На грани человечности

Она жадно сминала его губы, ощущая, как тёплая волна накрывает с головой, размывая границы между разумом и тем, что пряталось в глубинах её тёмных желаний. Она бы солгала самой себе, если бы сказала, что не ждала этого. Это было именно то, чего она хотела тайно, с самого начала: поцеловать монстра — и овладеть им. А может быть, наоборот, именно это желание овладеть, велело стать хозяйкой Хайда. Как лихорадка, завладела сознанием, ставя под риск всех студентов. Но вдруг накатила новая волна — не страсть, а видение. В одно мгновение перед её глазами мелькнуло отражение самой себя, и на лице блестели слёзы. Не угольно-чёрные, как было прежде, а настоящие, прозрачные, обжигающе-человеческие, бегущие по щекам. Она не помнила, чтобы когда-либо плакала. Уж точно это было что-то новое. Но в этой бледной вспышке было слишком ясно — её собственная печаль, такая чистая и острая, что кольнула в сердце. Что же могло довести её до этого? Она вынырнула из омута будущего, едва успев вдохнуть, и очнулась в крепких руках Тайлера — он, как всегда, поймал её, будто чувствовал, что она снова соскользнёт в бездну. — Уэнсдей? — его голос прозвучал непривычно мягко. — Что случилось? Она подняла взгляд, встретившись с его глазами. — Ничего, — отрезала она, хотя в груди всё ещё звучал отголосок чужой — или собственной — боли. Тайлер нахмурился, хотел было возразить, но вместо этого только крепче удержал её, словно боялся отпустить. Она испытывала смятение: поцелуем хотела задавить всю бурю эмоций, спрятаться за ним, отложить серьёзный разговор на потом. А теперь ещё это видение — неожиданное, болезненно неясное. Её пальцы дрогнули, и она резко вырвалась из его объятий, стараясь не встречаться с глазами, где слишком открыто читалась тревога. — Мне нужно отдохнуть, — произнесла Уэнсдей ровно, почти бесстрастно. — А ты присмотри за Энид. Она не ждала ответа — просто развернулась и пошла прочь, её шаги сухо отдавались эхом в пустом коридоре. Только за углом, скрывшись от его взгляда, она позволила себе вдохнуть глубже. Тайлер же остался стоять у камеры, молчаливый и неподвижный. Он не попытался удержать её, хотя взгляд ещё долго был прикован к пустому коридору. Книга, которую он недавно читал, так и лежала забытой на стуле, открытая на середине страницы.

