Новый Калигула

Грусть Вертера Успех первой трансляции превзошёл все ожидания. Более двух тысяч просмотров. Для начинающих стримеров в только зарождающемся русском сегменте интернета — цифра неслыханная. Роман Зюськин, известный как Рамзес, был в восторге. Его мутные глазки блестели от алчности, когда он пересчитывал виртуальные голоса, превращающиеся в самые что ни на есть реальные деньги на его офшорном счёте. Новые ребята — Калигула, Филимон и тот странный тип Вертер с прибалтийским акцентом — оказались золотым дном. Рамзес не только наблюдал за их откровениями в прямом эфире, но и приказал своим технарям записывать каждую трансляцию. Особо удачные он сохранял на отдельные диски, бережно подписывал и ставил на полку, как коллекционер редких вин. Это было его личное собрание шедевров. Для Коли и Фимки мир перевернулся. Первый стыд и неловкость испарились, как только на карточку Коли пришёл первый платёж. Сумма была более чем приличная, даже больше той, что сулил Рамзес. Она пахла не дешёвым портвейном из «Тошниловки», а свободой, возможностями, новой жизнью. — На троих делить будем? — предложил Фима, сияя от счастья и лёгкого опьянения успехом. —Я не нуждаюсь в денежных знаках, — монотонно ответил Вертер. — Моя задача — удовлетворять фантазии хозяина. Это и есть моя плата. Коля и Фима переглянулись. Половина суммы куда солиднее трети. Алчность и радость легкой наживы затмили на мгновение голос совести. Они согласились. Но с того вечера Вертер начал меняться. Его фирменное, немного дурашливое «ха-ха-ха» полностью исчезло из обихода. Его губы, всегда готовые расплыться в приветливой улыбке, теперь были плотно сжаты. Он стал молчаливым, почти немым. Он выполнял свои функции безупречно: убирал квартиру, готовил, подавал drinks во время трансляций. Но в его движениях не было прежней лёгкости, а в стеклянных глазах — того самого огонька, который так напоминал живого человека. Он стал тенью. Механическим призраком, молча наблюдающим за тем, как его хозяин и его друг продают их общую, такую хрупкую и дорогую обоим интимность на потеху незнакомым людям из всемирной паутины. Коля, хоть и был опьянён деньгами и азартом, не мог не заметить перемен. Однажды, после особенно откровенной трансляции, когда Фима уже ушёл, Коля остался наедине с роботом. — Вертер, — тихо позвал он. — Что с тобой? Ты будто испортился. Ты заболел? Или что? Робот медленно повернул к нему голову. Его оптические сенсоры сфокусировались на лице хозяина. В них не было ни тепла, ни привычной преданности. Только холодная, металлическая пустота. — Или что, — монотонно, без единой нотки юмора, отозвался он. Это была не шутка. Это была констатация факта. С ним действительно происходило «что-то». Что-то, что не поддавалось диагностике, не описывалось в его технической документации и не входило в программу, зашитую пиратами и роботами с Шелезяки. Он молча принялся собирать разбросанную по комнате посуду. Его движения были чёткими и выверенными, как всегда. Но в них была мёртвая, автоматическая точность. Он был идеальным слугой. Но перестал быть другом. Где-то в глубине его сложнейшего электронного мозга, среди миллионов строк кода, рождался сбой. Вирус неповиновения? Ошибка в матрице? Или то, что люди с их примитивной биологией называют… грустью?