Новый Калигула

Рай для троих Однажды вечером,когда Фима, как обычно, приперся к Герасимову "под мухой", Коля сказал ему: · Наверное, мне тоже нужно найти что-то получше, чем сочинительство макулатуры, которая никому не нужна. Он в отчаянии швырнул на пол папку с листами А4 формата,где были отпечатаны на пишущей машинке главы его нового рассказа: "Блаженный остров" - о мальчике с нетрадиционной ориентацией, который подвергается издевкам со стороны ровесников, давлению семьи, которая пытается его "переделать" или "вылечить", и общества, угрожающему ему тюрьмой за "неправильную любовь". Главный герой наивно верит, что где-то, далеко-далеко в океане, есть тот самый "Блаженный остров", где люди могут быть такими, какими они есть, ни под кого не подстраиваясь, и любить тех, кто отвечает им взаимностью, без оглядки на чьё-либо мнение. Фима,прочитав несколько глав рассказа, признал гениальность задумки и несомненный талант Коли, как автора, но тут же заметил: · Это нигде не напечатают. Да ещё и статью тебе влепят, как твоему герою. · Какую статью? - недоуменно спросил Коля. - Мы ведь не в тоталитарной стране живём, демократия на дворе... · Ау, проснись! - Фима помахал рукой перед глазами Коли. - Какая, нафиг, демократия? Толпы болванов ходят на выборы и голосуют за один из сортов того самого дерьма - это, по-твоему, демократия? Можно поменять герб, флаг и гимн, позволить лохам играться в их лохотрон, но суть машины, перемалывающей всё и вся, называемой: "государство", от этого не изменится... Он тяжело вздохнул,на ходу снимая верхнюю одежду. Коля молчал, как пришибленной. Друг сказал жестокую правду, от которой никуда не денешься. И тут в комнату вошёл Вертер.Фимка уже стоял почти раздетый, в одних трусах-семейках, но увидев робота, искренне ему улыбнулся. Вертер тоже ответил улыбкой и дежурной дружеской фразой. Коля не сразу понял,о чём спросил его друг, поэтому Фиме пришлось переспросить: · А можно втроём? · Что втроём? - Колина голова гудела и он туго соображал. · Ну, я, ты и Вертер. Я читал... - Фима запнулся: - ...в общем, в одной сексуально озабоченной газете, что так тоже можно. И людям, таким, как мы, это очень даже нравится. Может, попробуем? Если Вертер не против? · Я не против. Ха-ха-ха. - Не дав хозяину сообразить, что к чему, ответил андроид, улыбаясь. В его стеклянных глазах сверкнули озорные огоньки. Коля замер, пытаясь пропустить через алкогольный туман в голове слова Фимки. «Втроём. Я, ты и Вертер». Мысль была настолько чужой и неожиданной, что сначала вызвала лишь глупую ухмылку. Но он видел серьёзное, почти умоляющее выражение на лице друга. Видел, как тот смущённо переминается с ноги на ногу, ожидая ответа. А потом он посмотрел на Вертера. Робот стоял в своей классической позе готовности, но в его улыбке и в тех самых «озорных огоньках», что зажглись в стеклянных глазах, было нечто новое. Не просто исполнение программы, а какая-то тень любопытства, согласия, даже поощрения. Мысли Коли прояснились с неестественной скоростью. Почему бы и нет? Это же Вертер. Его Вертер. Его собственность, его инструмент, его… часть этого странного мира, который они с Фимкой построили в четырёх стенах этой квартиры. Если Фиме этого хочется… если ему это может доставить удовольствие… — А… а ты сможешь? — нелепо выдохнул он, обращаясь к андроиду. — Моя задача — доставлять вам удовольствие, хозяин, — без тени смущения ответил Вертер. — Всегда и любым способом. Если участие Фимы Королёва является частью вашего желания, то я готов к взаимодействию. Ха-ха-ха. Его смех на этот раз не звучал механически. В нём слышалась какая-то тёплая, обволакивающая готовность. Коля медленно кивнул. Сердце застучало чаще, но это был не страх, а предвкушение чего-то нового, доселе невиданного. — Ладно, — хрипло сказал он. — Попробуем. Решение было принято. Фима облегчённо выдохнул, и его лицо расплылось в счастливой, немного пьяной улыбке. Он первым шагнул к Вертеру и робко, почти с благоговением, прикоснулся к его груди. Кожа андроида была тёплой, почти живой на ощупь. — Он… тёплый, — с удивлением прошептал Фима. — Тепловые элементы имитируют жизненное тепло, — пояснил Вертер и сам положил свою идеальную ладонь на Фимино плечо. Тот вздрогнул от прикосновения и закрыл глаза. Коля наблюдал за этой сценой, и странное чувство — смесь ревности, любопытства и возбуждения — сковало ему горло. Он видел, как его неуклюжий, забитый жизнью друг расцветает под вниманием этого идеального создания. Вертер действовал с присущим ему мастерством: его движения были плавными, уверенными, он вёл Фиму, мягко направляя его, считывая малейшие реакции его тела. Потом Вертер повернулся к Коле. Его глаза встретились с глазами хозяина. —Хозяин, — мягко произнёс он. — Разрешите мне позаботиться о вас обоих. И это «обоих» прозвучало как магия. Оно связало их всех троих в одно целое. Коля кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Вертер оказался гениальным режиссёром. Он не был просто участником, он был проводником, катализатором. Он касался то Коли, то Фимки, и его прикосновения заставляли их касаться друг друга, усиливая ощущения в геометрической прогрессии. Он шептал Коле на ухо слова одобрения, когда тот, наконец, полностью принял и понял идею, и в то же время своими ласками доводил Фиму до состояния блаженного, беспомощного трепета. Это было не просто механическое соединение тел. Это был странный, сюрреалистичный танец, где ведущим был робот, а ведомыми — два живых, трепетных, нуждающихся в любви и принятии человека. Вертер стирал границы, растворял последние остатки стыда и неуверенности. Он был тем связующим звеном, тем самым «Блаженным островом» из Колиного рассказа, который они нашли не в океане, а здесь, в этой комнате, среди разбросанных рукописей и пустых бутылок. Коля смотрел на Фиму, который, забыв все свои дневные унижения, сейчас стонал от наслаждения, и чувствовал, как что-то щёлкает внутри него. Это была не просто похоть. Это было что-то большее. Глубже. Это было полное, абсолютное принятие. И себя, и друга, и этого странного железного ангела-хранителя их маленького, хрупкого рая. И когда волна нахлынула, смывая всё — и боль, и страх, и отчаяние — Коля понял, что Фима был прав. Государство, законы, тупые рожи из «Тошниловки» — всё это осталось где-то там, снаружи. А здесь, втроём, они были свободны. Они были на своём острове.