Новый Калигула

Признание в пенной воде Коля лежал в ванне, зарывшись по подбородок в гору белоснежной, ароматной пены. Воздух был влажным и тёплым, пахло хвоей и чем-то цитрусовым — его любимая комбинация. Он зажмурился, позволяя теплу растекаться по усталым мышцам, растворяя остатки любого напряжения. В голове приятно звенело от лёгкого шампанского, распитого за час до этого по поводу невероятного, сногсшибательного события. На табурете у ванны лежал тот самый, только что полученный по почте, толстый журнал «Скорпион». На его обложке скромно, но гордо значилось: «Николай Герасимов. «Девочка из Прекрасного Далёко». Фантастический рассказ». А внутри — целых десять страниц текста, его текста, его истории об Алисе, о будущем, о миелофоне и о том чувстве щемящего восторга, которое он пронёс через все эти годы. И гонорар! И предложение об отдельной книжечке! Это был не просто успех. Это была победа. Победа над всеми теми «дядьками в пиджаках», которые советовали ему писать блатняк вместо любовной лирики. Коля и раньше пробовал себя в литературе, писал стихи и отсылал их в разные журналы, но их непременно возвращали с пометками: "Неформат", "Неактуально", "Декаданс", а в одной из редакций, куда Коля тоже принёс свои стихижирный дядька в очках и пиджаке, который не застегивался у него на брюхе, прямо и цинично заявил: · Кто это будет читать? - И добавил: - Сочиняйте лучше шансон, типа: "Мама-зона, дом родной...", "Сижу на нарах, как король на именинах...". Чтобы можно было петь под гитару или горланить в ресторане. - Ехидная усмешка искривила его свиноподобное лицо. - Нынешние хозяева жизни, прошедшие эту школу, только таким интересуются. Про "маму-зону" и "королей на нарах" Коля писать не хотел, а блатняк-шансон, который гремел из каждой крутой "тачки" и в переполненных бусиках-маршрутках, терпеть не мог. В общем, стихи онизабросил, попробовал себя в прозе. Многострадальную "Девочку" с её Прекрасным Далёко тоже несколько раз возвращали, требуя то добавить экшена, то убрать размышления главных героев, изменить стилистику, сделать более естественными диалоги. Но Коля не отступался. Вносил правки в рассказ и снова приносил его в журналы. И вот, наконец-то, его хождение по мукам принесло свои плоды. Коля мысленно уже представлял себе эту тоненькую книжицу в мягкой обложке. И улыбался. Сегодня был идеальный день. И он знал, чем он закончится. Этими «любовными играми», как он их с нежностью и стыдом называл про себя. Играми, в которых Вертер был и неутомимым партнёром, и терпеливым учителем. Мысли его теклись лениво и приятно, как пузырьки пены по воде. Он не услышал ни звонка в дверь, ни приглушённых шагов в прихожей, ни тихого голоса Вертера, что-то говорившего кому-то. Щёлкнула ручка двери в ванную. Коля, не открывая глаз, встал во весь рост, как был - голый, мокрый, с остатками пены на теле, и лениво пробормотал: —Вертер, это ты? Я почти готов. Можешь начать… подготовку. Он имел в виду — постелить полотенце на батареи, чтобы оно было тёплым, приготовить масло для массажа. Но в ответ прозвучал не механический, отчётливый голос андроида, а сдавленный, перепуганный вздох. Коля открыл глаза. В проёме двери,за спиной неподвижного как статуя Вертера, стоял Фима Королёв. Его лицо было бледным, глаза — огромными, круглыми от шока. Он смотрел на Колю, на его обнажённое тело, скрытое лишь клочьями быстро тающей пены, на расслабленную позу, на журнал на табурете — и дышал прерывисто, как будто только что пробежал стометровку. Инстинктивно, от неожиданности и повинуясь какому-то безумному порыву, Коля выскочил из ванны и встал во весь рост перед Фимой. Вода хлынула на кафель. Он так и стоял перед другом абсолютно голый, мокрый, с белыми клочьями пены на плечах, на груди, в волосах. Свет лампы падал на него, делая кожу сияющей, а тело — уязвимым и прекрасным, как у мраморного юного бога, внезапно сошедшего с пьедестала в тесную советскую ванную