Новый Калигула

Убежище Квартира Коли Герасимова стала для Фимки убежищем. Не просто местом, куда можно прийти в гости, а настоящим бункером, спасающим от удушья новой жизни. Днём Фима отрабатывал свою повинность в забегаловке с громким названием «Оазис», которую все завсегдатаи метко прозвали «Тошниловка». Воздух там был густым от сизого дыма «Явы» и перегара, а пол липким от чего-то неидентифицируемого. Работа барменом в таком месте была сродни бою без правил. Постоянные склоки с подвыпившими клиентами, у которых на языке легко вставали привычные в их кругу оскорбления, угрозы «решить вопрос по-пацански» из-за недолитой стопки или неправильного сдачи. Фима научился носить маску — фальшивую, покорную улыбку, за которой прятал всё: и страх, и унижение, и злость. Он держался за эту работу только потому, что иного выхода не видел. Параллельно он таскался на занятия в политех, лелея призрачную надежду вырваться из этого ада, получив какую-никакую, но «нормальную» специальность. И только переступив вечером порог Колиной квартиры, он мог, наконец, снять эту маску. Дверь закрывалась, и он прислонялся к ней спиной, зажмуриваясь, словно отсекая всё, что осталось снаружи. Его встречал ровный, безразличный голос Вертера: —Добрый вечер, Фима Королёв. Хозяин ожидает вас. Иногда Фима приходил уже «вмазанным» — не пьяным в стельку, а именно под лёгким, сглаживающим острые углы действием дешёвого портвейна или чего-покрепче. —Чтобы нервы успокоить, — бубнил он, снимая потрёпанную куртку и избегая смотреть Коле в глаза, словно извиняясь. Коля его понимал. Слишком хорошо понимал. Эйфория от публикации в «Скорпионе» быстро схлынула, сменившись горьким похмельем реальности. Книжечка его рассказа вышла — жалкая, на жёлтой, пахнущей кислым бумаге, с тонкой обложкой, которую мгновенно затрёпывали в киосках, выбрасывая в стопки с бульварным чтивом. Журнал, продержавшись ещё пару месяцев, трещал по швам и загибался, не выдержав дикости новых экономических условий. Подписка рухнула, киоскеры брать его отказывались — слишком дорого для читателя, озабоченного проблемой выживания. Мечты о литературном признании рассыпались в прах. Коля впал в тоску. Чёрную, липкую, беспросветную. Он тоже начал пить. Чаще и больше, чем Фима. Пил молча, уставившись в стену, пытаясь заглушить внутри себя голос, твердящий о тщетности всех его устремлений. Вертер иногда тихо приближался: —Хозяин, алкоголь наносит вред вашему организму. Позвольте предложить вам… —Отстань, Вертер. Молчать. Это приказ. —Слушаюсь, — робот замирал, и в его стеклянных глазах, казалось, мелькала тень чего-то, похожего на человеческую беспомощность. Его программа предписывала служить и оберегать, но приказ хозяина был превыше всего. Но стоило появиться Фиме, в квартире будто включали свет. Коля поднимал голову, в его потухших глазах вспыхивала искорка. Хмель словно выветривался, уступая место чему-то более важному. Они шли на кухню, скромно ужинали тем, что удалось купить Фимке по дороге, прикладывались к бутылке, но уже не чтобы забыться, а чтобы немного расслабиться, сбить остроту дня, не провалиться в беспамятство. А потом они уходили в спальню. Это был их ритуал, их таинство, их единственный доступный способ бегства из этого беспросветного мира. За закрытой дверью не было ни тошниловки, ни провалившегося журнала, ни унижений. Там было только тепло другого тела, доверительные прикосновения, прерывистое дыхание и тихие, сдавленные стоны, в которых тонули все дневные обиды и страхи. Вертер оставался в гостиной. Он молча убирал со стола, мыл посуду, раскладывал всё по местам. Его сверхчувствительный слух улавливал каждый звук из-за двери. Он анализировал их, сверяя с базой данных: стоны удовольствия, учащённое дыхание, скрип кровати. Физиологически хозяин получал удовольствие. Цель, прописанная в его основной программе, достигалась. Но достигалась не им. В его алгоритмах возникала странная ошибка, несоответствие. Он стоял в позе готовности, его системы работали в фоновом режиме, но его присутствие было не нужно. Он был стражем у двери в их личный рай. Механическим ангелом, охраняющим вход в Эдем, в который ему самому был закрыт доступ. И он просто ждал. Ждал команды. Ждал, когда хозяину снова потребуется его услуга. А пока — наблюдал. И молчал.