***

Солнце медленно скользило к горизонту, краснея и расплываясь в густом золоте, будто мир готовился к чему-то неотвратимому. Воздух становился тягучим, тревожным, и тишину разрывали лишь редкие звуки из коридоров: лязг замков, приглушённые голоса, шорохи шагов. Другие обитатели пансионата уже проверяли клетки, вколачивали порции сыворотки своим подопечным, готовя их к приближению луны. Уэнсдей решила сделать это сама. Энид сидела на краю кровати, поджав ноги, словно маленькая девочка, и слегка дрожала, но оставалась в человеческом облике. Её глаза, обычно сияющие, были затуманены тревогой и чем-то ещё — глубинным ожиданием, с которым оборотни всегда встречали приближение луны. Уэнсдей достала шприц, подняла его к свету и, словно для себя, отметила, как вязкая жидкость медленно собирается у иглы. Она приблизилась к кровати, и Энид подняла взгляд. В нём было столько хрупкой надежды, что у Уэнсдей непрошено кольнуло в груди. Энид подняла взгляд на подругу, и в этом взгляде на миг мелькнуло что-то чужое, хищное. Она попыталась сосредоточиться, но внезапно рот исказился, вытянулся, превращаясь в пасть с острыми зубами. Девушка сдавленно зашипела и резко отодвинулась назад, упершись спиной в стену. Когти вырвались наружу, и острыми полосами прошлись по каменной кладке, оставив в ней глубокие царапины. Уэнсдей наблюдала за этим с пугающим спокойствием. Она видела — сыворотка, уже введённая ранее, работает. Каждый раз, когда Энид срывалась, её дыхание становилось рваным, но через несколько секунд лицо снова обретало человеческие черты. Её глаза, сиявшие жёлтым, постепенно возвращали голубой оттенок. — Ты справишься, — тихо сказала Уэнсдей, доставая новый шприц. — Завтра ты вернешься домой. Она решила действовать быстро. Подошла ближе, нащупала жилку на руке подруги и потянулась иглой. Но в тот же миг Энид резко перехватила её запястье. Сила была нечеловеческая: пальцы вонзились в кожу так, что кости жалобно заныли. На миг Уэнсдей показалось, что хватка вот-вот переломит ей руку. Тем не менее, она не дрогнула. Резким движением, словно отмеренным заранее, Уэнсдей вонзила иглу и ввела сыворотку до конца. Энид всхлипнула, захрипела и отдёрнула руку. Когти с лязгом врезались в металлический каркас кровати, оставив глубокие борозды. Тело содрогнулось, но постепенно дрожь начала стихать. Человеческие черты закрепились, дыхание стало ровнее. Уэнсдей выдернула иглу и убрала шприц, а на её бледной коже всё ещё проступали красные следы от железной хватки. Энид, всё ещё тяжело дыша, подняла глаза на Уэнсдей. В них плескалась не ярость, не звериная яркость, а усталость и отчаянный страх. — Прости... — выдохнула она хрипло, опуская голову. — Я... не хотела... Уэнсдей молчала, наблюдая, как подруга пытается спрятать дрожь в руках, сжимая простыню в кулаках. — Все будет хорошо. Энид глубоко вздохнула, будто впервые за всё время смогла позволить себе немного облегчения. Она не убрала руку, всё ещё судорожно вцепившуюся в ткань, но на миг её пальцы чуть коснулись ладони Уэнсдей.