комнату. — Фим… что ты… — начал было Коля, судорожно хватая с вешалки маленькое махровое полотенце и прикрываясь им. — Он сказал, что ты занят… но я не думал, что так… — прошептал Фима, не в силах отвести взгляд. В его глазах читался не просто испуг, а какое-то обречённое восхищение, смешанное с болью. Вертер, всегда безупречный в своей функции, мягко произнёс: —Я доложил о визите гостя, хозяин, но вы, кажется, не расслышали. Гость настаивал на срочности. — Выйди, — тихо сказал Коля, обращаясь к роботу. — Закрой дверь. Вертер молча кивнул и вышел, оставив их одних. Дверь притворилась, но не закрылась до конца. В комнате повисла тягостная, неловкая тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком капель с тела Коли о пол. — Прости, я… я не знал… — начал Фима, наконец опустив глаза и покраснев до корней волос. — В чём дело, Фим? — спросил Коля, всё ещё пытаясь прийти в себя и обернуть вокруг бёдер слишком маленькое полотенце. — Что за срочное дело? Фима молчал, сжав кулаки. Плечи его вздрагивали. Он смотрел в пол, на мокрые следы на кафеле, куда угодно, только не на Колю. —Дело… — он сглотнул комок в горле. — Я… я видел журнал. Поздравляю. Это же… это про неё, да? Про Алису? — Да, — кивнул Коля, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Опубликовали. Предложили книжку сделать. — Это здорово, Коль, — голос Фимки дрогнул. — Правда, здорово. Ты всегда… ты всегда мог такое придумать. Красивое. Про прекрасное далёко… Он замолчал. Тишина снова стала давить. Коля видел, как у его друга трясётся подбородок. — Фим, что случилось? — мягко спросил он, делая шаг вперёд. Этот шаг стал спусковым крючком. Фима резко поднял на него глаза, и Коля увидел, что они наполнены слезами. —А у меня нет никакого дела! — выкрикнул он сдавленно, и голос его сорвался на высокой ноте. — Я соврал! Я просто… я не мог больше! Я не могу! — Не можешь что? — не понимая, прошептал Коля. — Видеть это! Видеть тебя с ним! — Фима махнул рукой в сторону двери, за которой безмолвно стоял Вертер. — Знать, что он тут с тобой… что он трогает тебя… что он… Я с ума схожу от этого, Коля! Я ревную! Понимаешь? Ревную к этому куску железа! Слёзы, наконец, потекли по его щекам, оставляя блестящие дорожки. Он не пытался их смахнуть. —У меня… у меня ни с кем никогда не было, Коль. Ни с девочками, ни… Ни с кем. А ты… ты уже такой опытный, такой красивый… и с ним… И я понимаю, что это глупо, что это стыдно, но я не могу с собой ничего поделать! Я хочу быть на его месте! Я хочу, чтобы это ко мне ты так относился! Чтобы ты мной восхищался! Чтобы ты… чтобы ты позволил мне… Он не договорил, задохнувшись от рыданий. Вся его неуклюжая, подростковая неуверенность, вся накопленная годами тайная нежность и боль вырвались наружу в этом искреннем, неловком крике. Коля стоял, парализованный. Он видел перед собой не просто друга. Он видел всю его боль, всю его одинокую, испуганную любовь. И в его собственном сердце что-то перевернулось. Вся его собственная растерянность, весь стыд — всё это вдруг показалось таким мелким по сравнению с этой искренней, обжигающей исповедью. Он бросил своё жалкое полотенце на пол и сделал два шага, сокращая дистанцию между ними. Вода с его тела каплями падала на Фимины кроссовки. —Фимка… — тихо сказал он. — Дурак ты… И он обнял его. Обнял крепко, по-мужски, чувствуя, как пухлое, напряжённое тело друга затряслось у него в объятиях. Фима всхлипнул и уткнулся мокрым лицом в его мокрое плечо, цепляясь пальцами за его спину, как тонущий за соломинку. Они стояли так посреди разбрызганной воды, в пене и в тепле ванной комнаты — голый, прекрасный, достигший невероятных высот Коля и плачущий, неуклюжий, безумно влюблённый Фима. И за дверью, неподвижный, как часовой, стоял Вертер, его электронный мозг анализировал звуки рыданий и тихие успокаивающие слова хозяина, пытаясь понять, является ли это помехой для выполнения его главной программы или её новой, неожиданной частью.