей. — Я найду время. Уверен, ты тоже. В месте, куда более отдаленным, чем поле видимости моего… Многоликая Шипе, просто продолжай молча. — Не могу обещать, — прямо признался мужчина, забираясь рукой под ткань нижнего белья ктитора. — Но, может, про твоего папашу я пока помолчу. На этот раз. Он выбьет собой эту фигуру из головы Сандея к черту. Просто нахер. Кольцо пальцев обхватывает аккуратный член. Головианец охает. Любое столь интимное прикосновение вызывает невольную дрожь. Свободной рукой О’Коннелл стягивает белье, и избавляется от них с подачи их владельца. Сандей не успевает заметить, когда пальцы Галлахера становятся скользкими. Он касается средним пальцем тугого ануса, который удивительно легко впускает его. С движением, впрочем, уже куда труднее. Внутри машинально все сжимается. Детектив, однако, не тороплив, продолжая поглаживать спереди. Сандей пока не задумывается, насколько с ним обходительны, да и едва ли способен понять это, не имея опыта с другими партнерами. Это не значит, что ему дискомфортно. Может, лишь чуть-чуть с непривычки. Детектив спокоен, уверен — настрой передается и вечно тревожному, нервному головианцу, и раскованность берет свое. Два пальца — уже туже, но приемлимо. О’Коннелл плавно двигает запястьем, пальцы скользят. Ктитор привыкает вполне скоро. Галлахер подгибает пальцы, и Сандея дергает — даже не приходится искать точку. Галлахер скалится, как голодная собака, трет простату, едва нажимая легкими поглаживаниями. Сандей, жуткий девственник, едва ли знает, что делать. Галлахер, его антипод и его погибель, в свою очередь, прекрасно знает, как развратить ангела. Сандей бы ужаснулся, насколько концентрирован грех в разуме этого человека, если бы это не было бы так маняще и опьяняюще. Запретное всегда сладкое. Сандей любил приторные лакомства. Ограничения лишь разжигали чревоугодную жадность. — Давай, не стесняйся. Хочу тебя слышать. Пощебетай немножко еще. Он вжимает пальцы глубже, до суставов, Сандей от неожиданности хватает ртом воздух, чувствуя, как дырка обхватывает пальцы, а внутри прошибает насквозь. — Ах! — Ага, вот так, — одобряет мужчина. — Знаешь, ты совсем как певчая птичка. Ха-ха. Добродушие, впрочем, пропадает, когда Галлахер позволяет себе вульгарность в словах: — Если ты не будешь чирикать, я буду ебать тебя до криков. — Не надо, — в его словах засквозила растерянность, но член заинтересованно дернулся. — Грубо… О’Коннел кинул короткий взгляд на ктитора, встретившись с ним взглдом. — Ты в курсе, что орут не только от боли, да? — он заново улыбнулся. — просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Иначе какой смысл, а? Его рука обхватывает запястье Оука и тянет вниз. Детектив тянется, чтобы оставить легкий поцелуй на изгибе челюсти, но этот мужчина не имеет ничего общего с целомудрием, и дразнящие прикосновения приводят к новому поцелую. Каждое соприкосновение обжигает, но поцелуи заставляют внутри что-то дрожать. Сандей боится думать, что и почему, и просто не думает об этом, отдаваясь моменту. Пташка быстро учится, замечает Галлахер, когда ктитор проявляет куда больше инициативы. Снова надавив пальцами на чувствительный комок, Галлахер с наслаждением пожирает стоны изо рта головианца, выдавающего звуки хоть и нерешительно и тихо, но куда более охотно, поощренный вниманием партнера к ним. Он готов полность забыться — едва ли он чувствовал за всю свою жизнь хоть что-то отдаленно похожее. За вторым идет третий, когда анус чувствуется более свободным и расслабленным. Сандея, не привыкшего к пальцем шире его тонких, требуется уже больше времени. Гончая не разрывает контакта, продолжая быть тактильным, а Оук — охочим до ласки. Даже нуждающимся. — Давай-ка, развернись, пташка. На животе удобнее. Головианец переворачивается, опираясь на колени и локти. Галлахер прижимается, трется, как собака, своим членом между ягодиц. Он стонет довольно, облегченно. Вот-вот окажется в маленькой тугой заднице, спустя столько времени напряжения. Затем круглая головка утыкается в анус. Галлахер до последнего держит планку, не проникая моментально. Он медленно давит, пока дырка не раскроется шире, и плавно двигает тазом, проникая глубже, глубже, глубже. Сандея охватывает новыми ощущениями: не сравниться с чем-то другим. Поступательные фрикции вводят крепкий хер, очерченный венами, дальше, пока не прижмется лобком к ягодицам. Берет паузу. — Ну как ты, пташка? — голос О'Коннелла падает, он сглатывает. — Хорошо, — выдохнул Оук. — Да? Мне тоже. Ты такой тугой. Блять. Давай, устраивайся поудобней. Он жмет между лопаток нижнему, и тот опускается, оставив бедра задранными благодаря хватке на левом бедре. Из коленно-локтевой в кошачью. О’Коннелл сомневался, что локти Сандэя достойно это вытерпят. А пояснице и так достанется. Головианец ерзает, утыкаясь щекой в подушку, обняв ее. — Идем? - гончая. — …Да. Давай. Детектив кладет вторую руку на другое бедро. Начинает двигаться, медленно, с перерывами и паузами. Приходилось себя контролировать, чтобы не сорваться с цепи. Это на потом. Пока что он начинал с половины. Внутри было туго, тепло, хорошо. Долго так не продлилось, в прочем. Галлахер сжимает оба тонкокостных крыла, тянет их на себя вместо светлых волос. Крылья вытягиваются, заломленные назад. Галлахер по-свойски вбивается в податливое тело, держа его за бедро. Неторопливо, размеренно, выверенно. Уверенно. Это все невероятно опьяняет. Чувствительное тело находится в диссонансе: ктитор расслаблен под руководством детектива, но чувствует, как внутри все сильнее и сильнее сжимается ком. Он постанывает, не в силах сдержать удовольствие от трения, а при особо удачных толчках прерывисто ахает. Со временем, когда Оук полностью втянулся, Галлахер позволяет себе приобрести больше мощи и размашистости. Разносятся более звучные шлепки — удары кожу о кожу. Сандей послушно прогибается, откровенно подставляя себя под движения, принимая глубокие фрикции; каждый пихает вперед. Член покачивается, течет, пачкая простынь каплями смазки. Сандей тает под Галлахером. Детектив прижимается плотнее. Толчки становятся более рваными, несмотря на усилия сохранить ровный ритм. О’Коннелл крепче сжимает бедра. Это переходит в еблю — стоны сливаются, чувственность переходит в похоть, и головианец чувствует, что он долго не продержится. Так продолжается ровно до тех пор, пока Сандей не просыпается с резким вздохом. Грудь под сорочкой тяжело вздымалась, и несколькими секундами позже до головианца дошло, что ткань, которой не должно было быть, испорчена: материал лип к разгоряченной коже, и вязкая жидкость стекала там, где ранее был… Отвратительный сон. Более того, почувствовав слезы на щеках, ктитор почувствовал желание исповедаться и просить прощения, да только постыдный секрет раскрывать некому. Сандей почувствовал себя грязным. Но то, что ему жутко понравилось, делало ситуацию еще хуже.