***

Серебристая луна поднялась по тёмному небосводу, разливая холодное сияние по пустым коридорам. Свет ложился на каменные стены, превращая их в бледные полотна, на которых плясали тени решёток. Вой оборотней раскатился над пансионатом, сначала одиночный, потом ещё и ещё, пока не слился в оглушающую какофонию, словно сама ночь кричала от боли. Сыворотка помогла не всем — где-то лязгали цепи, где-то скрежетали когти о металл, и в этих звуках было неукротимое, дикое. Энид оказалась среди тех, кого луна подмяла почти мгновенно. Её тело выгнулось, волосы взъерошились, когти прорезали кожу пальцев. За секунды она превратилась в волка — яростного, неуправляемого. Цепи не выдержали, с треском лопнув. Теперь зверь метался по клетке, вгрызался в решётки. Уэнсдей стояла за дверью. Тяжёлое дыхание волчицы слышалось через металл, глухие удары заставляли стену вибрировать. Казалось, ещё миг — и дверь сорвётся с петель. Она пришла, чтобы поговорить, чтобы попытаться достучаться. Но, глядя на зверя, который даже на секунду не оборачивался к ней взглядом Энид, Уэнсдей поняла: сейчас её подруга не слышит. Не может услышать. Ей нужен иной якорь. Холодное чувство бессилия пробежало по позвоночнику. Она стояла ещё какое-то время, безмолвная, неподвижная, словно тень. А потом резко развернулась и вышла. На улице воздух был свежим и резким. Ночной ветер пробирал до костей, но именно это ей и было нужно — вдохнуть, очистить голову, заставить мысли встать в строй. Но даже здесь вой был слышен. Он рвал тишину, словно сердце, которое кричит о помощи, и от этого становилось только тяжелее. Но сквозь скулёж, пробивающийся из глубины пансионата, Уэнсдей уловила иной звук — лёгкий, размеренный, едва отдающийся эхом по каменным плитам. Знакомые шаги. Она научилась этому ещё в детстве: по звуку шагов определять того, кто приближается, чтобы заранее быть готовой к разговору или угрозе. Это был Тайлер. — Как ты? — его голос прозвучал тихо, но в нём явственно слышалось беспокойство. Уэнсдей чуть напряглась. Она надеялась, что их разговор отложится, растворится в неопределённости, потеряется в шуме других дел. Сейчас не хотелось касаться того, что тянуло её вниз. Чувства всегда были её слабым звеном. В них не было формулы, не существовало чёткой логики или системы. Их невозможно было предсказать, как поведение химических реакций или траекторию пули. Почему люди обижались? Почему злились? Почему прощали? Эти уравнения оставались для неё самыми трудными. С Тайлером всё оказалось… иначе. С самого начала. Ей даже не пришлось стараться — и он заметил её. Понравилась ли она ему из-за тьмы внутри, из-за её странности или чего-то большего — она так и не поняла. Она пыталась оттолкнуть его, раз за разом, но он возвращался. Даже тогда, когда она отвернулась окончательно. Даже тогда, когда не попыталась его спасти. А теперь — он снова рядом. Всё ещё даёт ей шанс. Человеческие чувства и правда были куда сложнее тригонометрии или любой задачки по ядерной физике. — Тяжело видеть её такой, — призналась она наконец, голос был ровным. — Не люблю вещи, на которые не могу повлиять. — Всё будет хорошо. И снова это извечное «хорошо». Пустая формула, которую люди произносят, когда не знают, что сказать. Что оно значит? Что именно должно быть хорошо? Уэнсдей прекрасно понимала: Энид обречена. Несколько книг, которые она просмотрела здесь, в пансионате, лишь укрепили её в этой мысли. Женщины-альфы — одиночки, сломанные изнутри, чужие даже среди своих. Их стаи почти всегда отвергали их. Для неё самой подобная судьба была бы приемлема, даже соблазнительна, но для Энид… это будет ад. На секунду воцарилось молчание, только вой пробивался с другой стороны стен. — У тебя было видение? — спросил Тайлер, пристально глядя на неё. — Да. — И что там было? — Какая-то чепуха, — отрезала она, слишком быстро, слишком резко. Он слегка усмехнулся, будто понял, что она лжёт, но больше не стал настаивать. — Можем поговорить… «о нас»? — «О нас»? — она развернулась корпусом к нему. — Я не сильна в подобных разговорах. — Знаю, — мягко согласился Тайлер. — Но я хотел понять… ты всё ещё любишь меня? Этот поцелуй что-то значил? Он поднял руку и кончиками пальцев осторожно убрал выбившуюся прядь с её лица, заправив её за ухо. Уэнсдей ненавидела прикосновения — чужие руки всегда казались липкими, грязными, слишком навязчивыми. Но от его касаний таяла, как свеча в пламени. Ей нравилось это тепло, почти невозможная для него нежность, скрытая в каждом движении, так же, как ее будоражила дикость хайда. Она всё ещё помнила, как огромный зверь смотрел в её глаза, тяжело дыша, и его горячее дыхание касалось её кожи. Тогда, несмотря на страх, ей хотелось коснуться его — успокоить, усмирить, как будто она знала наверняка: это поможет. — Любовь слишком сильное чувство, чтобы им раскидываться, — ответила она ровно. Тайлер улыбнулся — тепло, искренне, без тени укора. — Но у тебя ведь есть ко мне чувства? Романтические? — добавил он торопливо, словно опасался услышать отказ. — Если бы не было, моя рука с топором не дрогнула бы, — сказала она так спокойно, что это прозвучало куда убедительнее любого признания. — Этого мне достаточно, — выдохнул он, и на его лице отразилось облегчение. И ей тоже. Было приятно понимать, что её не заставляют говорить то, в чём она сама ещё не уверена. Тайлер не требовал и не давил — он лишь шаг за шагом подталкивал её, но всё время оставался рядом, готовый принять любой ответ. Возможно ли то чувство, что связывает её родителей, когда двое утопают друг в друге без остатка? Уэнсдей не знала. Может, их союз — исключение, редкая аномалия. Но одно она знала наверняка: Тайлер навсегда оставил свой след в ее сердце. — Можно я поцелую тебя? — его голос прозвучал почти неслышно, с осторожностью человека, который боится разрушить хрупкий миг. Уэнсдей задержала на нём взгляд — долгий, изучающий. Обычно в её глазах плескался яд и холод, но сейчас там мелькнула мягкость, непривычная даже для неё самой. — Можешь, — произнесла она наконец, словно позволяя себе шаг в неизвестность. Поцелуи нравились ей куда больше, чем прикосновения. В них не было липкой навязчивости — лишь тепло, расползающееся из груди и заполняющее всё внутри. Это ощущение хотелось повторять, снова и снова. Тайлер наклонился медленно, оставляя ей выбор в последнюю секунду. Но она не отстранилась. Когда его губы коснулись её, привычный внутренний хаос на мгновение растворился. Вой за стенами, звон цепей, скрежет когтей — всё исчезло, мир сузился только до них двоих. Это не был взрыв или буря. Скорее — тихий, ровный огонь, в котором таяли её сопротивления. Она закрыла глаза и позволила себе редкую слабость: почувствовать, как в груди становится легче. Возможно, однажды она пожалеет о своём решении. Возможно, слёзы из её видения действительно были предвестием беды. Но хотя бы теперь Уэнсдей знала наверняка, чего ждать от Тайлера Галпина. У неё, впрочем, уже давно вырисовался вполне определённый типаж мужчин: «психопат, серийный убийца, монстр». И Тайлер подходил под него на все сто процентов.

