Новый Калигула

Игра в пену и в чувства Стоять обнажённым перед плачущим другом было одной неловкостью. Стоять обнажённым перед другом, который только что признался тебе в любви, — совершенно другой. Коля чувствовал, как жар стыда сменяется иным теплом — смутным, трепетным и пугающе притягательным. Слёзы Фимки высохли, но его глаза по-прежнему блестели влажной искренностью. — Всё промок… — тихо, с какой-то детской жалостью к самому себе, произнёс Фима, показывая на свою мокрую от Колиной воды футболку и джинсы. Этот простой, бытовой комментарий разрядил невероятное напряжение. Коля фыркнул, потом рассмеялся — нервно, с облегчением. —Ну, так мы сейчас это исправим, — сказал он, и голос его звучал уже увереннее. — Давай снимай это. Вертер! Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проём показалась белобрысая голова андроида. —Да, хозяин? —Возьми вещи Фимилиона и высуши. Аккуратно. Королёв хмыкнул: дружеское прозвище "Фимилион", придуманное для него Колей, еще в школе, нравилось ему больше, чем полная форма его собственного: Ефим. Поэтому Фима не имел ничего против, когда Герасимов его так называл. Наоборот, было в этом "Фимилионе" что-то такое, своё, нежное, к чему пухлый парень всё время стремился. —Слушаюсь, — без тени удивления ответил Вертер, принимая из рук смущённого Фимки мокрую одежду. Его сенсоры скользнули по двум обнажённым телам, но не зафиксировали угрозы. Он молча удалился. Теперь они остались в ванной вдвоём. Совершенно голые. Стыдливости не было места — её вытеснила странная, трепетная близость. Фима старался не смотреть ниже пояса, а Коля, наоборот, с новым интересом разглядывал пухлое, никак не спортивное, но всё же крепкое, тело своего школьного друга, которого он раньше видел лишь в мешковатых спортивных костюмах. — Ну что, стоишь как столб, — снова засмеялся Коля, чувствуя, как возвращается его природная дерзость. Он схватил горсть пены и швырнул ею в Фиму. — Разделся — залезай! Пена шлёпнулась Фимке на грудь. Тот вздрогнул, а потом на его лице тоже появилась улыбка — робкая, счастливая. Он шагнул к ванне, и Коля протянул ему руку, помогая переступить высокий борт. Вода с шумом перелилась через край, заливая пол новыми ручьями. Они стояли друг напротив друга по колено в тёплой воде, вся их бывшая неловкость растворилась в этом детском, пенном безумии. Они начали дурачиться, как мальчишки: хлопали по воде ладонями, создавая волны, закидывали друг друга пушистыми хлопьями пены, смеялись до слёз, когда пена попадала в нос и в глаза. Коля, уже наученный Вертером, чувствовал себя увереннее. Он видел, как Фима постепенно расслабляется, как его движения становятся более плавными, а взгляд — более смелым. Игра постепенно меняла свой характер. Шлепки по воде сменились осторожными прикосновениями. Коля провёл рукой по Фиминой щеке, смывая с неё пену. Его пальцы скользнули по мокрой коже шеи, почувствовали частое, отрывистое биение пульса. Фима замер, перестав смеяться. Его глаза были полны вопроса и ожидания. Коля медленно, давая тому время отстраниться, приблизил своё лицо. Их губы встретились — неуверенно, несмело, совсем не так, как с Вертером. Это был не поцелуй искусного любовника, а поцелуй друга, который сам напуган тем, что делает. Он был солоноватым от капель воды и пены и бесконечно настоящим. Они разомкнулись, чтобы перевести дыхание. Фима дрожал, но уже не от холода. —Я… я не знаю, как это делать, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала прежняя неуверенность. —И я не знал, — честно признался Коля. — Никто не знает, пока не попробует. Давай… давай просто будем чувствовать. Он снова поцеловал Фимку, уже увереннее. Его руки скользнули по его мокрой спине, ощущая под пальцами напряжённые мышцы, лопатки, линию позвоночника. Фима ответил ему робкими, неловкими ласками, касаясь его плеч, груди, словно заново открывая для себя тело друга, которое всегда было рядом, но оставалось тайной. Они опустились в воду, которая теперь казалась им живой, частью их общего пространства. Пена тихо шипела вокруг, как будто одобряя происходящее. Они исследовали друг друга медленно, с трепетным любопытством. Коля, наученный Вертером, был нежным и внимательным учителем, а Фима — жаждущим, благодарным учеником. Его зажатость постепенно таяла, уступая место робкому, но искреннему желанию. Они не говорили ни слова. Все звуки, которые они издавали, — прерывистое дыхание, тихие вздохи, всплески воды — были красноречивее любых признаний. Они были двумя мальчишками, открывшими в тесной ванной комнате целую вселенную новых ощущений, где не было места ни прошлому, ни будущему, ни Вертеру, ни Алисе. Был только тёплый, пеный миг, полный доверия, нежности и щемящей, новой близости. А за дверью, неподвижно, стоял Вертер. Он держал в руках идеально высушенную и аккуратно сложенную одежду Фимилиона. Его процессор обрабатывал доносящиеся из-за двери звуки — уже не рыдания, а совсем другие. И в его программе, записанной пиратами и роботами с Шелезяки, не было алгоритмов для обработки такой ситуации. Он просто ждал команды хозяина. Ждал, чтобы служить. Как всегда.