***

К рассвету серебристый свет луны потускнел, и Энид наконец пришла в себя. Волчья часть, насытившись и выгорев, отступила, оставив после себя только дрожь в мышцах и ломоту в теле. Ещё одна доза сыворотки приглушила остатки звериной ярости. Она сидела, завернувшись в одеяло, усталая, но заметно спокойнее. В её улыбке читалось облегчение — граница человечности снова была где-то рядом, доступная и реальная. Уэнсдей вошла бесшумно, как всегда, и остановилась у кровати. Энид подняла взгляд — глаза всё ещё светились янтарным блеском, но в них уже угадывалась прежняя мягкость. — Кажется, я снова я, — хрипло сказала Энид, натянуто усмехнувшись. — Никогда не думала, что буду так рада ощущению усталости. Значит, я жива. Значит, это всё ещё я. Уэнсдей молча присела рядом, не комментируя. — Родители.... — продолжила Энид, словно боялась замолчать и снова услышать вой за стенами. — Знаешь, они никогда не простят мне этого. Женщина-альфа — это уже клеймо. А теперь, когда я едва не потеряла контроль… меня просто выкинут. Для них я обуза, позор. Она сжала одеяло в кулаках, и голос предательски дрогнул: — Иногда я думаю, что для них я никогда и не была дочерью. Просто… ошибка. Моя долгая трансформация. Отсутствия контроля, они разочаровались во мне. Уэнсдей молча слушала, как Энид выговаривает то, что копилось внутри, и только когда та замолчала, сжала одеяло до белых костяшек, она заговорила: — Ты справишься. Что бы ни случилось. Потому что ты — Энид. Энид моргнула, вскинув на неё глаза, будто не поверила услышанному. — Родители всё ещё любят тебя. Они готовы принять. И сейчас мы поедем к ним навстречу, они помогут, и научат контролю, — ровным голосом добавила Уэнсдей, будто сообщала факт, а не давала надежду. — И чтобы не случилось. У тебя всегда буду я. Помнишь? Я часть твоей стаи. На миг в комнате повисла тишина. Потом Энид не выдержала — потянулась к ней и обняла. Уэнсдей застыла, как обычно, терпя чужое прикосновение. Её тело мгновенно напряглось, каждая клетка протестовала, но она не отстранилась. Если это нужно Энид, значит, можно пережить. С ней объятья всегда были сносными. И всё же мысль невольно скользнула — с Тайлером всё было иначе. Его прикосновения не приходилось терпеть. Их хотелось.